<<
>>

Кто умнее – зрители или эксперты?

Правы ли зрители и читатели, настолько не доверяя никому? Мне, как профессионалу в своей области, мой инстинкт подсказывает верить тому, что журналисты, как профессионалы, знают, что они делают.

В целом я доверяю репортажам и статьям большинства журналистов. Я также верю, что редакторы и продюсеры, которые наняли их, тоже знают, что они делают. Но у меня, как у всех остальных, нет журналистского образования, также как нет профессиональных знаний о большинстве тех предметов, о которых я читаю.

Вопрос о компетентности возникает, когда и журналисту не хватает этих профессиональных знаний. Журналисты, вне всяких сомнений, могут быть экспертами. Некоторые иностранные корреспонденты бегло говорят на языке того региона, где они работают, и обладают глубокими знаниями других культур. Некоторые научные репортеры сами являются учеными или получили соответствующее образование. Есть репортеры на Капитолийском холме, которые способны объяснить тонкости законодательного процесса лучше некоторых членов Конгресса.

Но при этом есть журналисты, которые считают, что в секторе Газа есть мост, или что Ивлин Во – женщина. Подобная ограниченность объясняется не тем, что журналистика привлекает необразованных людей, а тем, что в эпоху, когда все вокруг – журналистика и каждый человек – журналист, стандарты неизбежно рушатся. Профессия, в которой прежде существовали хоть какие-то барьеры, теперь широко открыта для всех желающих. Тех же самых результатов можно было бы ожидать, если бы в медицину, охрану правопорядка, авиацию или археологию свободно допускались бы все желающие.

В какой-то степени происходящее объясняется уходом в академические сферы того, что когда-то было ремеслом. Вместо полноценного профессионального обучения и подготовки к будущей карьере, что включает в себя, в том числе, написание некрологов и освещение скучных городских совещаний, журналистика и коммуникативные науки стали теперь просто профилирующими предметами в высших учебных заведениях.

Эти факультеты и программы массово готовят молодых людей, обладающих ограниченными знаниями в тех предметах, что они изучали. Они имеют лишь общие представления о структуре предмета, но не владеют особенностями или нормами своей профессии. Многие из них, со школы приученные глубокомысленно высказываться в постах, не понимают разницы между «журналистикой» и «блогерством».

Тем временем ветеранов журналистики вытесняют из отделов новостей, чтобы освободить место для молодых – тех, которые знают, как получать клики. Вот как описывал это журналист старейшего журнала The Nation Дейл Мэхеридж в 2016 году.

«Журналистика старой школы была ремеслом, и журналисты старой закалки считают сегодняшнюю моду на индивидуальность в журналистике: написание большого количества постов, агрегирование чужого материала, постоянное присутствие в социальных сетях, – совершенно чуждым явлением. А руководство разделяет новые взгляды. Редактор одного крупного национального издания – ему самому уже далеко за 40 – откровенно поделился со мной, что он неохотно берет на работу возрастных журналистов, потому что «у них старый менталитет, они привыкли к тому, что нужно выдавать один материал в неделю», и не хотят пользоваться социальными сетями»{87}.

Фиксация рынка на форме, а не на содержании, жажда скорости и модные веяния в университетском образовании – вот триада, создающая неверно информированную публику. И нет ничего удивительного в том, что такие опытные профессионалы, как Джоэл Энджел – писатель и бывший журналист New York Times и Los Angeles Times – горько сетуют на то, что в Америке все гораздо лучше работало, «когда журналистами были репортеры, которые зачастую едва заканчивали школу».

Неопытные сегодняшние журналисты могут заметно повлиять на качество информации, доступной внушительному количеству людей, получающих новости главным образом через социальные сети. Так, например, Facebook использует новостных кураторов, задача которых – определить, какие новости появятся в ленте подписчиков.

Согласно статье, опубликованной в 2016 году на сайте Gizmodo.com, Facebook относился к этим репортерам, как к малозначительным внештатным сотрудникам, тем не менее предоставляя им широкие полномочия в новостном сегменте.

«Актуальный новостной сегмент [в Facebook] возглавляют люди в возрасте 20–30 лет, большинство которых выпускники Лиги плюща и частных школ с Восточного побережья, вроде Колумбийского и Нью-Йоркского университетов. Прежде они работали в таких новостных медиа, как New York Daily News, Bloomberg, MSNBC и The Guardian. Часть прежних кураторов оставили работу в Facebook ради более престижных мест, включая New Yorker, Mashable и Sky Sports.

По словам бывших сотрудников, которые дали интервью сайту Gizmodo, эта маленькая группа обладала полномочиями выбирать, какие истории ставить в ленту новостей, и, что более важно, с каких новостных сайтов брать темы. «Мы выбираем то, что популярно», – сказал один из опрошенных. «У нас не существовало определенного стандарта, что считается новостями, а что – нет. Это решал новостной куратор»{88}. Очевидный вывод в данной ситуации – на Facebook нельзя полагаться, как на новостной источник. Но миллионы людей это делают, так же, как многие доверяют Twitter, который сам экспериментирует с правилами смены того, что появляется у пользователя на экране.

Если быть до конца объективным к этим молодым репортерам, следует отметить, что зачастую они поставлены в непростую ситуацию, что объясняется самой природой рынка. Как сообщил мне журналист Slate.com, Уилл Сейлтен, подготовка сложного материала требует гораздо больше времени, в отличие от того, что выдает простое кликанье. Сейлтен потратил год на изучение пищевой безопасности генетически модифицированных организмов (ГМО) – история, которая могла бы побить даже споры о вакцинации в номинации «триумф невежества над наукой»{89}. «Нельзя заставить молодого человека разобраться в данном вопросе в тех временных рамках, которые предоставляются ему в настоящее время», – сказал Сейлтен после того, как его материал, разнесший в пух и прах всю лженауку, стоящую за неприятием ГМО, появился на сайте Slate.

Подобного рода материалы требуют не только времени, но и желания заниматься поиском и концентрироваться на скучных деталях. Как выразился Сейлтен, «нужно иметь железную волю, чтобы продолжать настойчиво изучать такую тему, как ГМО, которая очень специфична и скучна, когда ты погружаешься в нее глубоко. К тому же она чревата бурными эмоциями, так как способна задеть те или иные политические интересы».

Фиксация рынка на форме, а не на содержании, жажда скорости и модные веяния в университетском образовании – вот триада, создающая неверно информированную публику.

Иногда ошибки бывают тривиальными и забавными. Например, в случае с липовым материалом о том, что «шоколад помогает сбрасывать вес», обманщики никогда не думали, что зайдут так далеко. Они предполагали, что «когда репортеры, не имеющие ученых степеней», обратятся за консультацией к настоящим ученым, то сразу обнаружат, что все это липовое исследование «до смешного зыбко». Но они ошибались: никто не попытался проверить эту версию, справившись о ней у профессионалов. «Главное, – как заметили позднее мошенники, – спекулировать на невероятной журналистской лени. Если ты выложишь материал как есть, то увидишь, что в медиа он появляется почти в том же виде, как ты его написал. На самом деле, так все и происходит, потому что многие репортеры просто копировали и выкладывали наш текст»{90}.

Глупая история о шоколаде, как удачном средстве для похудения, не принесет вреда большому числу людей. (Любителям шоколада не нужны научные доводы, чтобы им наслаждаться.) Но когда материал касается более серьезных вопросов, журналисты, которые теряются в теме или идут на поводу у своих идеологических предубеждений, могут больше запутать, чем разъяснить данный вопрос. Несколько лет назад журналист Джошуа Фауст целиком посвятил себя практике «внедрения» журналистов в среду военных, служащих за рубежом, породив иллюзию опыта у тех репортеров, которые на самом деле слабо представляли, где они находятся.

«Слишком много корреспондентов ничего не знают о тех местах, о которых они собираются писать – Грузия это или Афганистан.

Материалы отмечены закритическим уровнем невежества относительно базовых фактов и понятий (один репортер-фрилансер, работавший в Грузии, рассказывал мне, что штатные репортеры спрашивали у военных: «Где находится Абхазия?») Личный опыт подсказывает мне, что подобная ситуация в целом наблюдается и в Афганистане.

«Эта командировка – только на неделю, – наверняка рассуждает такой корреспондент, – поэтому нечего перетруждаться – научусь всему по ходу дела»{91}.

Не обладая фундаментальными знаниями, молодые журналисты вынуждены прибегать к тем знаниям в области журналистики, которые они получили в колледже. Так, по словам Джоэла Энджела, происходит «процесс обезличивания», «обеспечивая единообразие» и поставляя молодых журналистов, которые выходят из колледжа, «видящие только то, во что верят[35]».

Подобное откровенное невежество или даже профессиональная некомпетентность могут нанести тяжелый вред отдельным людям и целым сообществам. Так, в 2014 году авторитет журнала Rolling Stone заметно пострадал от грубейшей журналистской ошибки в репортаже, посвященном теперь уже печально известной истории о групповом изнасиловании в университете Виргинии. Журналистка, вознамерившаяся отыскать историю о сексуальном преступлении в элитном американском кампусе, нашла такую. Ее редакторы опубликовали материал, преподнеся его в гротесковом виде. Однако вся эта история быстро вскрылась и оказалась уткой. Результатом стала катастрофа в виде судебных исков и разрушенных репутаций.

Rolling Stone в итоге поместил опровержение и попросил Высшую школу журналистики Колумбийского университета провести свое расследование. Оно пришло к выводу, что репортер Сабрина Эрдели и ее редактора нарушили основополагающие правила журналистики – и все ради истории, которая, очевидно, была слишком хороша, чтобы ее перепроверять{92}. Судебное разбирательство тянулось еще несколько лет, и одна из упомянутых в материале преподавательниц университета – видимо, в первый раз не отреагировавшая на историю с изнасилованием, – подала против Rolling Stone иск о распространении порочащих сведений и выиграла его.

Частично материал основывался на исследованиях, в которых утверждается, что одна из четырех (иногда сообщается, что одна из пяти) женщин в американских колледжах и университетах подвергается сексуальному насилию. Подобные утверждения сделали возможным появление фальшивки в журнале Rolling Stone, когда сама подобная статистика и те исследования, на которой они основаны, должны бы вызвать тревогу.

Как написала журналистка Slate Эмили Йоффе в 2014 году: «Одна изнасилованная студентка из четырех означает, что в американских колледжах насилуют с той же частотой, что и в Конго, где насилие используется в качестве орудия войны»{93}. Еще в одном исследовании, на которое опиралась журналистка в своем жутком материале, оказались включены «пожилые мужчины, преподававшие в колледже», в возрасте семидесяти лет. На самом деле, они были старше двадцати шести лет, и никто из них не жил на территории кампуса. Но это не важно: отсутствие верной статистики стало теперь уже, скорее, девизом, чем фактом. И любой, кто будет спорить по этому поводу, вполне понятно скажет, что «он видел это в новостях».

В том же духе, что и статистические данные об «одной из четырех женщин», звучит распространенное ныне в американских медиа утверждение о том, что американские ветераны войн все чаще совершают самоубийства из-за стресса, который они получили в ходе двух крупных войн. Фраза «двадцать два человека в день» – означает, что двадцать два ветерана кончают жизнь самоубийством каждые двадцать четыре часа – стала мантрой как ветеранских организаций, так и разных антивоенных объединений. Множественные истории об «эпидемии» таких самоубийств стали появляться в электронных и печатных СМИ, начиная с 2013 года. Данные материалы сопровождались броскими заголовками и фотографиями молодых мужчин и женщин в военной форме, совершивших суицид. Подтекст данных историй был очевиден: продолжительная боевая служба заставляет американских солдат кончать жизнь самоубийством, а бездушному правительству на это наплевать.

Когда я впервые увидел данные статистики, то у меня возник интерес к тому, как проводятся данные исследования. Я каждый день сотрудничаю с военнослужащими, многие из которых участвовали в бою. Я также являюсь сертифицированным консультантом в сфере предотвращения случаев суицида, так как в молодости недолгое время занимался волонтерской работой. А когда у тебя есть хотя бы минимальный опыт в этой области, ты естественно переживаешь за людей. К тому же, работая с военнослужащими, я волновался за своих студентов и друзей; а как социолога меня также тревожила статистическая составляющая спора, которая вызывала большие сомнения.

К сожалению, медиа здесь были мне не помощником. На самом деле они являлись фундаментальной частью всей проблемы. Надо признать, что действительно в двадцать первом веке ветераны войн кончают жизнь самоубийством чаще, чем в прежние времена. Но при этом и все остальные люди стали убивать себя чаще по причинам, о которых эпидемиологи продолжают спорить, а ветераны войн – это часть целого. Еще больше запутывает ситуацию то, что в эти исследования включали всех людей любого возраста, кто когда-либо служил в армии в любых званиях, от военнослужащих запаса до участников продолжительных боевых действий. Другими словами, молодой человек, только что вернувшийся домой из зоны боевых действий, и человек средних лет, который служил в рядах местной национальной гвардии лет тридцать назад, оба автоматически становились частью новой «эпидемии», если в какой-то момент своей жизни они совершали суицид.

Попавшее под шквал критики Министерство по делам ветеранов США – и без того не самое популярное учреждение в Америке – тщетно пыталось внести уточнение, что согласно масштабному исследованию, проведенному в 2012 году, случаи самоубийств среди ветеранов войн не стали чаще за период с 1999 года. New York Times сразу же отреагировала на это исследование статьей под заголовком «В США участились случаи самоубийств. Ветеранов войн в этом печальном списке меньше всех». Заголовок материала в Washington Post имел противоположный смысл: «Исследование, проведенное Ассоциацией ветеранов, говорит о том, что ветераны войн стали чаще кончать жизнь самоубийством». Что удивительно, оба материала были посвящены одному и тому же исследованию, и оба в строго фактическом смысле были верны.

Представители медиа или, по крайней мере, некоторых СМИ, взяли интервью у ученого, который подготовил это исследование, но его ответы не изменили сложившийся нарратив никаким образом. «Сейчас создается впечатление, что мы имеем дело с эпидемией самоубийств среди ветеранов войн. Не думаю, что это так, – сказал Роберт Боссарт, эпидемиолог, который проводил данное исследование. – В стране наблюдается общий рост числа самоубийств, а ветераны – часть целого»{94}. В большинстве статей их авторы не обращают никакого внимания на эту цитату, а также не включают такие важные сравнительные ориентиры, как общий процент самоубийств в Америке или процент самоубийств среди мужчин одной возрастной категории. Кроме того, в них не сравниваются представители других профессий с военными, возможно, потому, что факт наличия довольно высокого процента самоубийств в других группах – например, у медиков – лишил бы материал значительной доли сенсационности.

Суть всей этой истории заключается в том, что люди, искренне озабоченные судьбами ветеранов войн, теперь уже знают гораздо меньше о том, что происходит с ними сегодня, читая подобные материалы.

Подобный непрофессионализм наблюдался также в массе сопутствующих статей, где говорилось о том, что в 2012 году количество смертей в результате суицида среди военнослужащих превысили боевые потери. Главная мысль здесь, конечно же, заключалась в том, что в настоящее время американские солдаты сами для себя представляли бо?льшую угрозу, чем враг. Довольно зловещая картина, если не считать маленького нюанса: реальные данные статистики полностью перечеркивают ее. Утверждение, что «случаи суицида превысили потери в бою», всегда будет верным по определению, если Вооруженные силы США мало задействованы в военных операциях.

Можно проделать этот статистический трюк с любым годом, когда не было активных боевых действий: сравнить количество случаев суицида среди военных и гибели в бою, скажем, в конце 1950-х годов. К чести журнала Time следует признать, что он опубликовал статью, в которой ситуация была оценена правильно даже в заголовке – «Случаи суицида военнослужащих превышают потери в бою – но только потому, что войны подходят к концу»{95}. Но, опять же, это должно было быть очевидным любому, кто хоть на минуту задумался бы над происходящим. И примечателен тот факт, что журналу Time или каким-то другим изданиям вообще пришлось публиковать подобный материал.

Суть всей этой истории заключается в том, что люди, искренне озабоченные судьбами ветеранов войн, теперь уже знают гораздо меньше о том, что происходит с ними сегодня, читая подобные материалы. Но при этом они уверены, что знают, и дай бог сил тем экспертам в любой области, которые не воспримут всерьез эту публичную истерию или просто попытаются объяснить ситуацию более детально. Ветераны сходят с ума и убивают себя, и это факт. В конце концов, я прочитал об этом в газете.

<< | >>
Источник: Том Николс. Смерть экспертизы Как интернет убивает научные знания. 2019

Еще по теме Кто умнее – зрители или эксперты?:

  1. Доходы или кто положил деньги в тумбочку
  2. Гранты, или Кто не рискует, тот не пьет шампанского
  3. Г.Острикова. Семейный бюджет, или кто положил деньги в тумбочку?, 2005
  4. Работа с экспертами
  5. Подбор экспертов и формирование экспертных групп
  6. Консультанты по инвестициям и прочие эксперты
  7. Теоретические основы: стоимость мнения эксперта
  8. Следуйтесоветам экспертов
  9. Майкл Микалко. ТАЙНЫЙ ЭКСПЕРТ Комбинируй, смешивай, создавай прорывные идеи, 2019
  10. Роль предпочтений и ожиданий финансового менеджера, инвестора, эксперта в процессе принятия финансовых решений