<<
>>

7. Разнообразие против квалификации

В конце 2011 года журнал Nature Structural and Molecular Biology опубликовал статью, в которой говорилось, что после десяти с лишним лет упорных трудов ученым удалось картировать структуру энзима, встречающегося в ретровирусах типа ВИЧ[290].

Это достижение было объявлено научным прорывом. Но в статье практически незамеченным прошел еще один поразительный факт: среди участников международной группы исследователей, внесших вклад в указанное открытие, значилась некая группа Foldit Void Crushers. Так называлась команда видеогеймеров.

Foldit[291] — это инновационный эксперимент, осуществленный учеными и гейм-дизайнерами из Вашингтонского университета, которые собрали команду геймеров (большинство еще учились в средней школе, почти никто не имел научной подготовки, тем более в области микробиологии) и дали им задание — определить, как должен выглядеть фолдинг[292] белка в энзиме. В течение нескольких часов тысячи людей соревновались (и сотрудничали) друг с другом.

Через три недели им удалось добиться успеха там, где микробиологи и компьютеры потерпели неудачу. «Это первый известный мне пример, когда геймеры решили давнюю научную проблему», — сказал сооснователь Foldit Дэвид Бейкер[293].

Первый — но далеко не последний. Проект Foldit продолжил успешную разработку корректных моделей других высокосложных энзимов, а другие исследовательские проекты взяли на вооружение принцип подключения «людей толпы» к выполнению задач самого широкого диапазона — от простого сбора данных до решения продвинутых проблем. Еще один сооснователь Foldit Адриен Трюйе запустил аналогичную игру под названием Eterna, в которой игроки разрабатывают дизайны синтетических РНК[294]. Рекламный слоган Eterna тонко намекает на центральную идею проекта: «Решай загадки.

Изобретай медицину». Дизайны, созданные лидерами-учеными Eterna, потом синтезируются в Стэнфорде.

Foldit и ряд других инициатив, о которых будет рассказано в этой главе, могут революционным образом изменить наш подход к лечению болезней. Но они сулят еще кое-что, а именно возможность осознать наконец, что традиционная управленческая метода сплошь и рядом ошибается, определяя, кто лучше всего подходит для выполнения того или иного задания. Оптимальный способ найти таланты, подходящие под конкретную задачу, — вовсе не присваивать самые высокие степени сложности самым трудным проблемам, а понаблюдать за поведением тысяч людей и выявить тех, кто более всех способен проявить когнитивные навыки, которых требует решение конкретной задачи.

«Вы, возможно, думаете, что докторская степень по биохимии — знак качества с точки зрения дизайна молекул белка, — говорит Зоран Попович, гейм-дизайнер и один из лидеров Foldit из Вашингтонского университета. — А вот и нет. Биохимики хороши в других вещах. А Foldit требует узкоспециализированного, глубинного профессионализма».

Некоторые геймеры обладают сверхъестественной способностью распознавать паттерны — это врожденная форма пространственного мышления, которой недостает многим из нас. Другие — часто это, по выражению Поповича, индивиды, подпадающие под категорию «бабушек, не окончивших средней школы», — демонстрируют особый социальный навык. «Они отлично умеют выводить людей из тупика. Помогают подойти к проблеме по-иному». Но кто из крупных фармацевтических компаний додумался нанимать на работу бабушек без диплома? (Кстати, можем подсказать несколько кандидатур, если отдел кадров Eli Lilly задумается о модернизации своей рекрутинговой стратегии.)

Трюйе отмечал, что он и его коллеги в Eterna сумели «отфильтровать сотни тысяч людей, обладающих прямо-таки экспертными навыками решения весьма эзотеричных проблем». Иными словами, они смогли, и исключительно эффективно, соотнести таланты с заданиями, причем не листая резюме и не опираясь на магию «самоотбора», но взяв за основу тысячи точек ввода данных, сгенерированных во время игры[295].

Eterna представляет собой пример радикального переосмысления одной из центральных предпосылок капитализма, которая гласит, что с распределением рабочей силы лучше всего справляется командно-административная система управления. А вот в основе Eterna лежит некий атрибут — а именно разнообразие, — который традиционно недооценивается. Действительно, в доинтернетовскую эпоху этот атрибут часто казался труднодостижимым.

В июне 2006 года Джефф написал для журнала Wired статью «Заря краудсорсинга»[296]. Основываясь на данных из таких областей, как стоковая фотография[297] и клиентская поддержка, он утверждал, что плодородная почва программного обеспечения с открытым кодом, «Википедии» и резкого снижения стоимости технологического инструментария — от цифровых камер до настольного лабораторного оборудования — породила критически новую форму экономического производства. «Любители, внештатники, дилетанты внезапно получили рыночную площадку для своих работ теперь, когда… толковые компании… открывают возможности привлекать латентные таланты людей толпы, — писал Джефф. — Эта рабочая сила не всегда бесплатна, однако обходится намного дешевле, чем оплата традиционных сотрудников. Это не аутсорсинг — это краудсорсинг».

Термин «краудсорсинг», изначально блеснувший в шуточной беседе между Джеффом и редактором Wired Марком Робинсоном, быстро прижился — сначала в таких сферах, как реклама и журналистика, где он обрел благодатную почву, а затем и среди широкой публики. (Впервые это слово появилось в Оксфордском словаре английского языка за 2013 год[298].) Как бизнес-метод краудсорсинг уже стал стандартной операционной процедурой в самых различных отраслях — от технологий и СМИ до градостроительства, научных кругов и прочего.

Там, где он срабатывает — хотя, что бы там ни утверждала реклама, его вряд ли можно считать панацеей цифрового века, — краудсорсинг демонстрирует прямо-таки магическую эффективность. Учреждения и компании вроде NASA, LEGO Group и Samsung давно поощряют вклад общественности, интегрируя его в самое сердце своей деятельности и перестраивая границы, традиционно отделявшие тех, кто производит вещи, от тех, кто эти вещи потребляет.

Теперь эти границы стали проницаемы; идеи, творчество и даже управление такими критически важными аспектами, как разработка долгосрочных стратегий, теперь осуществляются в духе сотрудничества.

Теоретические предпосылки этого феномена коренятся в зарождающейся дисциплине под названием «сложные системы», и потенциал «волшебной пыли» в краудсорсинге — это главным образом функция разнообразия, которая естественным образом работает в любой большой группе людей.

Наука долгое время эксплуатировала многочисленные распределенные сети знаний, способные эффективно управлять разнообразием в широком диапазоне дисциплин. Один из самых известных примеров — Longitude Prize. В 1714 году английский парламент назначил награду в 10 000 фунтов стерлингов тому, кто предложит способ определения долготы. Ведущие научные умы и таланты решали проблему… а победителем в итоге оказался часовой мастер-самоучка Джон Харрисон[299].

Любители вносили существенный вклад в такие дисциплины, как астрономия и метеорология, то есть такие, где требовался огромный массив наблюдений, однако до появления интернета общественность почти не имела возможности участвовать в формировании каких-либо других типов научного знания. В последние годы ряд компаний, отдельные лица и академические организации пользуются сетью глобальных коммуникаций, чтобы привлечь силы многих разумов к решению индивидуальных проблем и, что более важно, поощрить когнитивное разнообразие, которое пока не выживает в разреженном воздухе корпоративной или университетской лаборатории.

Платформа InnoCentive, созданная в 2000 году фармацевтической компанией Eli Lilly, выстроила свою бизнес-модель на способности обеспечивать подобного рода высокодиверсифицированную «мускульную силу» своим клиентам. Обновлением платформы занимаются почти 400 000 ученых — профессионалов и любителей из 200 стран, более половины из них проживает за пределами американских континентов[300]. Это вам не заурядные научные потуги! Если тысячи химиков мультинациональной фармацевтической корпорации типа Merck не могут решить свою химическую проблему, им, конечно, не придет в голову обратиться за помощью, скажем, к первокурснику факультета электротехники Техасского университета.

Но… решение вправе разместить любой. Если оно сработает, автор получит вознаграждение в размере от 10 000 до 40 000 долларов.

Согласно InnoCentive, примерно 85 % проблем в итоге получают решение — довольно-таки поразительный процент, если учитывать масштаб задач. Но интереснее другое: кто решает эти задачи и каким образом. По данным исследования, проведенного в Гарвардской школе бизнеса, наблюдается положительная корреляция между успешными решениями и тем, что ученый Карим Лакхани именует «расстоянием от поля». Говоря простым языком, чем меньше автор решения подвержен влиянию дисциплины, в области которой лежит проблема, тем больше вероятность, что он найдет решение[301].

Более 60 % «решателей» InnoCentive имеют магистерскую или докторскую степень. Да, это замечательно — но гораздо замечательнее другое: почти 40 % никаких степеней не имеют! Знаете ли вы, что одним из самых плодотворных решателей был канадский «мастер на все руки», не окончивший аспирантуру по физике частиц, потому что ему пришлось помогать родителям?

Но это далеко не так удивительно, как может прозвучать. Не будем забывать, что задачи, предлагаемые InnoCentive, как правило, изобилуют проблемами, от решения которых давно отказались самые великие умы. Если перед крупной компанией, выпускающей потребительские товары, встает проблема рентабельного производства некоего химического состава, эта компания, скорее всего, поручит решение лучшим химикам-профессионалам. Люди склонны верить, что самые толковые и лучше всех подготовленные люди в конкретной дисциплине — то есть эксперты — одновременно обладают наилучшей квалификацией, чтобы разрешить проблему по своей специализации. И зачастую это так и есть. Но когда эксперты терпят поражение — а время от времени такое случается, — наша несокрушимая вера в принцип «квалификации» приводит нас к необходимости найти лучшего решателя, то есть другого эксперта примерно с таким же высоким уровнем подготовки. Но в природе высокой квалификации заложен принцип повторения: оказывается, новая команда экспертов обучалась в тех же потрясающих школах, институтах и компаниях, что и прежняя.

Одинаково блестящие группы экспертов пользуются одинаковыми методами решения проблемы и демонстрируют одни и те же исходные предпосылки, «слепые пятна» и подсознательные склонности.

«Квалификация имеет значение, — говорит Скотт Пейдж, автор книги “Различие. Как сила разнообразия создает успешные группы, фирмы, школы и сообщества”[302]. — Но в совокупности отдача получается минимальной».

Звучит, пожалуй, заумно, однако данный фактор на практике влияет на то, как мы распределяем интеллектуальный капитал или, что случается все чаще и чаще, как позволяем ему самораспределяться, — возьмем для примера проекты InnoCentive или Eterna. Согласно данным огромного количества исследований, группы, выстроенные по принципу разнообразия, демонстрируют более высокую продуктивность в самом широком спектре применений[303], а разнообразие превращается в стратегический императив применительно к школам, фирмам и другим типам организаций. Это, возможно, хорошо в политике, хорошо в области общественных связей и, в зависимости от индивидуальной приверженности расовому и гендерному равенству, хорошо для спокойствия души. Но в эпоху, когда стоящим перед вами проблемам, как правило, свойственен максимальный уровень сложности, это еще и хороший стиль управления, который становится индикатором резкого разобщения с прежней эпохой, когда считалось, что разнообразия можно достичь, только жертвуя квалификацией.

Раса, пол, социально-экономический статус и специальная подготовка — все это важно, но только в той степени, в которой все это не более чем кодовые обозначения жизненного опыта, способного обеспечить когнитивное разнообразие. И поскольку нельзя знать заранее, какие именно из этих разнообразных статусов, образований или интеллектуальных тенденций станут основой для прорыва, то, как утверждал Пейдж в письме авторам этой книги, «следует расценивать наши различия как формы таланта. А для того, чтобы развить талант, требуются терпение и практика». В этом утверждении кроется особый вызов, поскольку, каковы бы ни были его преимущества, разнообразие — это качество, с которым мы зачастую всячески боремся и последствия которого выходят далеко за пределы бизнес-сферы.

20 апреля 2015 года газета New York Times обнародовала поразительную демографическую тайну: оказалось, немалое количество мужчин-афроамериканцев — гораздо большее, чем можно разместить в объявлениях о пропаже, — исчезло без следа. Данные переписи, как правило, не попадают в шокирующие заголовки на первых страницах газет, но эти цифры не могли не привлечь внимание читателей: «Пропало 1,5 миллиона чернокожих мужчин!» Сведения были предоставлены командой Upshot дата-журналистов[304] издания, — но не нужно быть любопытным репортером, чтобы отметить бросающуюся в глаза статистическую аномалию, обнаруженную в ходе переписи 2010 года. На тот момент недоступными для переписи были около 7 миллионов чернокожих мужчин и более 8,5 миллиона чернокожих женщин в возрасте от 21 до 44 лет.

Использование термина «исчезли» было провокационным, однако говорило о многом. Ясно, что миллион с половиной американцев не могли внезапно похитить пришельцы — и тем не менее они исчезли. Эти люди не ходят в церковь, не возятся на кухне, не помогают детям делать домашнее задание, не занимаются делами до обеда. Кое-кого из них (примерно 600 тысяч) можно обнаружить в пенитенциарных заведениях. А еще 900 тысяч? Кто-то на тот момент числился бездомным, кто-то служил в контингенте американских войск за рубежом. Но подавляющее большинство, похоже, были мертвы: пали жертвами сердечных заболеваний, диабета и худшей эпидемии из всех — домашнего насилия, на долю которого приходится (отрезвляющая цифра!) 200 тысяч погибших чернокожих мужчин в возрасте, который специалисты от демографии справедливо называют «годами расцвета».

Среднестатистическая женщина-афроамериканка, как правило, проживает в общине, где на 43 мужчины приходится 67 женщин. Наихудший гендерный разрыв, как обнаружила газета Times, имеет место в Фергюсоне — именно там зародилось движение «Черные жизни имеют значение» после того, как полицейский убил безоружного чернокожего подростка в 2014 году. Также разрыв велик в Северном Чарльстоне, где полиция застрелила (также безоружного) подозреваемого — афроамериканца Уолтера Скотта — при попытке к бегству.

Когда исчезает без следа столько народу, это подрывает жизнь сообществ, которые и так создают массу проблем школам, деловым кругам и социальным структурам. Согласно недавнему исследованию, проведенному двумя экономистами из Чикагского университета[305], неравенство негативно влияет на принятие долгосрочных обязательств и создание семьи мужчинами, которым не нужно соперничать из-за жен или партнерш. Это, в свою очередь, усугубляет действие факторов, влияющих на исчезновение чернокожих мужчин, — таких как рост бандитизма, незащищенные половые контакты и самоубийства. Создается порочный круг, в котором масштабные потери превращают муниципальные сообщества в эквивалент «ходячих развалин».

Людям трудно оставаться вне зоны негативного влияния подобных «цепей обратной связи». Проблемы, поразившие самые проблемные из наших сообществ — от провалов школьного обучения до подростковой беременности и недоедания, — только усиливались, несмотря на целые поколения реформ и политических предписаний, разработанных с самыми благими намерениями, а газеты пестрели кричащими заголовками, за которыми как-то забывалось, что каждая жертва, каждый убитый, каждый выпавший из общей жизни человек — чей-то брат, чья-то сестра или ребенок.

Но тогда выходит, что силы, укрепляющие нашу апатию, в целом мощнее тех, что побуждают нас к действию.

В 1938 году, вскоре после «Ночи разбитых витрин» — погрома, в результате которого был убит по крайней мере 91 еврей и разрушено более тысячи синагог, — один психолог взял интервью у 41 члена нацистской партии и обнаружил, что только 5 % из них одобряли гонения по расовому признаку[306]. С тех пор немецкая нация мучается над проблемами вины и соучастия.

Хотите услышать один из аргументов? Итак, внимайте…

Приход к власти нацистов и связанные с ними преступления — это последствия неких единичных обстоятельств, свойственных только тому месту и времени, и повторения не будет. Версальский договор поверг милитаризованную нацию в стыд и угнетение, породив восстания, хаос и отчаяние, и на обломках старого мира выросла фигура Гитлера — авторитарного персонажа, который предложил немцам порядок и национальное возрождение. Гитлер выполняет свои обещания, и к тому времени, как темные намерения этого «духа отрицания» становятся ясны, слишком поздно противостоять ему.

Звучит весьма утешительно, не так ли? Эта история достаточно правдива, чтобы убеждать; она оправдывает всех тех, кто жил со склоненной головой и молился, чтобы кто-нибудь наконец уничтожил безумца; она говорит всем остальным: ну уж с нами такого никогда не случится!

Вот только это происходит снова — здесь, у нас. Мы воображаем, что обязательно услышим зов истории, когда он раздастся. А когда этого не случается, мы возвращаемся к своим повседневным заботам, к своей непотревоженной морали. Может, история и не взывает к нам; но может, надо внимательнее прислушиваться, чтобы услышать. Утвердить приоритет разнообразия над давней ценностью — страдающей дальтонизмом квалификацией, которая на самом деле никогда не отличалась нечувствительностью к оттенкам, — значит признать, что стратегические императивы не могут являться единственным критерием раздачи общественных наград. Не только в элитной среде поколения миллениума, которое заполняет наши лекционные аудитории, а еще в гораздо более жестоком мире изоляторов, развозных автофургонов и приемных покоев больниц нарастает ощущение, что быть правым, быть богатым и талантливым недостаточно. Еще нужно быть справедливым.

Это очень серьезно — обвинить кого-то в исчезновении более миллиона людей. Но если этого не сделать, мы лишим лица, лишим индивидуальности каждого из братьев, отцов, сыновей, вместе составляющих абстрактную цифру статистики. Мы все обладаем агентивностью[307] в отношении собственных жизней, однако агентивность — это благо, которое в нашем обществе распределено далеко не равномерным образом. Иллюстративное описание причин и следствий расизма выходит далеко за рамки нашей книги. Достаточно будет привести два примера из области статистики. В период с 1934 по 1962 год федеральное правительство выступило гарантом 120 миллиардов долларов ипотечных кредитов. Это была, как писали Мелвин Оливер и Томас Шапиро в своей книге «Богатство белых и черных» (Black Wealth / White Wealth), вышедшей в свет в 1995 году, «величайшая массовая возможность обогащения в американской истории». Триллионы долларов, теоретически предоставленные по праву справедливости, должны были конвертироваться в валюту выбора: выбора пойти в колледж получше, или поступить в неоплачиваемую интернатуру, или нанять хорошего адвоката, чтобы вытащить из тюрьмы подростка, «который вообще-то хороший, просто немного ошибся». Но 98 % этих займов были выданы белым семьям.

К 1984 году средняя белая семья в Америке обладала состоянием свыше 90 тысяч долларов. Средняя чернокожая семья — менее 6 тысяч долларов. В последующие десятилетия недвижимость росла в цене, расширяя пропасть в плане благосостояния. К 2009 году средняя белая семья имела собственность на сумму 265 тысяч долларов. Средняя черная семья? 28 500 долларов, почти на порядок меньше, чем белая семья.

Выступая от имени большинства в деле «Обергефелл против Ходжеса» — это дело сняло ограничения в отношении однополых браков, — Джастис Энтони Кеннеди писал: «Природа несправедливости объясняется тем, что она не всегда видна нам в то время, в котором мы живем»[308]. Но в 2016 году уже не отговориться близорукостью. Сейчас, когда память о геноциде прошлого столетия еще не угасла в нашем коллективном сознании, а примеры поощряемого системой расизма не сходят с первых страниц ежедневных газет, мы не имеем права оправдываться невинностью или невежеством. Сейчас, как никогда, мы понимаем, что нам не уйти от суда истории.

За несколько лет до Гражданской войны американский теолог и аболиционист Теодор Паркер сказал с кафедры такие слова:

«Я не претендую на понимание вселенной, которая есть мораль; она уходит далеко за горизонт, и глазу моему доступен лишь отрезок пути; я не сумею рассчитать кривую, не сумею охватить взором полную картину, беря за основу лишь видимое; я могу только предугадывать. Но то, что я вижу, исполняет меня уверенности в том, что конечная точка пути — справедливость».

Через сотню лет Мартин Лютер Кинг перефразирует слова Паркера, навсегда внедрив в наше коллективное сознание понятие вселенского свода моральных ценностей — идею о том, что справедливость для всех шествует поступью медленной и неуверенной, однако обязательно достигнет цели.

В авторитетном исследовании феномена насилия в истории человечества психолог из Гарварда Стивен Пинкер утверждал, что вселенский свод моральных ценностей действительно необъятен, но, как и изменения в целом, его развитие в последнее время набирает ход. В своей книге «Лучшее в нас» (The Better Angels of Our Nature) Пинкер сводит воедино вековые данные о преступлениях и войнах, чтобы показать: начиная с конца Средневековья наш вид замечательным образом становился миролюбивее; к примеру, статистика убийств в Скандинавии снизилась со 100 случаев домашнего насилия на 1000 человек до одного случая на сотню тысяч. Пинкер считает, что причиной этой пацификации отчасти стало явление, которое он назвал «ширящийся круг симпатии».

Когда-то мы распространяли любовь и заботу только на представителей своей семьи, позднее — на свое племя, затем — на все поселение, а к XIX столетию поступательный прогресс человечества привел его, пусть и скрепя сердце, к необходимости принимать в расчет представителей своей расы, религии, убеждений и превыше всего — своей национальности. Затем разразилась Вторая мировая война, преподав виду Homo sapiens жестокий, но наглядный урок национальной симпатии. Пережив эту коллективную травму, круг коммунитарной заботы вступил в свой величайший период экспансии. Это побуждение классическим образом сформулировано в стихотворении «Когда они пришли…» немецкого священника-лютеранина, пережившего заключение в концентрационном лагере нацистов, — пастора Мартина Нимеллера:

«Когда нацисты пришли за коммунистами, — я молчал, я же не коммунист.

Потом они пришли за социал-демократами, — я молчал, я же не социал-демократ.

Потом они пришли за профсоюзными деятелями, — я молчал, я же не член профсоюза.

Потом они пришли за евреями, — я молчал, я же не еврей.

А потом они пришли за мной, — и уже не было никого, кто бы мог протестовать».

Иными словами, нет никаких сомнений, что за несправедливости наших дней будущее обвинит именно нас. Выборная кампания 2016 года уже дала повод для переоценки пассивной политики американского правительства в сфере уголовной юстиции, которая привела к лишению свободы свыше 2 миллионов мужчин, и 37 % из них — афроамериканцы. Несложно представить, какую картину нарисуют историки будущего! Итак… политические авторитеты Америки создали одобренную в масштабах всей нации систему, согласно которой целая раса должна была погрязать в нищете, причем во веки веков; объявили уголовно наказуемыми признаки функциональных нарушений, ставшие ее следствиями; а затем огнем и мечом стали сражаться с робкими инициативами, целью которых было хоть как-то облегчить страдания тех, чьим единственным грехом было рождение среди класса бедных и не-белых людей во времена, когда их сограждане никак не могли решить, как далеко должен простираться круг их симпатий.

Конечно, многие люди, организации, даже страны уже пришли к единому заключению, что диверсификация наших университетов и рабочих мест — это одновременно и правильная, и мудрая вещь. Меньшинства составляют 37 % населения Соединенных Штатов. Тот факт, что лишь считаное число организаций сумело хотя бы приблизительно сравняться с этой цифрой, не стоит относить на счет недостатка усилий. В настоящее время в таких индустриях, как технологии и СМИ, уже наблюдается прогресс в направлении диверсификации рабочей силы и (факт гораздо более обличающего свойства) состава своих правлений и лиц, занимающих начальственные кабинеты. На конец 2014 года в составе руководства Google, Yahoo! и Facebook, вместе взятых, числилось всего 758 афроамериканцев. Менее 3 % руководящих должностей в техноиндустрии США занимали чернокожие. Гендерная пропасть как минимум столь же широка. Антирекорд принадлежит Twitter, где женщины занимают всего 10 % технических должностей. Члены высшего руководства Twitter были так озабочены (или, может, лучше сказать, так мало озабочены) имиджем компании, что в разгар громкого процесса о гендерной дискриминации в июле 2015 года устроили корпоративную пирушку «только для мужчин».

Крупные технокомпании, к их чести, прилагают усилия, чтобы привлечь больше женщин и представителей меньшинств в свои ряды. А ограниченный успех, по их заявлениям, больше определяется «эффектом трубопровода», то есть доступным пулом кандидатов с подходящей квалификацией для конкретной должности, чем недостатком инициативы с их стороны. Но слыша, как об этом говорят программисты-женщины и представители меньшинств, которые с боем прорывались в бизнес, можно утверждать, что более вероятной преградой в этом отношении является подсознательный предрассудок насчет того, «как именно должен выглядеть технарь».

Media Lab ведет свои войны на этом плацдарме — мы тоже не свободны от влияний социальной динамики и подсознательных установок, которые тормозили усилия по созданию разнообразия в таких компаниях, как Twitter или Facebook. Процесс подачи заявлений о приеме на работу, как и все прочее в Media Lab, — дело весьма своеобразное. Перспективные студенты магистратуры (Media Lab не присуждает степеней бакалавра) подают заявления в 3 из 25 исследовательских групп Лаборатории. На этом этапе решение в основном остается за профессорами — руководителями групп.

До недавнего времени итоговая статистика соискателей из числа женщин и меньшинств практически не контролировалась сверху. В первые годы пребывания Джоя на посту директора Media Lab подобная пассивность давала вполне предсказуемые результаты. В 2012–2013 учебном году поступило 136 студентов, 34 из них были женщины, пятеро — из числа мало представленных меньшинств. Следующий год принес некоторое улучшение: 20 женщин и 7 представителей меньшинств из 45 человек на потоке. Джой рекламировал разнообразие как одну из центральных миссий своего пребывания в должности главы Лаборатории и заботился о том, чтобы обернуть вспять не устраивающую его динамику. В качестве первого шага он учредил новую должность помощника директора по разнообразию и студенческой поддержке и стал поощрять усилия по укреплению Комиссии по разнообразию Media Lab.

За несколько последующих лет Лаборатория учредила ряд программ, направленных на ликвидацию дисбаланса. Во-первых, были предприняты активные шаги по выявлению перспективных кандидатов и по их знакомству со студентами, которые способны помочь им в подготовке материалов для подачи заявления. Кроме того, был запущен ряд инициатив по ознакомлению перспективных студентов с культурой и духом энтузиазма, царящими в Media Lab. Все эти действия отражают интенсивные усилия Media Lab в сфере высшего образования, нацеленные на преодоление культурного разрыва, из-за которого способные школьники из малоимущих слоев не могут поступить в элитные колледжи по той простой причине, что либо никому не известно, что их достижения и экзаменационные баллы обеспечивают им отличный шанс на зачисление, либо никто им не сказал, почему программа той или иной школы отлично подкрепляет их амбиции.

В случае Media Lab усилия оправдались — но только частично. Целевые показатели так и не были достигнуты, но количество женщин и мало представленных меньшинств, зачисленных в группы Лаборатории, заметно выросло, хотя цифры по разным группам сильно различаются. Хотя процент соискателей из числа меньшинств остался на постоянном уровне примерно в 6 %, на долю меньшинств приходилось 16 % студентов магистратуры в 2016–2017 академическом году, на долю женщин — 43 % набора в магистратуру 2016 года и 53 % аспирантов.

У студентов нового набора, как и у профессорско-преподавательского состава, формируется ощущение смены культуры — Лаборатория становится очень интересным местом, где предоставляется еще больше возможностей, — а ведь все это происходит внутри организации, и так давно прославившейся поддержкой эклектичных научных интересов. И перемены затронули не только Media Lab. Упомянутое выше ощущение, хотя его сложно квантифицировать, вполне соответствует самым последним исследованиям в области эффектов разнообразия.

Несколько лет тому назад «Команда Бетанкур» (об этой группе молодых синтетических биологов и их способе обнаружения туберкулеза мы рассказывали в первой главе) исследовала влияние гендерного разнообразия на проекты по синтетической биологии. Первые результаты вряд ли можно было назвать обнадеживающими — всего 37 % синтетических биологов были женщины, и это число удовлетворяло тенденциям соответствующих научных дисциплин. Но когда ученые попытались поглубже покопаться в информации, картина оказалась существенно более радостной. Количество женщин, участвующих в iGEM — ежегодном конкурсе, который является одновременно и состязанием, и культурным «пробным камнем» быстрорастущих рядов SynBio, — увеличилось самым радикальным образом за последние четыре года; команды с большим гендерным паритетом обыгрывали те, где женщин было меньше. И аналогичные результаты наблюдаются все чаще.

Чем шире круг, тем лучше для всех.

P. S. Постскриптум

Большую часть 2007 и 2008 годов я посвятил написанию книги о краудсорсинге. Мне не стоило труда выискать поразительные примеры — с того времени, как Wired опубликовал мою первую статью по данному вопросу, мир стал свидетелем настоящего фейерверка амбициозных, хотя зачастую недостаточно проработанных стартапов. Плохо другое: лишь считанные единицы серьезных исследователей занимались изучением видов группового поведения, которые либо обеспечивали успех краудсорсинга, либо гарантированно вели его к провалу. Поворотным пунктом стала работа Скотта Пейджа о механике разнообразия; ученый утверждал, что разнообразие — это гораздо больше, чем одно из положений некоей концепции или бесстрастная позиция в презентации на тему управления кадрами. Разнообразие — это «умная» стратегия.

Пейдж, а также другие исследователи и ученые продемонстрировали, что разнообразие везде и во всем несет с собой преимущества — работодателям и работникам, менеджеру и персоналу под его управлением. Организации с когнитивно диверсифицированной рабочей силой лидировали в области решения проблем, и ценность данной стратегии была неоспорима в годы, последовавшие за ипотечным кризисом и сопутствующей рецессией. Для многих отраслей колесо Фортуны покатилось вниз; однако, в отличие от строительной индустрии (спрос на жилье всегда возрождается), тормозом для медийного бизнеса стало то, что экономисты (и очень наблюдательные журналисты) назвали бы «цикличными или вековыми встречными ветрами». Проще говоря, журналистика переживала трудные времена еще до Великой рецессии, и преграды на пути новаторских альтернативных бизнес-моделей вряд ли окажутся фатальными для здорового процесса возрождения.

Творческая проблема, не так ли? И вы были бы рады предложить ее своей лучшей (читай: самой разнообразной) группе «решателей». К сожалению, это более не представляется возможным. Разнообразие дошло до кульминационной точки в 2006 году, когда менее 14 % журналистов вышли из расовых или этнических меньшинств (сравните с 37 % в составе всего американского населения)[309]. Неудивительно, что подобное положение вещей мало способствовало расширению читательской аудитории среди меньшинств. И разнообразие пало одной из несчастных жертв нашей последней рецессии: принцип «последним нанят — первым уволен» означает, что именно те люди, которых нанимают, чтобы разнообразить и тем самым улучшить редакцию новостей, первыми попадают под сокращение, когда кончается финансирование. Меньшинства охотно читают новости в интернете, однако все реже находят в них адекватные сообщения о себе и своих сообществах. А с легкой руки таких организаций, как Ассоциация онлайн-новостей (Online News Association), и с развитием цифровых новостей как таковых проблема существенно ухудшилась, когда историческая медийная монокультура сроднилась с преимущественно мужской белой культурой Кремниевой долины.

В хорошие времена отрасль прилагала усилия, чтобы рекрутировать женщин и представителей меньшинств «с дальнего конца трубопровода», однако мы не сумели продвинуться дальше, поэтому темпы расширения разнообразия исчислялись единицами процентов. Возможно, именно здесь нас ожидал величайший морально-этический провал — или, в самом крайнем случае, величайший крах воображения. И именно здесь необходимо сосредоточить наши усилия. Вместо того чтобы оплакивать потерю «трубопровода» в самой выигрышной его точке — на выходе, надо вернуться на вход и заняться рекрутингом в верховьях.

Одна из перспективных целей программы «Медиаинновация» Северо-Восточного университета — это создать зону присутствия по соседству, например, с Дадли-сквером (это район проживания афроамериканцев рядом с университетом) и запустить восьмилетнюю кураторскую программу по научной и научно-популярной литературе в ряде СМИ. Подобное видение во многом черпает вдохновение в OneGoal — чикагской программе, девиз которой звучит: «Окончание колледжа. Этап».

Если программа окажется успешной, Media Innovation однажды может оказаться в положении стула на трех ножках: первая — это студенты и аспиранты Северо-Восточного университета; вторая — факультет журналистики с его программой членства, предусматривающей обмен офисного пространства и стипендий на профессионалов, желающих стать преподавателями на семестр-другой; третий — кураторская программа с плацдармом где-то в районе Дадли-сквер, в шаговой доступности от районных средних школ. Дети, которым интересны научно-популярные истории (документальные видео, отчеты об исследованиях, подкасты, книги комиксов, да что угодно), будут приглашаться в восьмилетнюю кураторскую программу на основе OneGoal.

В идеале Gannett[310], Advance[311] или еще какой-нибудь исполин мог бы уже создать целую серию подобных программ — а они все печатают цифры, свидетельствующие о прогрессе в этой области. Но сейчас выше вероятность, что оплачивать эту затею будет кто-то вроде Google. Это, конечно, выглядит как запуск ракеты на Луну; но тогда Google получит массу места для рекламы на обратной стороне наших материалов, а Кремниевая долина и американские новостные СМИ — большую выгоду за счет эмпирически более богатого и разнообразного «трубопровода» талантов — и программистов, и журналистов.

Джефф Хоуи

<< | >>
Источник: Джой Ито, Джефф Хоуи. Сдвиг. Как выжить в стремительном будущем. 2018

Еще по теме 7. Разнообразие против квалификации:

  1. Подготовка, переподготовка и повышение квалификации экономически активного населения
  2. Надлежащие тщательность и квалификация
  3. Системы в своем разнообразии
  4. РАЗНООБРАЗИЕ ЗАКУСОЧНЫХ НА КОЛЕСАХ
  5. Концепция государственного заказа на переподготовку и повышение квалификации государственных служащих федеральных органов исполнительной власти
  6. Аргументы против тарифов
  7. Мошенничества против государственных финансовых программ
  8. Косвенность против зарплаты
  9. Конвенция ООН против коррупции
  10. Преступления против финансовой системы
  11. «Короткие» продажи «против сейфа»
  12. Инвестиции против спекуляций
  13. Бунт против одиночества
  14. Обвинения против фирм
  15. Привычки против сигналов
  16. Борьба против банкиров-фальшивомонетчиков