<<
>>

3. На пути к дворцовому перевороту

Роспуск Государственной думы, который последовал 3 сентября 1915 года и стал неожиданностью для поборников парламентаризма, естественно, оказался в центре повестки дня очередных форумов общественных организаций.

На съезде Земского союза в Москве 7-9 сентября 1915 года эмоции, вызванные решением Николая II прервать заседания нижней палаты, били через край. Во вступительной речи Г.Е. Львов заявил о страшной ошибке, произошедшей в жизни страны. Он сравнил Государственную думу со светильником, освещавшим путь в темных лабиринтах власти; теперь же страна погрузилась в темноту, под угрозой дело обороны, ослаблена армия.

«Столь желанное всеми мощное сочетание правительственной деятельности с общественной не состоялось»,

– заключил Львов[1394]. Ему вторил целый хор земских деятелей: много говорилось об авторитете земств, об их неутомимой работе по выходу из того положения, в котором оказалась Россия, о необходимости опираться на законодательные учреждения[1395]. Прогрессивный блок выступающие представляли в качестве «якоря спасения, источником, откуда льется успокоение на всю страну»[1396].

По итогам дискуссий решили избрать особую депутацию для доклада императору: она должна была напомнить, что войну ведет не правительство, а российское общество. Подобная тональность преобладала и на съезде Городского союза, который проходил одновременно с Земским. Здесь также дебатировался вопрос о направлении специальной делегации к Николаю II как о последней попытке «раскрыть Верховной власти глаза на ту пропасть, в которую толкает страну правительство Горемыкина»[1397]. Эти решения поддержал и Московский биржевой комитет, направивший в состав делегации своих представителей[1398].

Как известно, император решил не принимать общественных деятелей.

Судя по дальнейшим событиям, именно это его решение повлекло за собой радикализацию обстановки в стране. Полицейские источники отмечали, что в оппозиционных кругах усилились призывы прекратить любое общение с царем: теперь события должны идти мимо него – ибо он сам поставил себя в такое положение[1399]. О том же свидетельствуют и материалы заседаний Прогрессивного блока. Так, В.И. Гурко убеждал коллег, что молчать больше нельзя, надо продемонстрировать власти свою политическую дееспособность[1400]. Оценивая отказ в аудиенции, А.И. Гучков говорил о полном разрыве мирных отношений с властью. Он усиленно призывал членов блока дискредитировать «режим фаворитов, кудесников, шутов»; в это дело, по его убеждению, каждая группа должна внести свой вклад[1401]. Весьма интересны воспоминания Н.В. Савича, который пишет об активном участии в заседаниях блока группы представителей торгово-промышленного мира Москвы. Они настаивали на изменении тактики думцев в связи с назревающим революционным движением; требовали пойти навстречу обществу, ожидающему решительных выступлений против власти; укоряли членов блока за излишнюю осторожность и недопустимую лояльность к царю, потерявшему связь с народом[1402]. Тем самым представители купеческой элиты проявили себя как сторонники наиболее радикальных мер по борьбе с существовавшим политическим режимом.

Основным орудием оппозиции стала легендарная личность Григория Распутина. Всего пять лет назад он был едва известен российской общественности. Кадетская «Речь» весной 1910 года писала, что к епископу Гермогену, монаху Илиодору, священнику Восторгову, влияющим на ход церковной жизни, приходится теперь присоединить и «старца» Григория. Как замечала газета, он пока еще не вошел в правую организацию «Союз русского народа», но этого от него ожидали: такой шаг являлся типичным для духовных деятелей, попавших в придворные круги[1403]. Однако Г. Распутин в новой обстановке повел себя иначе: не в пример названным персонам он проявил равнодушие к политическим раскладам той поры.

Если тот же Илиодор гневно обличал министров (включая П.А. Столыпина), чиновничество, аристократию, во всеуслышание называя их предателями монархии и царя-батюшки, то Распутин начал осыпать сиятельных особ не проклятьями, а всевозможными просьбами по самым разным поводам (кого-то принять, устроить, что-то разрешить и т.д.). Этим он заметно отличался от столпов церковного стана. Конечно, другие радетели за монархию тоже были не прочь побольше получить в ходе святой борьбы, но, как вскоре выяснилось, Распутин здесь был вне конкуренции. Все это привело к неизбежному разрыву между ними[1404].

Сибирский «старец» сумел наладить настоящий конвейер прошений и просьб во все значимые ведомства. Он ходил по министрам и разным влиятельным лицам с целым ворохом прошений и записок[1405]. Разумеется, для этого ему требовалось постоянно подогревать молву о своих необычайно продуктивных коммуникативных ресурсах, опиравшихся на особую благосклонность к нему императорской четы. Надо заметить, Распутин виртуозно использовал любую возможность для демонстрации собственного влияния, а главное – для распространения слухов об этом. Между делом он мог сообщить, что ему высочайше велено поразмыслить, как быть с Государственной думой. Или в присутствии посторонних заявить, что сейчас он вызвал великую княжну Ольгу – дочь Николая II (потом, правда, выяснялось, что на самом деле приезжала какая-то непонятная дама)[1406]. Интересовавшимся его здоровьем после покушения в июне 1914 года, Распутин отвечал, что рана зажила, и не забывал добавить: если бы не этот досадный инцидент, то он «оттянул бы эту войну еще на год»[1407]. При посещении (с очередной просьбой) киевского губернатора «старец» невзначай указал на свой пояс:

«А поясок-то сама матушка-царица вышивала собственными своими ручками»,

– тем самым повергнув чиновника в смятение[1408]. При входе в его квартиру на Гороховой на видном месте лежала книга с открытой страницей, где красовались телефоны обер-прокурора Синода и других высокопоставленных особ[1409].

Короче говоря, весь образ жизни Распутина был подчинен определенной цели: извлечь максимум выгоды из своего положения. Причем выгоду эту он понимал своеобразно, в соответствии со своим интеллектуальным уровнем, который никак нельзя назвать высоким. Как говорили его собеседники, он не без труда мог связать две фразы[1410]. Кстати, у себя на родине, в Тобольской губернии (еще до того, как он укрепился в Петербурге), Распутин занимался примерно тем же самым: по свидетельству местного губернатора, он постоянно ходил по чиновникам, что-то клянчил, направлял в столицу всевозможные прошения, по которым губернской администрации приходилось отписываться[1411].

Активность Распутина, козырявшего своей близостью к императорской семье и связями в высшем свете, не могла не привлекать всеобщего внимания. Естественно, появление такого персонажа было замечено и оппозиционно настроенной публикой. Его неутомимая деятельность давала отменный повод задуматься о том, каким образом в верхах решаются дела государственной важности. Впервые антидинастическая атака на власть в связи с распутинской темой была предпринята нижней палатой в начале 1912 года. Инициатором выступил один из лидеров думы третьего созыва А.И. Гучков. Надо подчеркнуть, что это был весьма решительный шаг, хотя пока он и ограничивался церковной сферой. Орган октябристов «Голос Москвы» 24 января 1912 года поместил письмо о чинимых Распутиным безобразиях, взывая к Синоду призвать проходимца к ответу. На публикацию в своем же партийном органе мгновенно откликнулся Гучков: он направил в духовное ведомство официальный запрос с требованием избавить общество от «мрачных призраков средневековья». К избавлению от них дума приступила незамедлительно. В ходе обсуждения сметы Синода лидер кадетов П.Н. Милюков возмущенно говорил о темном влиянии человека «громадной силы», уже устранившего двух обер-прокуроров Синода: ему посылал поздравительные телеграммы П.А. Столыпин, его часами выслушивал В.Н. Коковцов[1412].

Социал-демократ Е.П. Гегечкори поднялся до обобщений:

«Нужно сказать народу, что корень зла не в Распутине, как бы преступен он ни был, как бы влияние его ни было отвратительным, как и его нравственная физиономия; эти гнойники исчезнут вместе с исчезновением той социально-политической обстановки, которая эти явления порождает»[1413].

Думские обличения вызвали широкий общественный резонанс. Сама возможность влияния старца на события государственной важности оскорбляла общество. Думская критика вызвала большое недовольство Николая II, который расценил ее не иначе, как вмешательство в свою семейную жизнь. С той поры инициатор всех этих событий А.И. Гучков превратился в личного врага императорской четы.

Поэтому когда осенью 1915 года в отношениях власти и оппозиции наступил кризис, последняя прекрасно понимала, какое орудие против режима ей использовать. Внимание к персоне Распутина перемещается в центр общественной жизни и уже не покидает его вплоть до убийства «старца» в декабре 1916 года. Разочарование от неудачной попытки Прогрессивного блока продавить парламентскую модель резко усилило разговоры о влиянии темных сил, которые полностью контролируют императора и вершат всю большую политику. Ключевую роль здесь играли члены блока; например, уволенный обер-прокурор Синода А.Д. Самарин объяснял свою отставку кознями Распутина и царицы. Как заметила полиция, благодаря этому почтенному деятелю грязные сплетни о царской семье стали достоянием улицы[1414]. То же отмечают и исследователи: имя Распутина приобрело всероссийскую известность именно в годы Первой мировой войны, а с осени 1915 года слава сибирского «праведника» достигла апогея[1415]. Ответ на вопрос, кто же в действительности правит Россией, был однозначным.

Надо заметить, что далеко не у всех в высшем свете этот ответ вызывал негодование. Многие увидели здесь своеобразный механизм реализации собственных карьерных и материальных вожделений. Фигуру высочайше обласканного «старца» постоянно окружали просители и посетители самого разного, в том числе и аристократического, ранга.

Даже С.Ю. Витте, человек, прошедший большую государственную школу, не избежал искушения: под конец жизни он пытался вернуться во власть именно через Распутина[1416]. Со «старцем» начали связывать все ключевые назначения той поры; в так называемой министерской чехарде 1915-1916 годов видели доказательство влияния «друга» императорской семьи. Как остроумно заметил депутат ГД националист В.В. Шульгин, общество считало, что распутинские каракули имеют силу наравне с высочайшими рескриптами[1417]. Вместе с тем мировоззрение «старца» было абсолютно свободно от политических пристрастий. Он не благоволил не только деятелям Прогрессивного блока, но и правым организациям. В частности, оставался равнодушным к лидерам правых, просившим поддержать то или иное начинание, и те ненавидели его не меньше либералов[1418]. Один из руководителей полиции А.Т. Васильев, лично хорошо знавший Распутина, отмечал:

«Его политические взгляды, насколько он их вообще имел, были достаточно простыми... Тонкости так называемой высокой политики были далеки от круга его интересов, и он совершенно не мог понять, к чему в конечном счете стремятся различные партии, группировки в Думе, газеты»[1419].

Иными словами, этот неутомимый устроитель судеб высшей бюрократии проявлял свои симпатии, руководствуясь не идейными соображениями, а личностно-бытовыми предпочтениями.

Распутин – могильщик династии. Это мнение, ставшее затем хрестоматийным, завладело умами современников тех драматических событий (а впоследствии и будущих историков). Оно обстоятельно изложено в обильной мемуарной литературе различных политиков, членов Прогрессивного блока и сочувствующих ему[1420]. Авторы воспоминаний, написанных в эмиграции, подробно останавливаются на роковой роли «старца» в крушении империи, оставаясь в рамках неизменной логики: Николаем II управляла царица, а ею – Распутин. Эту схему целиком восприняла также советская историография[1421].

Однако в мемуарах присутствует и совершенно иной взгляд на вещи. Его придерживаются, в том числе, П.Л. Барк, П.В. Воейков, П.Г. Курлов, А.Т. Васильев, А.А. Мордвинов, Н.Д. Жевахов, эмигрантский исследователь С.С. Ольденбург. Заметим, что все эти люди в свое время занимали высокие посты, некоторые были близки с императорской четой. Красной нитью в их мемуарах проходит мысль о сознательном преувеличении влияния темных сил на политическую обстановку тех лет.

«Распутин не лез в первые ряды политической арены, – свидетельствует А. Т. Васильев, – его вытолкнули туда другие люди, стремящиеся потрясти основание российского трона и империи... они распускали самые нелепые слухи, которые создавали впечатление, что только при посредничестве сибирского мужика можно достичь высокого положения и влияния»[1422].

Аналогичную мысль излагает и флигель-адъютант царя А.А. Мордвинов:

«Я не мог себе представить, чтобы образованный, глубоко культурный, исторически начитанный человек... каким, без всяких сомнений, являлся Государь, смог попасть под влияние и оказаться руководимым, не в частной жизни только, а в государственном управлении, каким-то безграмотным мужиком».

Весьма любопытно и такое замечание Мордвинова: если ни один государственный деятель разных лет не мог утверждать о своем исключительном влиянии на Николая II, то что же тогда говорить о Распутине?![1423] Вопреки очевидной ценности этих свидетельств, они долгие годы не воспринимались всерьез. Исследователи обратили на них внимание только в постсоветский период, когда открылся доступ ко многим новым источникам[1424]. Опираясь на них, специалисты провели большую работу, чтобы установить степень влияния, которым обладали императрица и Распутин[1425].

Прежде всего обращает на себя внимание следующее обстоятельство: люди, активно распространявшие версию о могуществе темных сил, никак не могли опираться на реальные факты, полученные, что называется, из первых рук. Хорошо известно, что Николай II и его домочадцы вели довольно замкнутый образ жизни; даже с семьями императорской фамилии они общались нечасто, избегая столь обычных в то время развлечений и балов[1426]. Дворцовый комендант В.Н. Воейков отмечал: все те, кто со знанием дела обсуждали распутинскую тему, не знали и не могли знать подноготной царской семьи, но рассказы об этом принимались за чистую монету[1427]. Распутин действительно стал частью жизни семьи царя. Как известно, этому способствовало его благотворное воздействие на наследника, страдавшего тяжелой болезнью, а также расположенность монарха и его супруги к представителям народа. Николай II говорил о Распутине:

«Это только простой русский человек, очень религиозный и верующий. Императрице он нравится своей народной искренностью... она верит в его преданность и в силу его молитв за нашу семью и Алексея... но ведь это наше совершенно частное дело... удивительно, как люди любят вмешиваться во все то, что их совсем не касается. Кому он может мешать?!»[1428]

В самом деле, по свидетельствам очевидцев, поведение Распутина в Царском селе было безупречным и не давало никаких поводов сомневаться в его нравственной чистоте[1429]. Скорее всего, «старец» не решался выйти за установившиеся рамки общения с семьей Николая II. Другое дело, что возвратившись в столицу после очередного визита ко двору, он разыгрывал уже совсем иную роль – высочайшего советчика по ключевым вопросам государственной жизни, а главное, кадровой политики. Иногда сквозь маску «вершителя судеб» у него прорывалось сожаление о своем ничтожном влиянии. Полицейский чиновник П.Г. Курлов, встречавшийся с Распутиным у врача Бадмаева, вспоминал:

«Я никогда не забуду характерного выражения, которое сорвалось с уст Распутина: “иногда приходится царя и царицу упрашивать целый год, пока допросишься у них чего-нибудь”»[1430].

Кстати, во время войны он долго не мог добиться разрешения на то, чтобы устроить собственного сына-новобранца Дмитрия в место побезопаснее. В конце концов распутинского отпрыска определили в санитарный поезд императрицы, доставлявший раненых в госпитали[1431]. О том, как действительно относился император к советам Распутина, передаваемых через императрицу, хорошо показал С.С. Ольденбург: он приводит целый список различных советов «друга семьи», которыми Николай II просто пренебрег[1432]. К успешным кадровым делам, где имелся прямой интерес «старца», можно отнести лишь назначение Тобольским губернатором Н.А. Ордовского-Танаевского. Распутин хлопотал об этом чиновнике Пермской казенной палаты, у которого часто останавливался проездом в Тобольск, мотивируя просьбу требованием безопасности собственной персоны во время пребывания на родине (ведь именно там произошло покушение на его жизнь в 1914 году). В этом случае ему пошли навстречу[1433].

Что же касается влияния Александры Федоровны на супруга, то и оно, по-видимому, сильно преувеличено. Один из лидеров оппозиции, председатель Государственной думы М.В. Родзянко, уверял, что после отъезда Николая II в ставку всеми делами начала распоряжаться императрица, превратившаяся в своего рода регентшу[1434]. Однако люди приближенные высказывали большие сомнения относительно данного мнения. Например, Министр финансов П.Л. Барк утверждал, что государь «очень редко следовал советам государыни, которые она ему давала в своих письмах в ставку»[1435]. О том же говорил и осведомленный дворцовый комендант В.Н. Воейков[1436]. В конце концов, показателен и эпизод с назначением на должность товарища обер-прокурора Синода князя Н.Д. Жевахова, который являлся креатурой царицы: она в течение года упрашивала супруга произвести это назначение[1437]. Так что на контроль над императором это не очень похоже. А о влиянии Распутина красноречиво говорит еще и такой факт: современные исследователи подсчитали, что в течение войны императрица в своих письмах мужу упомянула имя «старца» 228 раз, тогда как он – всего лишь 8[1438].

Если распутинская тема являлась тараном по разрушению политического режима царской России, то роль организационного инструмента в этом деле выполнили общественные объединения, о которых уже говорилось: Земский и Городской союзы, военно-промышленные комитеты. Бенефис, устроенный им при открытии заседаний Государственной думы 9 февраля 1916 года, – лучшее подтверждение значимости этих общественных организаций для оппозиционного движения; редкое выступление обошлось без дифирамбов. С.И. Шидловский, произносивший речь от Прогрессивного блока, буквально воспевал усилия общественности на ниве помощи фронту; и вклад мог бы быть еще большим, подчеркивал он, если бы не подозрительность правительства к светлым начинаниям здоровых сил. Без них, с удовольствием заключил оратор, власти не в состоянии справиться с грузом накопившихся проблем; нужны незамедлительные изменения в управлении страной[1439]. А.И. Коновалов с думской трибуны оглашал благодарственные телеграммы в адрес военно-промышленных комитетов от начальника штаба российских войск М.В. Алексеева[1440]. М.В. Родзянко расценил деятельность общественных организаций как небывалый подвиг перед страной и т.д.[1441] Выражая общее настроение, председатель Государственной думы подчеркнул, что «думская и общественная критика властей приравнивалась к работе, созидающей победу»[1442]. В заседавшем в те же дни Государственном совете на эти темы высказывались те его члены, которые входили в Прогрессивный блок. Причем выступления были намного острее, чем на предыдущей сессии летом 1915 года. В качестве иллюстрации приведем выдержку из выступления проф. Д.Д. Гримма:

«Правительство, состоящее из лиц, в большинстве своем отрицающих конституционный строй и органически неспособных оценить то огромное значение, которое в настоящий исторический момент имеет сам факт существования народного представительства... Такое правительство никогда и ни при каких условиях ничего, кроме всеобщего недоверия к себе, вызвать не может»[1443].

Следует согласиться с замечанием английского посла Д. Бьюкенена: верхняя палата «заговорила почти языком думы»[1444].

Николай II пытался наладить взаимодействие с Государственной думой, прерванное им в сентябре 1915 года. С этой целью он снял И.Л. Горемыкина с поста Председателя Совета министров и впервые лично посетил нижнюю палату, демонстрируя свою расположенность к совместной работе. Однако выбор преемника Горемыкина не был удачным. Хотя Б.В. Штюрмер слыл мастером компромиссов и, казалось бы, вполне соответствовал требованиям сложной политической обстановки, его кандидатура вызывала у оппозиции стойкое неприятие. Этому способствовал один малоизвестный исследователям случай, который произошел при вступлении Б.В. Штюрмера в должность премьера и сделал невозможными нормальные отношения с московским купечеством. Накануне своего назначения Б.В. Штюрмер приехал в Москву поклониться Иверской чудотворной иконе. Купеческие тузы, воспользовавшись его пребыванием в городе, заявились к будущему премьеру засвидетельствовать почтение. Помимо прочего они попросили его назначить на свободную в тот момент должность Московского губернатора действующего вице-губернатора В.М. Устинова: тот уже около десяти лет служил в Москве и пользовался доверием купечества. Б.В. Штюрмер обещал выполнить эту просьбу. Однако в Петрограде к нему обратилась его давняя знакомая А.С. Сипягина (сестра убитого в 1902 году Министра внутренних дел Д.С. Сипягина) с ходатайством позаботиться о ее зяте Н.А. Татищеве, который, будучи губернатором оккупированной Курляндии, фактически находился не у дел[1445]. Штюрмер и сам давно знал как самого Н.А. Татищева, так и всю его семью: их имения находились рядом[1446]. В результате он решил назначить в Москву проверенного человека, «забыв» о своем обещании купечеству. Реакцию представить не сложно: буржуазия Первопрестольной на Штюрмере как на государственном деятеле «поставила крест»[1447].

Дебют Б.В. Штюрмера, призванного для нормализации отношений с Прогрессивным блоком и общественными объединениями, не сулил ничего хорошего. Начало его работы ознаменовалось усиленным натиском оппозиционных сил на правительство. На съезде Городского союза 12 марта 1916 года его лидер, глава Московской гордумы М.В. Челноков, заявлял:

«Мы верили, что Петербург действительно стал Петроградом, но теперь нам совершенно ясно, что эти господа ничему не научились, говорить с ними не о чем»[1448].

Известный московский буржуа С.Н. Третьяков уверял, что в тесном единении общественных организаций образуются «те ячейки, вокруг которых объединится русское общество»[1449]. Правительственный лагерь также наблюдал сплочение оппозиции – исключительно с целью противостояния властям, для чего:

«ЦВПК, союзы земств и городов образовали нечто вроде параллельного правительства, задачей которого явилось уничтожение государственной мощи России»[1450].

Кстати, к ним планировалось присоединить и еще одно общественное движение. К весне 1916 года относится попытка создать Всероссийский продовольственный комитет. Вдохновителями проекта выступали известные деятели оппозиции князь Д.И. Шаховской и ветеран народнического движения, а ныне пропагандист кооперации Н.В. Чайковский. Они стремились получить влияние на сельскую среду, чтобы взять в свои руки продовольственное дело. Новую структуру предполагалось выстраивать по аналогии с действующими военно-промышленными комитетами. За содействием обращались к Московскому обществу сельского хозяйства, который возглавлял кадет, бывший председатель II Государственной думы Ф.А. Головин. Однако повторить почин буржуазных ВПК не удалось, все ограничилось лишь совещаниями и переговорами[1451].

Хотя сельским комитетам не суждено было пополнить общественный фронт, тот неуклонно разрастался: земский и городской союзы, ВПК превращались в огромные учреждения с самыми разнообразными функциями. Правительственные ведомства, связанные определенными нормами и штатами, с трудом конкурировали с ними. А тогда мало кому было известно, что громадные расходы этих общественных организаций пополнялись не из земских или городских касс, а из казны и к тому же без отчетности, установленной законом для правительственных учреждений. Союзу земств и городов на 1 октября 1916 года из бюджета были выделены огромные суммы – около 560 млн рублей; ВПК получил 170 миллионов[1452]. В начале войны, когда царило единение царя и народа, никто и не представлял, к чему может привести такое бесконтрольное накачивание средствами. Несмотря на столь масштабные поступления, влияние общественных организаций было значительным лишь в элитах, военных и гражданских, а вот в низах деятельность земского и городского союзов ощущалась гораздо слабее. В своем кругу, на одном из кадетских мероприятий, об этом откровенно говорил А.А. Кизветер: за союзами:

«стоит известная группа интеллигентов, стоит печать, но действительной и широкой опоры в самих недрах общества за ними все еще нет»[1453].

На наш взгляд, справедливость этой оценки подтверждает следующее наблюдение: в воспоминаниях рядовых участников фронтовых действий общественные организации упоминаются гораздо реже, чем в мемуарах представителей высших эшелонов власти[1454].

Перед правительством Б.В. Штюрмера стояла задача ввести деятельность общественных организаций в приемлемые для властей рамки. Весной-летом 1916 года эти вопросы постоянно обсуждал Совет министров. Предлагалось контролировать эти структуры аналогично контролю над частными железными дорогами, для чего создать особую комиссию при Государственном контроле из представителей МВД, Минфина, военного ведомства и др.[1455] Однако реализовать эти замыслы в условиях войны оказалось весьма затруднительно: около трети личного состава контрольных учреждений находилось в войсках для проверки оборотов министерств. Речь могла идти лишь о частичной ревизии общественных организаций: вся обработка отчетности потребовала не менее двух лет[1456]. Но даже такие попытки контроля встречали резкое неприятие лидеров общественных организаций, которые расценивали их не иначе, как проявление недоверия. «Русские ведомости» писали о неизбежных срывах в работе, нужной фронту, о недостойных намеках, бросающих тень на уважаемых людей. Кроме того, отмечалось, что, например, отчетность по расходам Русско-турецкой войны 1877-1878 годов поступила спустя двадцать лет после ее окончания, а по Русско-японской войне – еще не была завершена[1457]; следовательно, и сейчас не стоит ожидать никаких результатов.

Особое внимание правительство уделяло военно-промышленным комитетам, игравшим важную роль в оппозиционном движении. ЦВПК координировал деятельность 220 городских комитетов[1458]. Это разветвленное объединение, созданное буржуазными кругами, отличалось наибольшим радикализмом. С первых дней своего существования свободные от правительственной опеки структуры фактически превратились в поле деятельности видных оппозиционеров (А.И. Гучкова, А.И. Коновалова, М.И. Терещенко, П.П. Рябушинского и др.). В связи с этим в марте-апреле 1916 года предлагалось подготовить новое положение о комитетах, позволяющее государству оперативно реагировать на их уклонение от непосредственной помощи фронту. В июне инициатива МВД вновь обсуждалась на заседании Совета министров. Однако правительство сочло несвоевременным издавать новое положение о ВПК: эта мера вызвала бы новый шквал критики и лишь усилила бы антиправительственную агитацию. Вместо этого было решено постепенно сокращать заказы комитетам, прекратить авансировать их работу, а затем и вообще перестать обращаться к их услугам; распространить среди населения и в войсках сведения о действительном участии комитетов в деле обороны и о стоимости произведенных работ[1459].

Надо заметить, что информировать было о чем. Буржуазные круги, охваченные патриотическим порывом, ни на минуту не забывали о своих коммерческих интересах. Получая через систему ВПК различные заказы, они с готовностью их выполняли лишь по завышенным расценкам, накручивая собственную прибыль. Имена промышленников, получивших за год работы в военных условиях при тех же объемах производства в четыре-пять раз больший доход, были известны. Например, московский фабрикант Н.И. Прохоров нажил на поставках фронту столько, что этих средств хватило для погашения банковских обязательств на 6 млн рублей, да кроме того была зафиксирована прибыль в 7 миллионов[1460]. Это стало возможным за счет распределения заказов среди дружественных предприятий, исходя не из выгодности и дешевизны выполнения, а из личной заинтересованности. Так, Московский ВПК заказывал одному из местных фабрикантов колючую проволоку по 12 руб. за пуд; и хотя земство предлагало выполнить тот же самый объем работы по 6,5 руб., заказа оно не получило[1461]. Большую огласку получил случай в Нижегородском ВПК, возглавляемом известным капиталистом Д.В. Сироткиным. Здесь один из заводов обязался изготовить лопаты по 45 коп. за штуку, но руководство местного комитета недолго думая отдало заказ другому производителю, из расчета 75 коп. за лопату[1462]. Такое малопонятное решение Д.В. Сироткина было обжаловано: соответствующие обращения поступили в Министерство торговли и промышленности, а также в военное министерство. Руководство ЦВПК отреагировало своеобразно: А.И. Гучков весь свой гнев обрушил на жалобщиков: мол, какое удовольствие они доставили бюрократии, пойдя к ней на поклон![1463] Подобные случаи с распределением заказов фиксировались повсеместно; власти постепенно стали отдавать себе отчет о сомнительной пользе ВПК в деле военного снабжения. Как показало обследование, стоимость выполнения заказов оказалась крайне высокой, а процент их реализации, напротив, низким[1464]. Зато на должном уровне находилась реклама. Например, ящики для боевого снаряжения неизменно украшались надписями «ЦВПК», что создавало впечатление необычайной продуктивности этой организации[1465].

Правительство пыталось организовать общественную альтернативу военно-промышленным комитетам. В феврале-марте 1916 года в Петрограде состоялся съезд представителей металлообрабатывающей промышленности; на него собрались директора предприятий тяжелой индустрии, контролировавшихся столичными банками. Одним из инициаторов проведения съезда выступил депутат Государственной думы А.Д. Протопопов (ставший в сентябре последним Министром внутренних дел империи). Выступавшие заявили о фактической несостоятельности всей системы ВПК. А.П. Мещерский обратил внимание на такое обстоятельство:

«Просматривая списки ЦВПК, мы видим, что среди них много лиц очень почтенных, но очень мало промышленников и особенно представителей крупных заводов, работающих на оборону. Понятно, что члены ЦВПК не могли быть представителями наших заводов уже и потому, что мы в массе своей в их избрании не участвовали»[1466].

Отмечалась агрессивная деятельность военно-промышленных комитетов: они, по сути, отодвинули на второй план другие предпринимательские объединения, в частности Совет съездов представителей промышленности и торговли, который практически перестал функционировать[1467]. Критические стрелы летели и в адрес руководства ЦВПК. Знаменитый банковский делец, глава Русско-азиатского банка А.И. Путилов обвинил А.И. Гучкова в некомпетентности, рассказав, что тот в течение двух часов выносит решения, требующие тщательного профессионального изучения[1468]. А.Д. Протопопов в своем выступлении подчеркнул: около 80% военного снаряжения идет с заводов, представители которых присутствуют на съезде; роль же предприятий, сотрудничавших с военно-промышленными комитетами, в производительном смысле незначительна, зато в политическом – крайне велика[1469].

Вообще, правительство более всего как раз беспокоила политическая ангажированность общественных организаций, особенно детища московского купечества – ВПК. Ведь как утверждали современники, в военно-промышленные комитеты входили «группы буржуазии, настроенные враждебно к царскому режиму»[1470]. Чего стоит одна только инициатива по созданию рабочих групп, которые появились практически при каждом четвертом военно-промышленном комитете[1471]. Это начинание обосновывалось неурегулированностью рабочего вопроса, неизбежно проявлявшейся в стихийности забастовочного движения. По мнению руководства ЦВПК, власти всегда рассматривали пролетариат как враждебный элемент; рабочий класс не слышал призывов, которые будили бы в нем высшие патриотические чувства, раскрывали бы перед ним ближайшие перспективы, вливали бы него бодрость и силы в борьбе с лишениями. Государство не могло найти общего языка с трудовыми массами в прошлом, не находит его и теперь, во время войны[1472]. Вот эту-то миссию в тревожное для страны время и решила возложить на себя купеческая буржуазия. В военных условиях общие с рабочими цели определились быстро: одолеть врага и стремиться к лучшему устройству внутренней жизни России. Для достижения этих целей буржуазия считала необходимым участие рабочих в деятельности ВПК; а те, в свою очередь, заявили, что «власть должна перейти из рук правительства в руки буржуазии»[1473]. В результате был сформулирован лозунг «революция во имя победы», украсивший знамена военно-промышленных комитетов. Такая установка, оглашенная на заседании ЦВПК еще в начале декабря 1915 года, получила одобрение его первых лиц[1474]. Руководство оберегало рабочих от полиции, оплачивало финансовые расходы группы; широко распространялись отчеты о собраниях, на которых постоянно участвовали члены фракции меньшевиков и трудовиков Государственной думы во главе с Н.С. Чхеидзе и А.Ф. Керенским. По воспоминаниям секретаря рабочей группы Б.О. Богданова, собрания, перераставшие в митинги, проходили почти ежедневно[1475]. Только в 1916 году члены рабочей группы совершили 41 поездку в 35 регионов страны[1476]. А потому совершенно правы были те, кто прямо утверждали: рабочая группа вела «подготовку революции». Причем это была не какая-то сепаратная политика, а линия руководства ЦВПК[1477]. Это позволило заметить А.Д. Протопопову, что в 1915 году:

«рабочий союз создавался... не на собранные рабочими гроши, а на правительственные средства (т.е. выделяемые правительством для ЦВПК. - А.П.), получил законодательную санкцию и существовал легально»[1478].

Весьма симптоматична и попытка превратить рабочую группу в орган, куда направлялись обращения отдельных предприятий по урегулированию конфликтных ситуаций. Это серьезно повышало авторитет группы в глазах трудящихся, поэтому она начала быстро реагировать на вспышки забастовок. Поступившие жалобы передавались в ЦВПК, чьи уполномоченные вступали в переговоры с администрацией заводов. Подобная практика получила широкий общественный резонанс. Некоторые исследователи считают ее близкой к «зубатовской» методике начала века, с той лишь разницей, что теперь вместо государственных органов, в частности полиции, давление на предпринимателей оказывал военно-промышленный комитет[1479]. Дополним эту мысль еще одним важным наблюдением. Как известно, урегулирование конфликтов при посредничестве ЦВПК происходило на целом ряде предприятий: на электротехническом заводе «Динамо», Адмиралтейском судостроительном заводе, механическом Нобеля, судостроительном «Наваль», Путиловском заводе, механическом заводе Леснера, фабрике Ф. Мельцера, Никопольском металлургическом объединении, Петроградском металлическом заводе, текстильной мануфактуре Вронина, Лютина и Чешера[1480]. Глядя на этот список, несложно заметить, что все перечисленные предприятия располагались в столице или на юге страны. Среди них нет ни одного из Центрального региона России или Поволжья. То есть неприятности купеческая буржуазия доставляла прежде всего своим конкурентам; в то же время предприятия дружественных владельцев в эпопее с деятельностью рабочей группы не фигурируют, хотя, несомненно, защитникам интересов трудящихся и там было на что обратить свой взор. Не случайно столичная буржуазия, прекрасно понимая, кто организует давление на нее, неизменно отвергала предложения, разработанные рабочей группой. Так, Петроградское общество фабрикантов и заводчиков отказалось участвовать в создании примирительных камер по урегулированию конфликтов: это начинание активно пропагандировали именно в ЦВПК[1481]. Капиталисты столичного региона и Юга России проигнорировали поддержанную ЦВПК инициативу рабочей группы по введению на производствах института старост[1482]. Буржуазия, тесно связанная с властью, явно сторонилась начинаний, исходящих от враждебных ей сил, предпочитая обсуждать нейтрализацию забастовочного движения на совместных заседаниях с полицией, взаимодействие с которой было для нее гораздо привычнее и комфортнее[1483]. Представить же подобные полицейские мероприятия с участием московского купечества сложно. И это тоже демонстрирует, насколько разные политические цели преследовали два основных отряда российской буржуазии.

Заключительная попытка царского правительства, опиравшегося на петроградский бизнес, дать отпор купеческим оппозиционерам связана с именем последнего Министра внутренних дел А.Д. Протопопова. Этому персонажу явно не повезло с исторической репутацией. Выходец из Государственной думы, где он занимал пост товарища председателя ГД, в сентябре 1916 года Протопопов получил назначение на одну из ключевых должностей в правительстве, за что и был заклеймен как предатель. К тому же он являлся членом ЦВПК, куда был включен по должности товарища председателя ГД, а потому неплохо осведомлен о движущих силах оппозиции и ее планах. Еще до своего назначения в министерство Протопопов сблизился с руководством столичных банков, контролировавших обширные торгово-промышленные активы (кстати, его личный кредит был открыт в Петроградском международном банке[1484]). Выше говорилось об их совместной инициативе по проведению съезда представителей металлообрабатывающих предприятий, выдвинутой в качестве противовеса системе ВПК. Теперь же сотрудничество нового Министра внутренних дел с финансистами укрепилось: он стал своего рода знаменем политического проекта по обузданию московской буржуазии. На средства петроградских банков по предложению А.Д. Протопопова начала выходить газета «Русская воля», задуманная как противовес оппозиционной прессе[1485]. Власть сумела привлечь к ее изданию многих общественных и литературных деятелей. Газету возглавил А.В. Амфитеатров, долгое время пребывавший в эмиграции. В редакцию вошли бывшие члены Государственной думы социал-демократ Г.А. Алексинский, кадет Н.А. Гредескул (за что их не замедлили объявить предателями), с газетой тесно сотрудничали известные писатели Л.Н. Андреев, А.И. Куприн, Ф.И. Сологуб. Между прочим, издание позиционировало себя как независимое, беспристрастно освещающее насущные проблемы дня и декларировало необходимость единения всех классов[1486]. Кроме того, правительство предприняло попытку переманить на свою сторону знаменитого купеческого издателя И.Д. Сытина. Премьер Штюрмер предлагал ему возглавить государственный литературный холдинг, для которого выделялись большие финансовые ресурсы. Сытину была даже устроена аудиенция у Николая II. Однако издательский магнат отказался, решив, что его согласие будет равносильно «моральной кончине», а на приеме у императора сумел перевести разговор на помощь национальной школе[1487].

В конце 1916 года купеческая элита страны решила провести всероссийский предпринимательский съезд. Ряд частных собраний в Москве обсудил эту идею, и в результате по поручению биржевых комитетов Центра, Поволжья и Сибири в правительство поступило ходатайство о разрешении съезда[1488]. С этого момента Министерство внутренних дел было озабочено тем, как бы воспрепятствовать купеческому начинанию, которое планировалось оформить в новый торгово-промышленный союз. В правительстве никто не сомневался в оппозиционности очередной инициативы Первопрестольной. Московские власти также информировали о готовившихся на съезде выступлениях в духе требований Прогрессивного блока[1489]. А.Д. Протопопов всеми силами старался не допустить появления на политической арене подобной организации, и, разумеется, ходатайство признали несвоевременным, мотивируя отказ тем, что в напряженных военных условиях не следует отвлекать представителей предпринимательских кругов от работы на оборону на местах[1490]. В качестве противодействия подобным политизированным инициативам предлагалось также больше поддерживать окраинную, а не центральную промышленность, что «окажет сдерживающее воздействие на политиканов из числа крупных промышленников»[1491]. МВД пыталось умерить и их политические претензии в связи с предстоящими выборами в V Государственную думу; в ее новый состав планировалось провести 50-70 депутатов, связанных с банковскими кругами Петрограда[1492]. Со своей стороны, крупные столичные финансовые и биржевые игроки проявляли серьезную заинтересованность в усилении своих позиций в думе. Их также не устраивала ситуация, когда контроль над нижней палатой оказался в руках прогрессивного блока, вдохновляемого идеями, формирующимися в Москве. Оппозиционно настроенные депутаты под разными предлогами тормозили предлагаемые столичными предпринимателями коммерческие начинания. Например, именно усилиями кадетов и их союзников по депутатскому корпусу было отклонено предложение ряда петроградских банков о предоставлении казенной ссуды в 20 млн. руб. на строительство металлургического комбината в Кузнецком бассейне Томской губернии[1493]. Этот эпизод, произошедший в марте 1916 года, вызвал большое раздражение в питерских деловых кругах, которые усиленно муссировали утверждение, что «наш молодой парламент, к несчастью, занял враждебную позицию по отношению к промышленности, бирже, банкам»[1494].

Еще одним ударом, нанесенным А.Д. Протопоповым по политическим позициям Первопрестольной, стало давление на Московскую городскую думу, которую правительственные круги уже давно считали рассадником оппозиционности. С начала неутомимый министр увлекся идеей устранения М.В. Челнокова от должности главы МГД, предполагая высылать его из Москвы и назначить на его место закаленного в противостоянии с революционной публикой полицейского генерала А.И. Спиридовича[1495]. Однако поняв, что этим немногого достигнет Протопопов решил разом нейтрализовать всю городскую думу, воспользовавшись ее переизбранием на новый срок. Очередные выборы состоялись в декабре 1916 года, принеся небывалую победу оппозиционно настроенным силам. Купечество не то что не стесняясь, а с энтузиазмом поддержало их. «Мы знаем, – говорили состоятельные избиратели, – что прогрессисты плохие хозяева, но они будут бороться с правительством, поэтому мы их избираем»[1496]. МВД решилось на беспрецедентный шаг, отказавшись признать итоги народного волеизъявления. Группа депутатов Государственной думы в связи отказом министерства утвердить результаты выборов направила запрос в Совет министров с требованием дать юридическое разъяснение по этому поводу. Избранники народа недоумевали: как Министр внутренних дел мог объявить свою же инструкцию, в соответствии с которой проходило голосование, нарушающей закон?[1497] Однако на ответ времени не оставалось; выборы были утверждены в марте 1917 года – уже при Временном правительстве.

Все эти действия «спасителя царизма» А.Д. Протопопова были запоздалыми. Они уже не помогали совладать с оппозиционными настроениями, которые захлестнули российское общество. Противостоящие правительству силы, набрав необходимую мощь, стремились к последнему рывку. По свидетельству современников, в структуре оппозиционного движения России образовалось два центра. Один из них включал в себя главным образом политических деятелей и промышленников Москвы (приблизительно сорок человек); они выделяли большие финансовые средства на революционную деятельность. Этот центр, располагавший многочисленными сторонниками, работал в верхах армейского командования и в среде высшей администрации. Но его представители в силу своего положения не могли развернуть работу в казармах и на предприятиях. Для этого как раз и существовал второй центр: он состоял из революционеров, агитировавших массы в чисто социалистическом духе. Его активная деятельность финансировалась оппозиционно настроенной купеческой буржуазией[1498]. Это воспоминание, оставленное членом Прогрессивного блока, октябристом Н.В. Савичем, не является исключением. Еще один очевидец тех лет, уже из придворных кругов, офицер Ф. Винберг, касаясь роли московских буржуа в подготовке революции, писал:

«Они стали швырять свои миллионы на потребу подготовителей русской революции, тех оголтелых маньяков-идеологов и подлых бессовестных космополитических проходимцев, делом которых Россия доведена до последней грани позора и страдания».

Характерно, что под буржуазией Ф. Винберг имел в виду не капиталистов вообще, а именно «кулаков-скопидомов», развернувшихся «во всю ширь замоскворецкой бестолковщины»[1499]. То же самое утверждал в мемуарах В.М. Вонлярлярский (близкий друг М.В. Родзянко): он считал, что денежное участие московских купцов – Морозовых, Гучковых, Терещенко и др. – в организации революции хорошо выясненным[1500]. К этому присовокупим и мнение бывшего сенатора В.Н. Смольянинов, хорошо знавшего обстановку в Москве:

«Действительно, купец отсыпал на наших глазах немало денег на революцию»[1501].

Отметим, это не было секретом и для Николая II: близкий к императору великий князь Александр Михайлович, характеризуя обстановку перед февралем 1917 года, обращал внимание своего венценосного родственника на деятельность купечества, которое давно уже:

«не то, что было прежде, достаточно вспомнить 1905 год. – И добавлял: – Мы присутствуем при небывалом зрелище революции сверху, а не снизу»[1502].

Как известно, лидеры оппозиционного движения не ставили главной своей целью свержение монархии. Их политические неудовлетворенности концентрировались главным образом на фигурах Николая II и его супруге. Именно императорская чета рассматривалась прогрессивной общественностью как ключевое препятствие на пути парламентского образа правления. Оппозиционеры требовали их замены более приемлемыми лицами из царской фамилии. В частности, речь шла о командующем на Кавказе Николае Николаевиче. В декабре 1916 года, после очередного разгона Земского и Городского съездов их лидеры направили к великому князю Тифлисского городского главу А.И. Хатисова: провести переговоры о дворцовом перевороте для утверждения ответственного правительства во главе с князем Г.Е. Львовым. Царский родственник, подумав пару дней, ответил отказом, посчитав, что армия переворот не поддержит[1503].

Имелся и другой кандидат на роль монарха в парламентском государстве – младший брат Николая II великий князь Михаил Александрович. Он находился под полным контролем супруги, Н.С. Брасовой, чья семья была тесно связана с московским купечеством. История их личных отношений с великим князем подробно описана исследователями[1504]. Однако купеческий подтекст этой истории не привлек должного внимания. Заметим, что отец Н.С. Брасовой С.И. Шереметьевский был известным в Москве присяжным поверенным, доверенным лицом самого П.П. Рябушинского. Кстати, крестным его дочери, родившейся в 1880 году, стал видный фабрикант А.И. Хлудов. Дважды побывав замужем, Н.С. Брасова сумела сойтись с Михаилом Александровичем. Их связь, а затем и брак, вызвали негодование царской семьи, которая лишила великого князя всех прав. В московских кругах этот любопытный случай вначале расценили неоднозначно. Родители Н.С. Брасовой даже прекратили общение с ней[1505]. Да и сама она, судя по письмам, не рассчитывала на долгие отношения с венценосной особой[1506]. Однако все сложилось иначе: с началом войны ее супруг получил прощение и возвратил свое положение. Вот это уже серьезно заинтересовало московскую элиту: прежде «зацепить» подобным образом царскую семью не могли и мечтать. Как показывают документы, Н.С. Брасова оказалась в центре внимания купеческой буржуазии. Ей был открыт личный счет в Московском купеческом банке, на который поступали немалые средства. Например, только в Петроградском отделении банка за год проходили суммы в объеме 150 тыс. рублей[1507]. За нужными покупками Брасова ездила не куда-нибудь, а на фирму Рябушинских, о чем с гордостью сообщала мужу[1508]. Отдыхали они в Крыму, вместе с семьей председателя Московского общества фабрикантов и заводчиков Ю.П. Гужона. Причем полиция сопроводила эту информацию замечанием, что Брасова окончательно:

«окутала своего доброго и мягкого супруга атмосферой московской коммерческой буржуазии, со всеми ее характерными черточками»[1509].

Из сказанного выше можно заключить, насколько тщательно готовилась оппозиция к схватке с Николаем II и подотчетным только ему правительством; как подробно просчитывались варианты, к которым могло привести противоборство. Вообще, в советской историографии участие буржуазии, а именно московского купечества, в оппозиционном движении всегда недооценивалось. Это связано с тотальным господством ленинско-сталинских взглядов на революционную практику. В соответствии с ними, российская буржуазия как класс являлась политически недееспособной; она могла выступить только против революции, а значит – и против пролетариата; причем выступить лишь при помощи царизма и его полицейского режима. Отсюда невнимание ученых к фактической стороне, которая отражала совсем другие тенденции исторического процесса – противоречащие устоявшимся партийным канонам. В этом смысле общественным организациям, созданным при деятельном участии купеческой Москвы, не очень повезло: в советские годы они находились на периферии исследований, занятых в основном иллюстрированием ленинских выводов на конкретном материале. Допустить, что объявленная отсталой отечественная буржуазия могла участвовать в революционных баталиях, было невозможно. А уж говорить о ее ведущей роли в борьбе с режимом тогда тем более никто не мог решиться. Это поставило бы под сомнение борьбу рабочего класса и его пролетарскую сознательность, с помощью которой решались грандиозные исторические задачи. Те самые задачи развития страны, оказавшиеся не под силу российским буржуа.

<< | >>
Источник: Пыжиков А. В.. ГРАНИ РУССКОГО РАСКОЛА. Заметки о нашей истории от XVII века до 1917 года. 2013

Еще по теме 3. На пути к дворцовому перевороту:

  1. Мы сбиваемся с пути
  2. Барьеры на пути развития глобальной логистики
  3. Траектории развития по пути капитал + принуждение
  4. На пути к коммунизму знаний?
  5. На пути к постчеловеческой цивилизации
  6. Рентабельность и пути ее повышения
  7. На пути к философии инвестирования
  8. Этапы на пути приверженности
  9. Глава 24 На пути к славе
  10. На пути к мировому центральному банку
  11. Два пути на Таймс-сквер
  12. Пути снижения экономического риска
  13. Пути экономии личных потребительских расходов
  14. Пути сокращения оборачиваемости оборотных средств
  15. Препятствия на пути эффективного управления активами
  16. Почему инвестирующая Америка пошла по неверному пути?
  17. Пути разрешения проблемы получения достоверной информации о заемщике