<<
>>

1. Причины кризиса купеческой буржуазии

Демонтаж самодержавного строя и последовавший за ним грандиозный социальный эксперимент берут начало именно на этом отрезке времени, в котором спрессовались помыслы и стремления прошлых эпох.

В общественном подъеме участвовали разные силы, пытавшиеся максимально использовать его перипетии для достижения собственных целей. Но почему революционная буря разразилась именно в обозначенный период, а не раньше? Почему вплоть до этого времени степень воздействия на власть оказывалась недостаточной для продавливания как реформаторских, так и революционных намерений? Почему, наконец, в начале XX столетия произошла резкая активизация всего российского общества?

Советская историография квалифицировала эти события как результат деятельности недавно оформившихся в партию социал-демократических кружков, как некую репетицию, боевое крещение на пути к великой победе. Такая интерпретация прямо вытекала из ленинских взглядов на дореволюционную практику. На восходе своей карьеры в 1902 году В.И. Ленин провозгласил политическую аксиому:

«авангардом революционных сил сумеет стать в наше время только партия»[686].

В его глазах именно она, став реальной силой, способна поднять на борьбу с самодержавием рабочие массы, которые со всей сознательностью возьмут на себя решение насущных задач, стоящих перед страной. Разумеется, взоры вождя партии, исходившего из практических потребностей, были прикованы в первую очередь к могильщику старого строя – пролетариату и его авангарду. А вот другой силой – отечественной буржуазией – Ленин интересовался меньше. По его убеждению, эта социальная гниль, пресмыкающаяся перед царским режимом, оказалась полностью недееспособной и потому обреченной плестись в хвосте событий[687]. Российские буржуа не в состоянии подняться до общеполитических проблем, их голос, по словам Ленина, представлял собой всего лишь «точку зрения лакея, которому барин позволяет совещаться с поваром об устройстве обеда»[688].

Хотя иногда вождь революции и допускал, что буржуазные деятели могут изображать недовольство: но это лишь удел десяти Рябушинских и сотни Милюковых (т.е. кадетской партии – А. П.). Ленинские оценки предпринимательского класса в течение долгого времени определяли научные подходы в изучении российского капитализма. На отечественную буржуазию советские историки смотрели исключительно по-ленински, т.е. всячески развивая представления об ее экономической и политической отсталости. Не забывая при этом противопоставлять ей буржуазию европейских стран, чье активное участие в революционных вихрях сделало абсолютистские формы правления достоянием истории[689].

К сожалению, неизменная констатация этого тезиса вытеснила на исследовательскую периферию целый ряд проблем, нуждавшихся в серьезной разработке. В частности, проблему неоднородности отечественного предпринимательского класса, и прежде всего – с региональной точки зрения. Взгляд Ленина совершенно игнорирует специфику различных групп российской буржуазии, особенности их происхождения и формирования. Купечество Центрального, Поволжского районов, с одной стороны, и капиталисты Петербурга и Юга России – с другой, для него мало чем отличались друг от друга. Достаточно сказать, что в своих трудах он нередко пользовался выдуманным им образом Кит Китыча Авдакова, в котором совмещен тип московского купца из пьес А.Н. Островского и реальная личность – горный инженер Н.С. Авдаков, возглавлявший предприятия на юге страны, принадлежавшие иностранному капиталу[690]. Советская историография долго следовала именно этим путем; по сути, только со времени хрущевской оттепели начинает описываться и понемногу осмысляться специфика позиционирования петербургской и московской групп российского делового мира[691]. Петербургская буржуазия была фактически порождением властных кабинетов и пользовалась безоговорочной поддержкой имперского чиновничества. Московское же купечество не обязанное правительству своим происхождением, тоже настойчиво старалось вписаться в траекторию опеки.

В этой ситуации отчужденность буржуазии от всякого рода оппозиции государству выглядела закономерной. И нужно особо подчеркнуть, для пореформенного периода ленинский диагноз верноподданнического состояния российского капитализма был абсолютно справедлив. Однако произошедшая в конце XIX века корректировка финансово-промышленных приоритетов повлекла за собой серьезные сдвиги в деловом мире России. Но вождя пролетариата уже не очень занимало это на самом деле ключевое обстоятельство: он не собирался отягощать свои теоритические наработки не нужными с его точки зрения частностями. Соответственно, слабо осмыслялись эти аспекты и в советской литературе. Да и до сих пор не сформирован комплексный взгляд на те причины, которые пошатнули положение купеческой буржуазии и подтолкнули ее к пересмотру механизмов взаимодействия с властью, дав импульс многосложным процессам, далеко превосходящим экономическую проблематику. Между тем, анализ причин оппозиционного разворота московской финансово-промышленной группы позволит лучше понять обстоятельства общественного подъема начала XX столетия.

К середине 1890-х годов московская группа обладала значительной мощью: комфортное таможенное законодательство, выгодные коммерческие сделки с участием бюрократии позволяли ей наращивать финансово-экономический потенциал. И не удивительно, что в первой половине 1890-х вновь заговорили об образовании отдельного Министерства промышленности и торговли, управлять которым должен был глава Московской городской думы Н.А. Алексеев - старообрядец по Рогожскому кладбищу. После его гибели в 1892 году (от рук психически ненормального человека) в Москве по-прежнему предвкушали создание этого ведомства и назначения министром уже Председателя Нижегородского ярмарочного комитета молодого С.Т. Морозова[692]. Однако этим надеждам не суждено было сбыться; вместо них клану предстояли совсем иные хлопоты. Благостную ситуацию взорвал русско-германский торговый договор, заключенный в конце января 1894 года.

Необходимость его принятия остро ощущали обе страны, поскольку двусторонние отношения к этому времени находились на низком уровне. Проблема состояла в следующем: с 1887 года при деятельном участии Московского биржевого комитета происходило планомерное увеличение охранительных таможенных пошлин; по новому тарифу 1891 года они стали самыми высокими в Европе. Это никак не устраивало такого крупного производителя, как Германия, чей товарный экспорт в Россию сильно пострадал. В ответ немцы повысили пошлины на основной продукт отечественного вывоза – зерно, что, в свою очередь, больно ударило по российскому дворянству: его доходы, во многом зависевшие от поставок зерна на германский рынок, резко сократились. И вот в ходе переговоров Германия снизила пошлины на экспорт зерна, а Россия, в качестве уступки, – на шерстяную продукцию[693].

Эти-то решения и вызвали бурю негодования московских биржевиков. Процесс разработки и параметры этого торгового договора специалистам хорошо известны, тем не менее, для нас наиболее интересна реакция российских деловых кругов на его принятие. Крупная буржуазия центра, будучи владельцем текстильных отраслей, не только почувствовала себя ущемленной, но и сделала далеко идущие выводы. В самом деле, принципы защиты отечественного производителя, ограждения его от иностранной конкуренции, еще вчера казавшиеся незыблемыми, сегодня были поставлены под сомнение. Как возвещали «Московские ведомости», покровительственная политика, с таким трудом продавленная за последнее десятилетие, подвергается угрозам[694]. Возобновились слухи о происках немецкой партии, которая поднимает голову в правительственных кругах; заговорили о скором крушении российской торговли под мощным давлением Германии. Те же «Московские ведомости» предвещали:

«...Мало кто сомневается, что теперешний натиск германской промышленности на Россию был только первым опытом, так сказать, “пробой пера”... на этом не остановятся, а двинут свои захваты дальше, вновь пустив для этого в ход, как способ давления, ту же нашу хлебную торговлю»[695].

Надо заметить, немногие тогда сомневались, что высокие таможенные пошлины на шерстяные изделия просто-напросто принесены в жертву для восстановления баланса с интересами дворян-помещиков, обеспокоенных сбытом зерновых. Новый конвенционный тариф увеличивал доход землевладельцев на пять рублей с посевной десятины[696]. И тем не менее протекционистские критики правительства сравнивали заключенный торговый договор «с работой каменщика, который для надстройки стен решился бы вытаскивать камни из фундамента того же дома»[697].

Радетели о промышленниках Центра не прошли также мимо того обстоятельства, что уступки германской стороне сделаны не в ущерб, скажем, металлургам Южного промышленного района или машиностроителям Петербурга, а именно за счет фабрикантов Центрального региона. Ставки на металлы и машиностроительную продукцию остались неизменными, что не могло не возмущать текстильных магнатов. И пусть дело касалось только шерстяной продукции -поручиться за то, что подобное не произойдет с другими изделиями легкой и текстильной индустрии, теперь было уже трудно. Вопрос фабрикантов: почему именно наши интересы принесены в жертву? – повисал в воздухе. Объяснения, что, мол, для общей пользы нужно кому-то, а в первую очередь – лучшим сынам России в лице московских биржевиков – пойти на уступки, не вызывали у них прилива энтузиазма[698]. Но, пожалуй, наиболее резкое раздражение вызывало то, каким образом был принят данный торговый договор. «Московские ведомости» сообщали:

«В то время как в немецких газетах еще за несколько месяцев писалось многое об агитации среди немецких фабрикантов за понижение русских ввозных пошлин, у нас о возможности этого понижения никто не догадывался, так как все переговоры с Германией держались в тайне. Эта таинственность оказалась вредною не только потому, что застала нас неподготовленными, но, главным образом, потому, что она помешала высказаться людям наиболее компетентным и заинтересованным в деле»[699].

То есть российское государство (Министерство финансов во главе с С.Ю. Витте) даже не удосужилось поставить в известность о предполагаемых таможенных новшествах своих верных слуг – отечественных текстильных промышленников, считавших это правительство своим.

Смысл этого события видится в следующем: купеческий клан стал для власти своего рода разменной монетой в обеспечении общеполитического равновесия, причем о готовившихся решениях его даже не потрудились проинформировать. Издевательскими казались на этом фоне возгласы петербургской прессы, что договор «представляет одно из главных дел нынешнего царствования, которое украсит собою летопись государственной деятельности С.Ю. Витте». [700] Можно сказать, что принятие русско-германского договора вызвало первую трещину во взаимоотношениях государства и московского промышленного клана. Остается добавить еще одно важное наблюдение: политическая опора купеческой группы, так называемая русская партия, претерпела серьезный разлад. Ведь выходец из ее рядов -Министр финансов С.Ю. Витте – впервые не посчитался с интересами противостоящих иностранной торговой экспансии народных капиталистов. А идейные сподвижники министра, наподобие влиятельного князя В.П. Мещерского, совестили текстильных королей России: «нельзя же, в самом деле, пожертвовать всем ради выгод известной группы людей, хотя бы и очень богатых»[701].

Внезапная кончина Александра III в октябре 1894 года прервала выяснение отношений между правительством и группой промышленников Центрального региона по вопросам таможенной политики. Серьезный разговор на эту тему состоялся летом 1896-го, когда в Нижнем Новгороде собрался Всероссийский торгово-промышленный съезд. Это был один из наиболее представительных форумов, в работе которого приняли участие несколько сотен человек. Наряду с фабрикантами и заводчиками на съезде присутствовали руководители Вольно-экономического общества и различных вузов страны, сельскохозяйственных и юридических обществ и проч. Подчеркнем, что после вступления в силу русско-германского договора 1894 года правительство продолжило практику заключения так называемых «конвенционных тарифов» (торговые соглашения с отдельными странами без изменения общего таможенного законодательства). Такие конвенции были заключены с крупнейшими партнерами России: помимо Германии, с Австро-Венгрией,

Францией, Италией и др. В соответствии с ними государство по одним товарным позициям понижало ставки, а по другим сохраняло их на высоком уровне. Политика правительства затрагивала интересы многих экономических игроков, поэтому столь представительный состав заинтересованных лиц в присутствии правительственных чиновников не мог пренебречь возможностью публично высказаться о перспективах развития России. Однако на этот раз купечеству не удалось превратить масштабное мероприятие в торжество протекционизма, как это произошло в Москве на торгово-промышленном съезде 1882 года.

Заседания начались с упреков, высказанных известным фабрикантом Г.А. Крестовниковым относительно русско-германского торгового договора, который, по его убеждению, являлся ошибкой[702]. Это заявление вызвало резкую отповедь начальника Департамента торговли и промышленности Минфина В.И. Тимирязева: действия правительства, сказал он, были продиктованы заботой о российской экономике в целом. Чиновник еще раз пояснил, что смысл данного договора сводился к обеспечению продуктам сельского хозяйства лучших условий сбыта, «и это приобретено ценою некоторых пожертвований с нашей стороны»[703]. После такого, как бы вводного, напоминания съезд незамедлительно поднял вопросы о понижении таможенных пошлин на сельскохозяйственные орудия, на минеральные удобрения для земледелия и т.п., находя это крайне нужным для страны. Видные московские промышленники попытались вообще снять эту тематику с повестки дня, мотивируя это тем, что настоящий съезд не сельскохозяйственный, а прежде всего промышленный. Однако ввести выступления в желаемые рамки не удалось. Как заявил лидер аграрного крыла профессор Л.В. Ходский из Вольного экономического общества, здесь собрались представители различных отраслей, в том числе и сельского хозяйства, поэтому потребности последнего имеют никак не меньше права на внимание съезда, чем собственно промышленные интересы[704]. Споры о величине таможенных ставок постепенно переросли в дискуссию по более общему вопросу: какой же страной является Россия – земледельческой или промышленной? Два эти видения отражали разные пути развития – сельскохозяйственный и фабричный. И если землевладельческое лобби требовало понижения таможенных тарифов, то промышленники – в целях ограждения от западной конкуренции – настаивали на сохранении их на высоком уровне 1891 года. (Второй подход отстаивал известный ученый-химик Д.И. Менделеев, в очередной раз призванный в ряды протекционистских сил).

Черту под продолжительными и бурными спорами подвело голосование по вопросу: оставить пошлины на уровне 1891 года без изменений или понижать их? На отделении, где проходили основные дебаты, победу одержало сельскохозяйственное лобби; правда, перевес был небольшим, и голосование решили перенести на общее собрание. Здесь же поддержка аграриям оказалась уже весьма значительной[705]. В итоге принятая съездом резолюция содержала обращение к российскому правительству с просьбой о пересмотре покровительственного тарифа как не отвечающего потребностям экономики страны. Выражение «разочарование купечества было велико» далеко не отражает того негодования, которое испытали в те дни промышленные магнаты. Оно прорвалось на торжественном обеде при закрытии съезда. Выступавший там С.Т. Морозов с ностальгией вспоминал «лучшего министра не только России, но и всего мира» И.А. Вышнеградского, который одарил покровительственными пошлинами русскую промышленность и тем самым создал условия для ее надлежащего развития. Но теперь, при его преемнике С.Ю. Витте, «когда перед лицом всей Европы мы имеем свидетельство нашего роста, мы встречаемся с постановлениями съезда против этих мер»[706]. Неудовольствие С.Т. Морозова, высказанное в лицо Министру финансов и другим высоким гостям, современники расценивали как открытый вызов, брошенный петербургской бюрократии купеческим капиталом, который готов ответить на любые финансовые утеснения и уже не позволит смотреть на себя свысока[707]. С.Ю. Витте был вынужден сглаживать впечатление от этой ставшей впоследствии «знаменитой застольной речи» купечества. Успокаивая промышленников, он говорил о крайне малой значимости съезда в деле выработки практической политики[708]. Вслед за своим шефом, чиновник Министерства финансов Т.Ф. Кобеко не преминул напомнить, что всякий имеет право выражать свое мнение, призвав участников съезда меньше нервничать, а больше верить в мудрость и справедливость монарха и его правительства[709].

Состоявшийся в Нижнем Новгороде торгово-промышленный форум явился узлом, где пересеклись основные экономические тренды царской России конца XIX столетия. Этот съезд фактически стал публичной ареной противостояния аграрно-помещичьих кругов политике, проводимой С.Ю. Витте. Как известно, ее стержень – опора на промышленное развитие: именно здесь Министр финансов видел локомотив движения вперед, позволяющий быстро следовать за развитыми государствами. Собственно в этом и состояла суть предлагаемого им модернизационного рецепта. «Новое время», неустанно рекламировавшее виттевские стратегические предписания, разъясняло, что экономическое положение страны слабое и «от нас значительно зависит ускорить наступление нового будущего (т.е. индустриального – А. П.) и вот сюда должны быть направлены главные усилия экономической политики»[710]. Вместе с тем, концентрация ресурсов на промышленном направлении вызывала раздражение у дворянских землевладельцев, чьи коммерческие интересы традиционно вращались вокруг сельского хозяйства. На съезде 1896 года эти силы и дали открытый бой политике Витте. К этому времени Министр финансов уже находился в жесткой конфронтации с дворянскими кругами. В апреле 1896 первый раунд выяснения отношений между ними уже состоялся на совещании губернских предводителей дворянства о нуждах землевладения этого сословия. Смысл виттевского месседжа дворянству был суров: оно не выдерживает конкуренции и ему на смену идет другой класс, первенство в жизни переходит к промышленности, банковскому делу. Дворянству необходимо адаптироваться к новым условиям жизни; консервация же его в прежнем качестве служивого и землевладельческого сословия равносильно смертному приговору[711].

Естественно, такие экономические приоритеты находили живой и оптимистический отклик у купеческих фабрикантов. В Нижнем Новгороде они традиционно выступили против аграрного лобби с его нападками на покровительственные пошлины. Фабриканты всегда были озабочены защитой внутреннего рынка для своей продукции, а не таможенным комфортом для экспорта зерновых. Однако, ныне их самоотверженная борьба с аграриями омрачалась рядом обстоятельств. Во-первых, конвенционные торговые договора с рядом ведущих стран, о которых говорилось выше, являвшихся своего рода уступками помещикам, делались, прежде всего, за счет купечества текстильного Центра, а не металлургов Юга или машиностроителей Северо-запада. Просьбы к правительству объяснить, почему так происходит оставались без внятного ответа. Утрата инициативы в деле таможенного регулирования вносило заметный дискомфорт в купеческую элиту. Во-вторых, (и это главное) ее серьезное беспокойство вызывали настойчивые усилия С.Ю. Витте перевести всю отечественную экономику с обращения бумажных денег на золотой рубль. Эта финансовая реформа имела поистине революционное значение: она вводила Россию в систему международного денежного оборота, а, следовательно, снимала препятствия для циркуляции капитала с развитыми странами. В свою очередь это не могло не ставить под удар большинство промышленных производств. Как писали «Московские ведомости», они не настолько окрепли, чтобы выдержать конкуренцию с иностранными предприятиями. Издание напоминало:

«Наша фабрично-заводская деятельность развивается под охраной покровительственного таможенного тарифа и еще более, курса кредитного рубля»; и задавалось вопросом: «много ли найдется у нас таких производств, которые будут в состоянии выдержать конкуренцию с вырабатываемыми ими товарами?»[712].

И если на Нижегородском съезде в августе 1896 года крупное купечество с долей обиды, но поддерживало виттевский промышленный курс, все еще считая его своим, то затем ситуация резко меняется. Купеческая буржуазия очень скоро уяснила, какие именно промышленные приоритеты имел в виду всемогущий Министр финансов. Как оказалось, теперь архитектор нового экономического курса выступал не просто за индустриальное развитие, а конкретно – за финансовый, биржевой капитализм, где первую скрипку играют банковские структуры, располагающие большими денежными ресурсами и способные устанавливать контроль над промышленными активами и целыми отраслями. Характерно, что ключевым советником С.Ю. Витте в проведении такой финансово-экономической политики становится Директор Петербургского международного банка А.Ю. Ротштейн, которого в те годы именовали «главнокомандующим всех соединенных сил столичной биржи и банков»[713]. Именно этот банкир стоял во главе дельцов, ратовавших за скорейший переход на золотой рубль, а, следовательно, за широкий приток иностранного капитала, ставку на который традиционно делали петербургские банки. Но главное, возможность доступа на международный финансовый рынок явно пришлась по вкусу не только петербургским банкирам и ориентировавшемуся на них Витте, но и самому императору Николаю II. Как передавал Министр внутренних дел И.Л. Горемыкин, государь высказывал недовольство критикой введения золотого рубля, подчеркивая, что на месте Горемыкина он уже давно бы принял меры против всей этой болтовни[714]. А потому не удивительно, что масштабная денежная реформа, вызывавшая массу споров, была проведена, минуя Государственный совет, т.е. по указу царя. Нужно согласиться с С.Ю. Витте, «что Россия металлическому золотому обращению обязана исключительно императору Николаю II»[715].

Его введение – 2 января 1897 года – окончательно продемонстрировало, на какие силы теперь предпочитает делать ставки правительство, и с кем оно теперь связывает перспективы экономического роста. Как известно, вторая половина 90-х годов XIX века – период небывалого хозяйственного подъема. Достаточно сказать, если в начале 90-х Комитетом министров утверждалось около 12 уставов учреждаемых акционерных обществ, то к концу десятилетия ежегодно проходило свыше 400 новых уставов[716]. Такое бурное промышленное развитие во многом обеспечивалось иностранными инвестициями, в буквальном смысле слова хлынувшими тогда в Россию. В концентрированном виде обоснование этой политики содержится в известной записке С.Ю. Витте, адресованной на имя Николая II. Министр финансов писал:

«Очевидно, наша внутренняя промышленность, как ни широко она развивалась, все же еще количественно слишком мала. Она не достигла таких размеров, чтобы в ней могла развиваться животворящая сила знания, предприимчивости, подвижности капитала...

Нужно не только создавать промышленность, нужно и заставлять ее дешево работать, нужно в возникшей промышленной среде развить более деятельную и стремительную жизнь...

Что требуется для этого? Капитал, знания, предприимчивость...

А нет капиталов, нет и знаний, нет и предприимчивости»[717].

Мы привели этот программный отрывок еще и потому, что в нем содержится емкий диагноз состояния российской экономики – ее неспособность к подлинной конкуренции. Все последнее десятилетие здоровые механизмы рыночного соперничества подавлялись охранительным таможенным законодательством, игравшим определяющую роль. Необходимо встряхнуть эту промышленную среду, на что способен лишь иностранный капитал; более того, с его огромной эффективностью и мобильностью – это, по сути, единственный способ быстро продвинуться вперед. Интересно также мнение С.Ю. Витте о трудностях намеченного пути. Серьезным препятствием, по его убеждению, выступает нежелание местных капиталистов допускать конкурентов на освоенный привычный внутренний рынок. Российские промышленники озабочены лишь сохранением монопольных прибылей и ни при каких условиях не собираются менять своего выгодного положения[718]. Критику министра вызвали и архаичные формы организации российских предприятий, большинство из которых существовало в виде семейных товариществ; при этом давно устоявшаяся в Европе акционерная форма не пользовалась популярностью[719].

Высказанное мнение об отечественной промышленности не оставляло сомнений:

«ее услуги обходятся стране слишком дорого, и эти приплаты, разрушительно влияя на благосостояние большинства населения, преимущественно земледельческого, долгое время не могут быть им выдержаны»[720].

С.Ю. Витте не уставал повторять, что покровительственная политика обходится стране в 500 млн. рублей ежегодно. К тому же Россия не располагает временем ждать, пока местная промышленность разовьется до необходимого уровня: в этом случае отставание от западных держав примет необратимый характер[721]. Согласитесь: перед нами не просто очередное заключение, а своего рода приговор косности и некомпетентности, вынесенный Министром финансов целой группе отечественной буржуазии. Группе, которая потеряла в его глазах былую значимость и, перед которой еще недавно преклонялись пестовавшие ее представители русской партии: М.Н. Катков, Ф.В. Чижов, И.С. Аксаков, И.А. Вышнеградский. Теперь перспективы развития страны соотносились не с народными капиталистами, а с притоком иностранного капитала, адаптация которого к прогрессу С.Ю Витте объявлял панацей от национальных экономических недугов.

Без преувеличения, подобного удара купеческое сообщество, выросшее на старообрядческих конфессиональных корнях, не испытывало давно. Пожалуй, с конца 50-х годов XIX века, когда при включении в одну из гильдий стало необходимо подтверждать принадлежность к православию (в синодальной версии) или переходить на зыбкое временное гильдейское право сроком на один год. Но если ту ситуацию удалось в буквальном смысле слова залить потоком верноподданнических чувств, то теперь этого было явно недостаточно. Такое давно проверенное средство, как демонстрация полной благонадежности, уже не обеспечивало традиционной защищенности. Угроза прозябания на задворках российской экономики, предначертанная могущественным Министром финансов С.Ю. Витте, становилась для московской буржуазии вероятным сценарием совсем недалекого будущего. Подобная перспектива подтолкнула купеческую буржуазию к активным действиям по дискредитации курса на оплодотворение русской экономики западными финансовыми потоками. В январе 1899 года Московский биржевой комитет принял постановление о вредной роли иностранного капитала, и об опасности расширения сферы его влияния в российской экономике[722]. Купечество выступило против насильственного насаждения промышленности зарубежными чуждыми элементами, равнодушными к тому, что станет с Россией, «когда они, набив свои карманы и истощив источники ее богатств, с презрением ее покинут»[723].

Торгово-промышленный мир Первопрестольной недоумевал, почему иностранные дельцы перешагнули через границу и начинают теснить русские предприятия, которые теперь не находят защиты со стороны своего государства? Особое возмущение московских капиталистов вызывали разговоры об их предпринимательской несостоятельности, неспособности демонстрировать реальную предприимчивость. В качестве контраргумента подобным оценкам приводился факт, что наиболее сильными, как по операциям, так и по репутации, банковскими структурами «являются Московский купеческий и Волжско-Камский банки, которые ведутся чисто русскими руками»[724]. Противники зарубежного капитала утверждали, что его присутствие не приводит к обещанному удешевлению товаров; более того, надежды на развертывание подлинной конкуренции с его появлением абсолютно не оправданны, поскольку иностранцы озабочены прежде всего искусственным удержанием высоких цен и обеспечением все тех же монопольных устремлений[725]. В доказательство приводился пример московского угольного бассейна, который не выдерживал конкуренции с мощной монополистически организованной индустрией Донбасса. Напомним, что все крупные хозяйства центральной части страны были связаны договорами на поставку именно донецкого угля. Одним из главных его потребителей являлись и казенные железные дороги. Сырье доставлялось на дальние расстояния по низким тарифам, специально установленным в 1895 году правительством по ходатайству Съезда горнопромышленников Юга[726]. Благодаря государственной поддержке, донецкий уголь, успешно вытесняя с рынка подмосковный, не оставлял центральному бассейну никаких шансов для развития. Анализируя эту и подобные ситуации в других отраслях, еженедельник «Русский труд», редактируемый публицистом С.Ф. Шараповым – верным последователем И.С. Аксакова и М.Н. Каткова – делился опасениями, что Первопрестольная своими силами не справится с нашествием, «грозящим в недалеком будущем на развалинах русской и народной Москвы воздвигнуть новую Москву иностранную»[727].

Московская печать постоянно держала под прицелом работу предприятий, учрежденных на иностранные средства. Причем критика носила всеобъемлющий характер, касаясь всех сторон их работы. Например, «Московские ведомости» разразились циклом публикаций о южном металлургическом районе. Приход англичан, французов, бельгийцев и создание ими предприятий описаны как национальная катастрофа. Результаты пребывания иностранцев, по убеждению издания, привели к разорению некогда цветущего края, который превратился в вотчину сомнительных коммерсантов, ищущих легкой добычи. Русские собственники подверглись настоящей облаве, технический персонал, почти полностью иностранный, нещадно выжимает силы рабочих и т.д.[728] Вообще говоря, эта позиция не была исключением: в верхах она находила отклик у тех, кому не по душе пришлась активность набравшего силу С.Ю. Витте[729]. Одним из недовольных оказался великий князь Александр Михайлович[730], который настойчиво пытался нейтрализовать инициативы Министра финансов в глазах императора. Он подавал всеподданнейшие записки, обосновывая пагубность курса на неограниченное привлечение иностранного капитала, в частности в нефтяные районы Закавказья[731].

Отпор противникам иностранных инвестиций давали издания близкие к правительству. Так, «Торгово-промышленная газета» поместила целый исторический экскурс о том, как ведущие европейские державы использовали иностранные финансовые ресурсы для подъема своих экономик. Публикации детально разъясняли благотворность такой политики и необходимость для России следовать этому проверенному опыту[732]. Образцом для подражания объявлялся пример Петра Великого, который «стремился овладеть для своей страны знаниями опередившей нас Европы»[733]. Подчеркнутое внимание уделялось угрозам, которые якобы несут иностранные инвестиции. Как убеждал рупор Министерства финансов, они отсутствуют: придя на российский рынок, иностранные вложения становятся все более русскими. Издание напоминало об уважаемых в Москве капиталистах, тесно связанных с купеческим кланом, -Кнопе, Вогау, Гужоне – тонко замечая, что «едва ли Московское биржевое общество смотрит на них как на иностранцев, против вторжения которых оно желает принять меры»[734]. Поэтому не следует мешать и иностранному капиталу, успешно осваивавшему юг России. Петербургской прессе процессы экономического развития этого региона под началом иностранцев виделись исключительно в восторженных и радужных тонах: на берегах могучего Днепра вырастают заводы, возводимые французскими и бельгийскими акционерными обществами, железные дороги и порты переполнены грузами – словом, кругом кипит райская промышленная жизнь[735]. Исходя их такой благостной картины «не лучше ли бы было, если во главе мануфактурных предприятий стоял не только Савва Морозов, но и еще несколько бельгийцев, французов, англичан, благодаря участию коих рубашки стали бы дешевле»[736].

Проблемы московской промышленной группы, связанные с изменением финансово-экономических ориентиров правительства, совпали с другими серьезными вызовами, также идущими от властей. Идея о неспособности местной буржуазии к какой-либо конструктивной деятельности получила широкое распространение, и другое ключевое ведомство – Министерство внутренних дел – приступило к разработке рабочего вопроса, становившегося все более актуальным. Как отмечалось в передовой «Нового времени»:

«гордый и всесильный на Западе капитализм у нас – пока еще слабый ребенок, могущий ходить только на помочах, и водит его на помочах правительство... Весьма деятельная правительственная попечительность о развитии фабрично-заводской промышленности создает у нас особенно благоприятную почву для правительственного вмешательства в дело благоустройства быта фабрично-заводских рабочих»[737].

Здесь в полную силу звучит уже знакомый мотив неполноценности купечества, который, как мы видели, возникал применительно к экономической сфере. Промышленникам региона напоминали о сопротивлении действиям властей по введению и расширению в России фабричного законодательства. Теперь их также упрекали в неспособности поддерживать спокойствие среди наемных работников (особенно зримо это проявилось в ходе забастовок 1896-1897 годов, доставивших властям немало хлопот). Именно поэтому чиновничество МВД и решило взять рабочий вопрос под свой ведомственный контроль. Инициаторами выступили московские власти: генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, обер-полицмейстер Д.Ф. Трепов и начальник местного охранного отделения С.В. Зубатов[738]. Их усилиями отделения городской полиции, по сути, превращались в органы защиты работников предприятий от произвола владельцев. Такую корректировку полицейских функций московское руководство уже в июле 1898 года вдохновенно излагало товарищу Министра финансов А.Н. Коковцову. Тот как раз был командирован в Первопрестольную в связи с начавшимися недоразумениями между жандармским надзором и фабричной инспекцией[739]. Последняя, как известно, находилась в ведении Минфина и на нее возлагались законодательно прописанные функции по разрешению производственных конфликтов. Однако названные лица сочли возможности фабричной инспекции по регулированию трудовой сферы недостаточными, а сам этот институт – крайне беспомощным, давно попавшим в полную зависимость от хозяев. А потому, любые волнения на предприятиях не только дают право полиции, но и обязывают ее вмешиваться в урегулирование производственных конфликтов, поддерживая тем самым общий порядок[740].

Зубатовщина (такое название, как известно, закрепилось за этой системой) стала уникальной в отечественной истории попыткой решить рабочий вопрос с монархических позиций. Ключевым моментом здесь явилось то, что протест-ные настроения концентрировались на буржуазии, которая объявлялась виновницей всех бед трудящихся, исключительно ей обязанных своим незавидным положением. Но пролетариат не одинок в своем противостоянии хозяевам: у него есть мощный союзник в лице царя и его верных слуг, способных помочь рабочим вырвать необходимые уступки у капиталистов. Такая политика преследовало двуединую цель: с одной стороны, нейтрализовать влияние разнообразных революционных элементов, демонстрируя рабочим, что не отсюда им следует ждать улучшений[741], а с другой – под силовым давлением государства заставить местное купечество раскошелиться, т.е. оплатить повышение жизненного уровня трудящихся из своих средств. Зубатовское начинание в МВД метко охарактеризовали социальной монархией[742]. Решались эти задачи в рамках рабочих организаций, созданных под патронажем полиции. С 1901 года в Москве начали действовать Общество взаимопомощи рабочих механического производства и Общество взаимопомощи ткачей. Они брались за выдвижение экономических требований наемных работников к хозяевам. От имени обществ по различным предприятиям города разъезжали рабочие, агитировавшие против фабрикантов. Эти уполномоченные публично обличали эгоистическую сущность представителей капитала, не желавших по доброй воле идти навстречу трудовым массам.

Результаты этой пропаганды быстро ощутили на себе капиталисты разного уровня, например крупный предприниматель Ю.П. Гужон, тесно связанный с верхушкой московского промышленного клана. Его фабрику посетили представители названных обществ и под угрозой стачки выставили серьезные денежные претензии к администрации. Хозяин ответил отказом, но был сразу предупрежден полицией, угрожавшей, в случае невыполнения предъявленных ему требований, высылкой. Для улаживания скандальной ситуации потребовалось вмешательство французского посла – Ю.П. Гужон был гражданином Франции. Примечательно, что солидарность с ним проявили многие крупные промышленники Москвы, уговаривая не идти на уступки и обещая коллективно покрыть его убытки, вызванные этими проблемами[743]. Владельцы незначительных производств также не избежали подобных визитов. Как следовало из жалобы фабриканта Ф. Колосова, в его отсутствие на предприятие неожиданно явились представители Общества ткачей. Они предъявили беременной жене купца бумагу от обер-полицмейстера, разрешавшую им посещение заводов и фабрик города. Собрав рабочих, они около часа произносили зажигательные речи об их правах. У испуганной происходящим женщины случились преждевременные роды, и ее супруг требовал сурового наказания для агитаторов[744].

Волна энтузиазма, охватившая простой люд, так или иначе вовлеченный в орбиту деятельности этих Обществ, ширилась. Сюда в огромном количестве доставлялись жалобы на разнообразные утеснения, невыплату зарплаты, незаконные вычеты, штрафы, увольнения и т.д. Многие заявления направлялись затем в полицию или фабричному инспектору, и в большинстве случаев жалобы удовлетворялись[745]. 19 февраля 1902 года, в годовщину освобождения от крепостного права, Общества провели грандиозную 40-тысячную манифестацию рабочих с возложением венков к памятнику Александру II[746]. Как сообщалось, в одном из писем, зубатовские собрания в Москве проходят почти каждый день: на них присутствует от ста до тысячи человек, в тоже время социал-демократические мероприятия собирают по 10-20 рабочих[747]. Неприкосновенность уполномоченных от Обществ заметно импонировала широким массам. Не осталась без внимания и явная расположенность к деятельности этих организаций генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича – дяди Николая II, женатого на родной сестре императрицы. В народе даже считали, что один из активистов общества ткачей, Н.Т. Красивский, – незаконнорожденный сын Александра II, чем и объясняли подчеркнутое внимание к нему со стороны великого князя. Как отмечал С.В. Зубатов, «лишь благодаря этой легенде можно объяснить себе тот громадный успех и доверие, которыми пользуется Красивский среди рабочих»[748]. Чувствуя поддержку властей, рабочее население Москвы обсуждало предстоящее объединение всех трудящихся города в союзы по примеру уже действовавших обществ. Активисты открыто рассуждали о том, что скоро владельцев предприятий вообще скрутят, а затем заводы и фабрики у них отберут в казну, «чтобы народу тесноты не было, а была воля во всем»[749].

Смелые помыслы рабочих устремлялись и дальше, на ненавистную торговлю, обиравшую их в повседневной жизни. Перспективы торговой сферы сформулировал лидер Общества механического производства Ф.А. Слепов. Он призывал вырваться из цепких когтей торговцев и лавочников, опутавших рабочего человека сетями, от которых все «страдают, как мухи в паутине»[750]. Противостоять их ненасытной алчности – вот главная задача текущего дня. Необходимо обуздать и контролировать цены на важные для жизни людей продукты, пресекая злоупотребления со стороны торговцев. Но при этом важно понимать, что «торгаши» согласуют свои действия, а потому общим и мощным ответом им станет создание Общества потребителей, где рабочие будут в обязательном порядке обслуживаться по низким ценам[751]. Все эти размышления завершались оптимистическим призывом:

«Опомнитесь, друзья мои, проснитесь от вековой дремоты, которая оковала наши очи непроницаемым мраком... и дружно двиньтесь все к одной цели, и враг наш дрогнет, и царство его окончится»[752].

Можно спорить, действительно ли рабочие в эти годы «опомнились и проснулись», но кто, вне всякого сомнения, быстро последовал данной рекомендации, так это московская промышленная группа. В ней относительно происходящего двух мнений не возникало. Владельцы видели, что на фабрики, где они чувствовали себя как дома, третируя по своему усмотрению персонал, ворвалась чуждая сила, угрожавшая и прибыли, и хозяйскому самовластию. Прекрасно понимая, от каких ведомственных сил исходит угроза, они в тревоге обратились в Министерство финансов. Уже в августе 1901 года делегация от московских предпринимателей посетила это ведомство, прося пресечь собрания Обществ. Чиновники ответили, что не только не собираются прекращать подобные мероприятия, а всячески их приветствуют[753]. Однако стремительное развитие событий кардинально изменило позицию Минфина, и спустя всего полгода, в марте 1902-го, здесь уже иначе отнеслись к поступившей от фабрикантов Москвы просьбе.

В прошении, в частности, признавалась польза организации рабочих для сношений с администрацией, однако акцент был сделан на антикапиталистических заявлениях: объединение вокруг них политически опасно в первую очередь для правительства. Ведь оно, писали фабриканты, лучше других знает, что справиться с увлеченными такими идеями массами крайне трудно[754]. В качестве иллюстрации приводился пример недавних событий на предприятии Ю. П. Гужона. Характеризуя положение дел в целом как очень тревожное, промышленники адресовали министерству многозначительный намек на то, что рабочие не ограничиваются обсуждением условий своего труда и быта, а переходят на «разбор Государственной росписи нынешнего года»[755]. Москвичи писали о серьезном замешательстве в торгово-промышленном мире, поскольку стало непонятно, куда обращаться с производственными недоразумениями -«к фабричному инспектору или к агентам охранного отделения, в лице которых мы привыкли видеть элемент далекий от внутреннего понимания фабричной жизни»[756]. Расчет на противоречия между ключевыми ведомствами правительственной системы – финансов и внутренних дел – оправдался, и теперь опасения московских фабрикантов не остались без внимания.

4 апреля 1902 года товарищ Министра финансов В.И. Ковалевский собрал совещание для выяснения дел в Московской губернии; критике подверглась практика взаимоотношений между рабочими и хозяевами под патронажем полиции. Было сказано, что у рабочих складывается мнение, будто заключение договоров трудового найма возможно лишь при участии посреднических комитетов. Распространяются слухи о существовании каких-то сокрытых законов о повышенной зарплате, об ограничении прав собственников по владению предприятиями и о полном переходе последних в руки рабочих, коим правительство окажет необходимое содействие капиталом и т.д. Подобные безосновательные надежды активно обсуждались на сходках рабочих, разрешенных московскими властями в народных домах и других общественных местах. В результате у простого народа создавалось впечатление, что обещание улучшить положение масс исходит непосредственно от самого правительства. И если зимой 1902 года такие настроения преобладали только в Москве, то весной они проникли уже и в губернию[757].

Помимо поисков сочувствия и помощи в правительственных кругах некоторые крупные московские фабрикаты предприняли неожиданный шаг. Они решили встретиться с идейным вдохновителем ненавистной им политики С.В. Зубатовым, чтобы в открытом разговоре выяснить позицию своего недруга. События, связанные с этой встречей, довольно запутанны. По свидетельству самого С.В. Зубатова, о встрече его попросил один из сослуживцев, сказавший, что не мешало бы развеять сомнения по поводу проводимой политики и еще раз уточнить некоторые акценты[758]. Непосредственным организатором встречи стал некто К.С. Красильников; когда-то он служил в издании «Русское обозрение», собственником какого-либо производства никогда не был, в течение некоторого времени состоял управляющим у фабриканта средней руки[759]. 26 июля 1902 года Красильников привел начальника московского охранного отделения в известный ресторан Тестова, где в самом большом зале его ожидали семеро представителей делового мира Москвы: В.В. Якунчиков, С.Т. Морозов, В.Г. Сапожников, С.С. Корзинкин, Н.И. Прохоров, С.И. Четвериков, К.А. Ясюнинский. Представление о состоявшемся разговоре мы можем составить благодаря записке, составленной по итогам встречи купеческой стороной. С.В. Зубатов вновь назвал фабричную инспекцию анахронизмом, давно утратившим доверие у рабочих; потому-то, сказал он, полиция и вынуждена принимать на себя часть ее функций; в конечном счете это делается для легализации рабочего движения в форме профессиональных объединений, с которыми необходимо обсуждать весь ход производственной жизни. Промышленники не согласились с Зубатовым, заявив, что если вместо фабричных инспекторов полиция будет присылать на предприятия каких-то непонятных личностей, называющих себя уполномоченными, то ничего путного из этого не выйдет. В случае продолжения такой практики они пригрозили закрыть фабрики и распустить рабочих, предоставив полиции самой о них заботиться[760].

Вообще, эта встреча не принесла, да и не могла принести ничего нового: судя по всему, стороны не собирались слушать друг друга. Однако записка по результатам встречи, подготовленная в откровенно невыигрышных для начальника московской охранки тонах, оказалась не где-нибудь, а в руках С.Ю. Витте. Министр финансов не замедлил переадресовать ее руководству МВД, сопроводив своими пояснениями:

«Ознакомившись с этими соображениями, я совершенно затрудняюсь отдать себе отчет о тех последствиях, кои могут иметь место на деле, если предложения начальника московского охранного отделения будут осуществлены. Не в состоянии предусмотреть результаты проектируемых мер, я не могу, тем не менее, не высказать ныне же опасений за возможность возникновения крупных недоразумений на фабриках и заводах г. Москвы»[761].

Очевидно, что истинная подоплека ситуации состояла в соперничестве двух ключевых министров, чьи отношения, как известно, были отягощены всевозможными интригами[762]. В данном случае С.Ю. Витте выставил подчиненного В.К. Плеве в невыгодном свете, объявив инициативу полиции несостоятельной. Современники тех событий не сомневались, что это удалось благодаря московским промышленникам, заявившим о вреде зубатовской политики. Как утверждал Л.А. Тихомиров, злополучную записку составил К.С. Красильников, выставлявший себя победителем «зубатовщины», а доставил ее к С.Ю. Витте все тот же обиженный Ю.П. Гужон[763]. Кстати, этот эпизод действительно вызвал закат политики полицейского социализма. Интересно, что спустя некоторое время С.В. Зубатов имел другую личную встречу с одним из лидеров купечества, С.Т. Морозовым – по просьбе последнего. Морозов высказал соображение, что дело, задуманное Зубатовым, не имеет больших перспектив, так как полностью завязано на его незаурядную личность. В этом и кроется главный недостаток предложенной инициативы: без своего автора система долго не просуществует[764]. Так оно, собственно, и произошло. Вскоре С.В. Зубатова под предлогом повышения перевели из Москвы в Петербург, а затем убрали подальше – во Владимир.

Судьба рабочих обществ оказалась в руках могущественного С.Ю. Витте. Тот «творчески» распорядился доставшимся ему наследством. Осознавая, что потребность в организации рабочих масс для обсуждения текущих дел действительно велика, Министр финансов решил идти законодательным путем. Структуры департамента полиции устранялись от вмешательства в фабрично-заводскую сферу; на предприятиях вводился институт уполномоченных, именуемых старостами, для информирования администрации и иных должностных лиц о нуждах рабочих; через них же доводились до коллективов распоряжения и разъяснения начальства. По мнению С.Ю. Витте, предлагаемая инициатива не являлась новшеством, но лишь узаконивала существующее положение дел. Отсутствие законодательной санкции приводило к стихийному развитию рабочего представительства или к анархии. С появлением же старост возник легальный способ информирования всех заинтересованных сторон о производственной жизни[765]. Правда, хотя уполномоченные и объявлялись выборными, их самостоятельность была крайне невелика: кандидатов в старосты утверждала та же администрация, а при неудовлетворительном исполнении обязанностей староста мог быть отстранен решением губернатора[766]. Но даже эти расчеты С.Ю. Витте не оправдались. Закон, по сути имитирующий рабочее представительство, не встретил сочувствия у фабрикантов: они отказывались иметь на своих предприятиях старост и упоминать их в расчетных книжках[767]. После отставки С.Ю. Витте с поста Министра финансов в августе 1903 года В.К. Плеве дал новое дыхание полицейским инициативам в рабочем вопросе. На этот раз уже в Петербурге учреждались собрания фабрично-заводских рабочих, во главе которых оказался священник Гапон, получивший известность после событий января 1905 года.

Говоря о зубатовщине, необходимо отметить еще одну важную ее черту, на которую сегодня почти не обращают внимания. Речь идет о религиозной составляющей, а точнее, о направленности этого политического курса против старообрядческой купеческой группы – сердцевины московского промышленного мира. Общее ухудшение позиций московской буржуазии в конце XIX столетия сказалось и на религиозном климате. Разработка полицейских подходов в рабочем вопросе была тесно связана с возобновлением жесткого отношения к расколу. Терпимость предыдущих лет – эпохи Александра III – довольно быстро уходила в прошлое. Это выразилось в том, что фабрикантов из староверов, с их «фирменным», исконно русским лицом, власти перестали рассматривать в качестве подлинных представителей народа. К ним снова приклеили подзабытый ярлык – «австрийцы»: как известно, большая часть крупного купечества принадлежала к поповскому белокриницкому согласию, учрежденному в Австрийской империи в 1846 году. И власти задались закономерным вопросом: на каком основании они осмеливаются объявлять себя истинно православными? В рамках «зубатовщины» воздействие на раскол было дифференцированным. Уточним, что именно староверческим низам, блуждавшим, по убеждению властей в духовных потемках, предназначалась полицейская поддержка в противостоянии с хозяевами-кровопийцами. На нейтрализации религиозного дурмана, который якобы из корыстных побуждений напускали владельцы предприятий, концентрировались и заботы господствующей церкви. Для улучшения нравственной атмосферы синод требовал от Министерства финансов беспрепятственного допуска приходских священников господствующей церкви на те предприятия, где «хозяева и управляющие принадлежат расколу»[768]. Духовенство принимало активное участие в собраниях рабочих-старообрядцев; например, для собеседований с ткачами выделялись аудитории на тысячу человек, для них открывались приходские школы миссионерских братств и т.д.[769] Инициаторы этих мер ратовали за укрепление подлинно нравственных начал, сила которых, как демонстрируют «наши старообрядцы... без всякого сравнения могущественнее силы каких-нибудь промышленных олигархий»[770].

С представителями раскольничьего капитала велись совсем не духовно-просветительские обсуждения. Вспомним уже упомянутую встречу С.В. Зубатова с московскими воротилами в 1902 году (и заметим, что они – все семеро – были староверами). Кстати, уже с конца XIX века московские власти возобновили наблюдение за видными раскольниками-фабрикантами[771]. Все это заметно усиливало дискомфорт купеческой элиты. Ее представители – обладатели многомиллионных капиталов – рассчитывали на соответствующее отношение к себе со стороны властей. И не смотря на приверженность старой вере, они совсем не желали довольствоваться второсортным положением в обществе. Однако, на смену конфессиональной толерантности, правительство подвергло серьезному давлению рогожскую иерархию, расцветшую к середине 1890-х годов. Как известно, она полностью контролировалась прихожанами-толстосумами. Порядки первой половины столетия, когда иерархи поповства имели определяющий голос в решении не только религиозных, но и коммерческих дел (как, например, известный И. Ястребов), канули в лету. В течение пореформенного периода поставленные епископы и священники фактически находились на содержании крупного купечества, заправлявшего делами согласия. Но теперь власти решили положить конец австрийской или белокриницкой иерархии. Развенчать самозванцев вызвались по-настоящему, подлинно русские люди: обер-прокурор синода К.П. Победоносцев и Московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович. В феврале 1900 года они собрали специальное совещание с участием Министров внутренних дел и юстиции. К.П. Победоносцев развил опасения, что расцвет раскольничьей иерархии рано или поздно приведет к учреждению на Рогожском кладбище своего патриарха. А это уже чревато для государства и господствующей церкви невиданными раздорами, последствия которых трудно спрогнозировать[772]. В результате совещание потребовало от поповцев подписаться под тем, что они обязуются впредь не именоваться архиерейскими титулами, не совершать недозволенных им законом служений и действий, позволенных лишь иерархам православной церкви[773]. Те, кто отказались дать требуемые властями обязательства, подверглись административной высылке. Даже архиепископ московский и всея Руси Иоанн (И. Картушев) вплоть до 1905 года был вынужден проживать то в Тульской, то во Владимирской губернии.

Религиозный мир рогожан рисковал оказаться организационно расстроенным. Но они стоически восприняли старые религиозные вызовы нового, XX, столетия:

«Итак, Константин Победоносцев решил воздвигнуть гонения на старообрядцев. Но могут ли бояться его старообрядцы? Пусть вспомнят они времена Диоклетиана и прочих гонителей христианства. Разве Христиане боялись их?»[774].

Тем не менее, как и прежде (ныне, скорее, по инерции), они бросились за помощью к всемогущему самодержцу. В кратчайшие сроки прошение на имя Николая II украсили 49 753 подписи староверов из различных губерний России. Императору, который находился в Ливадии, его передал великий князь Александр Михайлович[775]. В этом впечатляющем документе проводилась простая мысль: старообрядцы – исконно русские люди, исповедующие православную веру и всегда повинующиеся властям предержащим; их нельзя притеснять вследствие чьего-то предубеждения. Не был забыт и Александр III, который, как напоминали авторы, заботливо указал нам «те границы, в пределах которых мы должны устраивать свою религиозно-нравственную жизнь»[776]. Однако обнадеживающей реакции не последовало. Из архивных документов следует, что в ответ на данное прошение был подготовлен всеподданнейший доклад Министра внутренних дел Д.С. Сипягина. Доклад содержал пояснение относительно усилий раскольников по широкому толкованию закона от 3 мая 1883 года: их стремления сводятся к желанию «заявлять всеми способами о существовании в России другой православной веры», и основанием для этого служит допущенное в 1840-х годах учреждение «австрийского священства». Следовательно, необходимы меры, которые бы не позволяли создавать одинаковые условия для последователей раскола и для людей, исповедующих православную веру[777]. Этим объяснением все и завершилось. Правда, для старообрядцев работа по сбору подписей под прошением не прошла бесследно: с этих пор ежегодно начали проводиться так называемые всероссийские съезды[778].

Итак, в конце XIX – начале XX века у крупного купечества Центрального региона возникли серьезные проблемы. Правительственная бюрократия за его счет решила сбалансировать устои самодержавного режима. Интересы этой группы буржуазии были фактически принесены в жертву новым вызовам социально-экономического развития. Акцент на иностранный капитал и его широкое присутствие в отечественной экономике оказалось для властей куда более привлекательным, чем обеспечение потребностей фабрикантов крестьянского происхождения. С зарубежными финансами, знаниями и технологиями правительство теперь связывало перспективы развития страны. Иностранные инвестиции пользовались поддержкой высшей бюрократии. На этом фоне произошло резкое усиление петербургских банков, давних соперников промышленников Центра за первенство. Все это кардинально изменило экономический ландшафт страны, существовавший с пореформенных десятилетий. Помимо этого правительственные круги вознамерились за счет купеческой буржуазии решить ряд насущных социальных проблем, связанных с увеличением численности рабочего класса. Речь шла о содержании этой быстро растущей вместе с промышленностью части населения. На решение данной проблемы была направлена так называемая «зубатовская политика»: ее цель – заставить купечество, чуждающегося введения рабочего законодательства, в полном объеме оплатить социальные потребности трудящихся. Дополнительные расходы на наемных рабочих становились серьезной ношей, резко снижающей прибыль, прежде всего, опять-таки капиталистов из народа. Для них эти затраты были особенно ощутимы, поскольку, в отличие от петербургской буржуазии, купечество не могло компенсировать их с помощью административного ресурса, бюджетных источников и дешевых иностранных кредитов. Сюда следует добавить и возобновление религиозных притеснений русского купечества, в большинстве своем по-прежнему придерживавшегося староверческих традиций.

В результате целая группа капиталистов не дворянского и, соответственно, не чиновничьего происхождения оказалась перед лицом серьезного системного кризиса. Уяснение этого обстоятельства имеет определяющее значение для уточнения ряда важных выводов прошлых лет. Так, краеугольный тезис советской науки о том, что лишь страх перед рабочим движением и неспособность царизма (после 9 января 1905 года) обеспечить защиту, толкнули купечество на оппозиционный путь[779], не является исчерпывающим. Недовольство этой буржуазной группы, как мы видели, было связано далеко не только с рабочей проблемой. А опасения за свое будущее возникло у купечества задолго до январских событий 1905 года, еще в конце XIX столетия. Как метко было замечено тогда же:

«правительство собственными руками создавало себе врагов из “людей порядка”, превращая верных своих слуг в политически неблагонадежных, толкая капиталистов на путь политической оппозиции»[780].

Утверждение советской историографии, что буржуазия в целом до января 1905 года пребывал в спячке, а потому чуть ли не проспала революционный подъем, включившись в него последней, также нельзя признать правомерным. Необходимость выживания в сложившихся условиях вызывала у московского клана не апатию, а потребность в активных действиях. К трудностям купечеству было не привыкать, но вот инструментарий для их преодоления теперь кардинально обновился.

<< | >>
Источник: Пыжиков А. В.. ГРАНИ РУССКОГО РАСКОЛА. Заметки о нашей истории от XVII века до 1917 года. 2013

Еще по теме 1. Причины кризиса купеческой буржуазии:

  1. Основные причины кризиса в Юго-Восточной Азии
  2. Мировой экономический кризис 1920-1921 гг., его характер и причины
  3. Кризисы: «традиционные» варианты объяснения
  4. Развитие финансовых рынков в период кризиса
  5. Кредитные деньги — прибыль — кризис
  6. Современный кризис и «ренессанс» золота
  7. Особенности преодоления финансового кризиса в социальной сфере
  8. Кризис российского рынка ценных бумаг, перспективы его развития
  9. Антикризисное управление коммерческими банками. Банковские кризисы: сущность, факторы возникновения
  10. Капитализм и кризис протестантизма
  11. Частичное резервирование и финансовые кризисы
  12. Кто расплачивается за банковские кризисы
  13. Духовный кризис
  14. Истоки кризиса
  15. Адаптивность службы снабжения строительной организации к последствиям финансового кризиса
  16. КРИЗИС понятия «стоимости»
  17. Кризис рабовладельческого капитализма
  18. Кредитные деньги и кризисы
  19. Современный кризис: «страсти» вокруг центральных банков
  20. Кризисы — «золотое» время ростовщиков