<<
>>

Глава 5. ПОСЛЕ ФЕВРАЛЯ 1917 ГОДА: ПОСЛЕДНИЙ ВИТОК ПРОТИВОСТОЯНИЯ

Конец февраля – начало марта 1917 года – это время триумфа купеческой буржуазии. Ее стремление вырвать у правящей бюрократии рычаги управления всей экономической жизнью привело к успеху.

Не первое поколение купечества грезило о таких перспективах, но лишь сейчас эти мечты полностью реализовались. В конце XIX века претензии купеческой элиты на господствующее положение в экономике потерпели фиаско. Правящая бюрократия во главе с самодержавием сделала ставку совсем на другое: ключевым источником роста были объявлены иностранные финансы. Это полностью отвечало интересам питерских банков, через которые в Россию хлынул мощный поток зарубежных инвестиций. Капиталистам из народа при таком раскладе вскоре пришлось бы прозябать на задворках российской экономики в качестве миноритариев, чьи судьбы полностью зависят от капризов и предпочтений правящей бюрократии. Подобная роль их совершенно не устраивала, что и стимулировало пересмотр всей их поведенческой стратегии. Принятый ими на себя в пореформенный период образ преданных слуг, стоящих на страже монархических устоев, стремительно менялся.
Купечество кинулось осваивать иной политический инструментарий, увидев «спасательный круг» в утверждении принципов конституционализма и либерализма. Его представители вливаются в ряды разноликой прогрессивной общественности, требующей либерально-конституционных реформ, а то и вообще демонтажа монархии. В 1910-х годах купеческая буржуазия уже не просто участник оппозиционного движения, а его ведущая сила, «фирменная» черта которой – радикализм по отношении к власти. Направление, в котором по мнению оппозиционеров должна была развиваться российская государственность, определялось примерно так: от утверждения законодательной Государственной думы к полноценному парламенту европейского типа с функцией назначения правительства.
Отказ Николая II претворять в политическую практику во время войны подобные сценарии и привел в конечном итоге к дворцовому перевороту февраля 1917 года.

Одной из главных движущих сил эпохальных событий начала XX века выступала купеческая буржуазия – этому есть множество свидетельств. Советская историческая наука старательно их игнорировала, поскольку у революционных побед мог быть только один вдохновитель и организатор – пролетариат, возглавляемый большевистской партией. Однако многочисленные источники мемуарного характера – свидетельства непосредственных участников бурных перипетий того времени – помогают нарисовать их достоверную картину. Так, для лидеров правого лагеря участие московского купечества в «разогревании» либерально-революционного движения не составляло никакого секрета. На сей счет они определенно высказались уже в ноябре 1915 года – на совещании монархистов, где присутствовали Н.А. Маклаков, И.Г. Щегловитов, А.И. Дубровин, А.А. Римский-Корсаков, Н.Е. Марков и др. С основным докладом выступил один из лидеров правых в Государственной думе профессор С.В. Левашов. Он напомнил, что революцию 1905 года субсидировали преимущественно промышленники-москвичи[824]. И многочисленные факты, отмечал докладчик, определенно указывают на то:

«кто является родоначальником теперешней печальной смуты, которая... грозит крайней опасностью самому существованию государства. Родоначальниками этой смуты являются, несомненно, московские финансовые тузы, которые... собрали огромные капиталы в своих руках»[825].

Теперь, констатировал С.В. Левашов, они стремятся захватить власть при активном содействии большинства Государственной думы и ныне «уже не находят нужным даже скрывать своих политических вожделений»[826].

Обратимся к воспоминаниям очевидца из придворных кругов, офицера Ф. Винберга. Касаясь роли буржуа в подготовке революции, он писал:

«Они стали швырять свои миллионы на потребу подготовителей русской революции, тех оголтелых маньяков-идеологов и подлых бессовестных космополитических проходимцев, делом которых Россия доведена до последней грани позора и страдания».

Характерно, что под буржуазией Ф. Винберг имел в виду не капиталистов вообще, а именно «кулаков-скопидомов», развернувшихся «во всю ширь замоскворецкой бестолковщины»[827]. То же самое утверждал в своих мемуарах В.М. Вонлярлярский (близкий друг М.В. Родзянко): денежное участие московских купцов – Морозовых, Гучковых, Терещенко и др. – в организации революции он считал хорошо выясненным[828]. Приведем также красноречивое свидетельство члена Государственной думы, октябриста князя А.В. Оболенского:

«Так и вышло: не пролетарии у нас подготавливали революцию, а камергер Родзянко, генерал-адъютант Алексеев, богатый купец Гучков, Терещенко и многие другие, снабжая революцию деньгами»[829].

Присовокупим и мнение бывшего сенатора В.Н. Смольянинова, хорошо знавшего обстановку в Москве:

«Действительно, купец отсыпал на наших глазах немало денег на революцию»[830].

Причем все это не было секретом и для Николая II: великий князь Александр Михайлович, характеризуя обстановку перед февралем 1917 года, обратил внимание своего венценосного родственника на деятельность купечества, которое давно уже:

«не то, что было прежде, достаточно вспомнить 1905 год. – Он добавил: – "Мы присутствуем при небывалом зрелище революции сверху, а не снизу"»[831].

Для полноты картины следует привести свидетельства и из противоположного лагеря – от лидеров социал-демократов. Например, Л. Мартов писал, что на протяжении десятилетия после революции 1905-1907 годов единственными активными силами в России были пролетариат и либеральная буржуазия: все это время они оставались на политической арене, не прекращая своей борьбы с царизмом[832]. На первом Всероссийском съезде советов рабочих и солдатских депутатов в июне 1917 года один из лидеров большевиков Л.Б. Каменев сказал как о не вызывающем сомнений факте:

«Вы знаете, что русская революция задумана была наверху партией буржуазии... задумана была как маленькая революция во имя большой войны»[833].

А наиболее показателен здесь, пожалуй, тот факт, что само московское купечество не только не отрицало своего участия в либерально-революционном движении, но, напротив, гордилось им. В передовой статье московской газеты «Коммерческий телеграф», подводившей итоги Всероссийского съезда торговли и промышленности (19-21 марта 1917), говорилось и о роли купеческой буржуазии в борьбе с царским режимом:

«Правда, купечество не шло на баррикады, не подставляло грудь под жандармский штык и спину под казацкую нагайку, оно не манифестировало с красным флагом на площадях и на улицах; но тем не менее в пределах, дарованных ему природой сил и возможностей, оно в массе своей – за ничтожными, не идущими в счет, исключениями – во все время освободительной борьбы делало освободительную работу – не яркую, не бьющую в глаза, но все же с минуты на минуту приближавшую час раскрепощения России»[834].

Не забыты были также события 1905 года, демонстрировавшие факт:

«несомненного и весьма полезного участия представителей капитала в том революционном движении, которое привело к Государственной думе»[835].

В подготовке и организации дворцового переворота, приведшего к свержению Николая II, купеческие верхи сыграли ключевую роль. В давно ставшей хрестоматийной «Истории второй русской революции» П.Н. Милюкова повествуется о двух существовавших в начале 1917 года кружках. Первый действовал при участии высших офицеров (Милюков называет генерала Крымова) и замыкался на Центральный военно-промышленный комитет (Гучков, Коновалов, Терещенко, Некрасов и др.). Ядро второго кружка составили некоторые члены Прогрессивного блока, а также руководство земского и городского союзов; они сконцентрировались на определении роли Государственной думы в предстоящих событиях, а также обсуждали действия нижней палаты после ожидаемых изменений в государственном устройстве России[836]. Подобным же образом описывает структуру оппозиционного движения в России накануне февраля 1917 года и член Прогрессивного блока октябрист Н.В.

Савич. Он также упоминает о двух центрах, но характеризует их несколько иначе, чем лидер кадетов. По словам Савича, один из центров включал в себя главным образом политических деятелей и промышленников Москвы (приблизительно сорок человек), выделявших большие финансовые средства на революционную деятельность. Этот центр, имевший многочисленных сторонников, работал в верхах армейского командования и в среде высшей администрации. Но его представители в силу своего положения не могли развернуть работу в казармах и на предприятиях. Для этого как раз и существовал второй центр, куда входили революционеры, которые агитировали массы в чисто социалистическом духе. Его деятельность финансировалась оппозиционно настроенной купеческой буржуазией[837].

Заметим, что подавляющее большинство лиц, так или иначе задействованных в подготовке переворота, вовсе не стремились к свержению института монархии как такового. Речь шла прежде всего об устранении императора Николая II с супругой, которых прогрессивная общественность считала главным препятствием на пути утверждения полноценной парламентской модели. Как уверяло московское «Утро России», все царствование Николая II представляет собой сокрушающий обвинительный акт[838]. Поэтому конец 1916-го и начало 1917 года прошли под знаком непрерывного обсуждения необходимости замены венценосной четы малолетним наследником Алексеем при регентстве брата царя – великого князя Михаила Александровича. Считалось, что такая передача власти будет воспринята народом и армией не слишком болезненно. Этот вариант перемен в верховной власти страны горячо отстаивала оппозиционная общественность. Лидеры оппозиции рассчитывали за период регентства создать в России нечто аналогичное английскому государственному строю с монархом царствующим, но не управляющим[839]. Младший брат Николая II едва ли стал бы помехой подобным планам; как известно, он слыл персоной довольно либеральных взглядов и к тому же не считался в придворных кругах своим.

Натерпелся Михаил Александрович и от императорской четы, в штыки встретившей его самовольную женитьбу на дважды разведенной Н.С. Шереметьевской (в девичестве), в третьем браке ставшей княгиней Брасовой[840]. Но главное другое: семья жены великого князя была близка к московскому купечеству. Отец Н.С. Брасовой был известным в Москве присяжным поверенным, и его родственники работали на финансово-промышленную группу Рябушинских. Н.С. Брасова испытывала стойкую ненависть к столичной придворной среде и благоволила к оппозиционно настроенным деятелям; те отвечали ей взаимностью. Как удалось установить, она была неплохо обеспечена: через ее личный счет в Московском купеческом банке проходили суммы до 150 тыс. руб. в год.[841] Это не осталось незамеченным полицией, заключившей, что Брасова окончательно:

«окутала своего доброго и мягкого супруга атмосферой московской коммерческой буржуазии, со всеми ее характерными черточками»[842].

Как бы то ни было, наличие у Михаила Александровича такой супруги делало его регентство более чем желательным для тех, кто вынашивал стратегию превращения империи в парламентскую монархию.

Однако планы либеральной оппозиции сразу встретили затруднения. Идея устранения государя императора будоражила не только правящие элиты; сильным волнением было охвачено все население Петрограда. Приезжающих в город поражало огромное количество красных бантов, украшавших солдат, студентов, извозчиков и прочих[843]. Пока в верхах лидеры оппозиционеров пытались сохранить контроль над ситуацией и довести дело до нужного им результата, в низах события стали развиваться непредсказуемым образом. Как утверждали очевидцы, буржуазные круги создали атмосферу, вызвавшую взрыв, но при этом сами оказались совершенно к нему не подготовленными[844]. Суть происходившего хорошо подмечена А.Н. Бенуа:

«С одной стороны, жадность до власти, с другой – какая-то заячья паника... только бы не случилась та "русская революция до конца", о которой они под крылышком монархии столько лет мечтали, будучи в глубине души уверены, что этот "праздник" не наступит!»[845].

Но вопреки этим надеждам напряженность в столице нарастала буквально по часам. Рабочие и солдатские массы, захваченные происходящими переменами, погружались в эйфорию анархии. Тревогу вызывала радикально настроенная публика: победу над царизмом она жаждала укрепить, не только изгнав с улиц городовых и вообще всех полицейских, но и развязав резню всех, кто презумптивно настроен против переворота. Под таковыми подразумевались заводчики, помещики, крупные домовладельцы, чиновники и прочие. По слухам, готовилось нечто подобное французской Варфоломеевской ночи[846]. Социалисту Н.Н. Суханову атмосфера Петрограда тех февральско-мартовских дней (неработающие заводы, остановившийся транспорт и т.д.) напомнила преддверие московского декабря 1905 года.

«Грандиозность событий превзошла чьи бы то ни было ожидания», – со знанием дела заключил он[847].

Никакой сценарий, предполагавший сохранение в России монархии, уже не мог соответствовать стремительному развитию событий. Когда Гучков, возвратившись из Пскова с актом отречения Николая II, объявил на митинге о вступлении на престол Михаила Александровича, это вызвало взрыв негодования и его самого чуть не арестовали[848]. Заметим, что представители царской фамилии проявили большее понимание момента. Появление у Таврического дворца среди красных флагов великого князя Кирилла Владимировича, до войны проявлявшего особый интерес к теме престолонаследия, было истолковано как отказ дома Романовых от борьбы за свои прерогативы и признание факта революции[849]. Великий князь Михаил Александрович, в чью пользу отрекся от трона Николай II, также не замедлил выйти из игры, становившейся явно опасной для представителей царской семьи. 3 марта 1917 года на квартире князя Путятина на Миллионной улице недалеко от Зимнего дворца состоялась его встреча с рядом думских лидеров, после которой монархический строй стал достоянием российской истории. Забавная деталь: участники этого совещания, составившие и принявшие текст отречения Михаила, были так взволнованы происходящим в тот вечер, что даже утеряли этот судьбоносный документ. Как выяснилось на следующее утро, его случайно унес в кармане пальто Д.М. Щепкин – помощник главы Земского союза князя Г.Е. Львова, предполагаемого премьера нового правительства[850].

Крушение монархии наконец-то открыло путь к формированию правительства непосредственно из членов Государственной думы, а точнее – Прогрессивного блока, который более других сил был задействован в дворцовом перевороте. В новый кабинет вошли исключительно лидеры оппозиции; московская пресса не скрывала своего бурного восторга по этому поводу. Газета «Утро России» писала, что Первопрестольная имеет право гордиться новыми министрами: князем Г.Е. Львовым, А.И. Гучковым, А.А. Мануйловым, В.Н. Львовым, А.И. Коноваловым. Все они – выразители московской идеи по созиданию свободной и достойной России. И далее печатный рупор купечества с энтузиазмом вопрошал: разве не в Москве состоялось рождение и собирание народного духа и народной энергии?[851] Подчеркнем: Временное правительство, взявшее на себя властные полномочия до избрания и проведения Учредительного собрания, оказалось более левым, чем последняя Дума. И тем не менее на фоне бурлящей народной стихии оно выглядело довольно блекло. Архитектор парламентского курса 1914-1915 годов А.В. Кривошеин, узнав о новом качестве своих бывших соратников по либеральному фронту, заметил, что для выхода из сложившейся ситуации этого уже недостаточно. Месяца два назад положение было бы спасено, а теперь, пророчески заявил Кривошеин:

«вы погубите не только ваше детище – революцию, но и наше отчество Россию»[852].

То, что обретение власти лидерами либерального движения не приведет к стабилизации обстановки, понимал не только A.В. Кривошеин. Это понимало и само Временное правительство демократической России; выход виделся в тесном взаимодействии с революционными силами, учредившими Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. В условиях общей нестабильности либеральные деятели были кровно заинтересованы в такой политической опоре, тем более что руководство совета составили хорошо известные оппозиционеры-социалисты из той же Государственной думы (Н.С. Чхеидзе, М.И. Скобелев, А.Ф. Керенский), а также из рабочей группы при ЦВПК (К.А. Гвоздев, B.О. Богданов). Конечно, министры пошли на такой союз по необходимости, поскольку после устранения монархии государственные связи значительно ослабли. Но, безусловно, это не было результатом давления со стороны совета, как это неизменно изображалось советской историографией. Напомним: сотрудничество с революционными элементами являлось характерной чертой московского политического проекта. Начиная с 1905 года купеческая буржуазия стояла за теми, кто делал ставку на силовое выяснение отношений с царизмом. Под аккомпанемент митинговых речей и выстрелов либерально-профессорские претензии на ограничение самодержавия и правящей бюрократии звучали гораздо убедительнее.

Не изменилась ситуация и ко времени подготовки дворцового переворота в преддверии 1917 года. Об этом откровенно говорилось с трибуны заседания Центрального военно-промышленного комитета. Это торжественное мероприятие, посвященное чествованию лидеров ВПК, прошло через несколько дней после формирования Временного правительства[853]. Разумеется, тон здесь задавали московские ораторы, воспевавшие беззаветное мужество ниспровергателей царского режима и с упоением повествовавшие о том, как ковалась великая победа. А также и о том, как система военно-промышленных комитетов стала платформой для соглашения между предпринимателями и рабочими. Например, В.Н. Переверзев особо остановился на роли рабочих групп в деле свержения самодержавия. По его словам, власти опасались, что в этих организациях, созданных по инициативе буржуазии, начнет набирать силу революционная стихия, которая охватит всю Россию. «Нужно отдать справедливость старому правительству, что они не ошиблись», – удовлетворенно восклицал он[854]. Заседания рабочей группы при ЦВПК превратились в массовые собрания, куда ежедневно стекалось более пятисот человек. Именно здесь планировались и готовились массовые шествия по городу[855]. Справедлива оценка Переверзева:

«Если мы возьмем и рассмотрим все те события, которые произошли, то мы должны сказать, что первый толчок тому движению, которое развилось в Петрограде, которое в конце концов смело династию Романовых, дал военно-промышленный комитет в лице его рабочей группы... датой начала движения нужно считать арест рабочей группы»[856].

Со своей стороны, глава ЦВПК А.И. Гучков, выступавший от лица победителей, открыто признавал: именно реакционность прежней власти вынудила:

«нас включить в основной пункт нашей практической программы – переворот, хотя бы и вооруженный»[857].

И теперь, после крушения монархии, вызвавшего большие народные волнения, ситуация располагала к применению апробированной схемы в новых условиях. Ключевые фигуры Временного правительства были уверены в полезности глубокого сотрудничества с радикальными революционными силами. Глава кабинета князь Г.Е. Львов всегда благосклонно относился к крайним левым элементам, оказывая им покровительство в Земском союзе[858]. Он признавался, что наиболее комфортно чувствует себя именно в демократической среде, а общением с представителями высшего света тяготится[859]. Назначенный министром торговли и промышленности А.И. Коновалов неизменно делал ставку на взаимодействие с революционными кругами и рабочими организациями; помогал устраивать выборы в совет рабочих депутатов; выступал за тесное сближение с большинством советской демократии[860]. Открытую расположенность к демократической среде демонстрировали министр путей сообщения Н.В. Некрасов и министр финансов М.И. Терещенко – также выходцы из руководства ЦВПК[861]. Что уж говорить о А.Ф. Керенском, объявившем себя не кем иным, как единственным «заложником демократии» во Временном правительстве[862]. Все эти деятели изначально были настроены на сотрудничество с Петроградским советом. Поэтому неудивительно, что М.А. Стахович – член Прогрессивного блока, занявший вскоре пост генерал-губернатора Финляндии, – убеждал своих коллег по Государственному совету в необходимости обязать все губернские земства признать сосуществование Временного правительства и советов рабочих и солдатских депутатов; кстати, это предложение Стаховича шокировало многих членов верхней палаты[863].

Ориентация на Петроградский совет как на орган революционной демократии имела очевидный практический смысл. На наш взгляд, ее лучше всех выразил известный философ и публицист Ф. Степун. В своих интересных мемуарах он определил главную работу совета в тот период как работу «некой политической пожарной команды»[864]. Всюду, где вспыхивали конфликты (а в них недостатка не было: между офицерами и солдатами, рабочими и фабричными администрациями и пр.), всюду, где активизировались различные уголовные элементы, – сразу появлялись наиболее авторитетные члены совета. И, признавал Степун, что им практически всегда так или иначе удавалось своими речами утихомирить разгоравшиеся страсти[865]. Причем первым роль «политического пожарного» примерил на себя сам А.Ф. Керенский. 27 февраля, когда в Таврическом дворце члены Государственной думы слушали длинное выступление П.Н. Милюкова о нюансах государственного строительства, в зал ворвался возбужденный Керенский с известием: сюда движутся громадные толпы народа, жаждущие поучаствовать в формировании новой власти. Он вызвался выехать навстречу массам и попытаться их успокоить. Крайне встревоженные думские деятели миссию Керенского нашли полезной и незамедлительно выделили ему автомобиль[866]. И в дальнейшем лидеры Петроградского совета существовали в том же авральном режиме. Так, меньшевика М.И. Скобелева редко можно было застать в стенах совета: ему приходилось очень часто разъезжать по всему городу для «тушения» слишком горячих дискуссий[867]. «Незаменимым специалистом» по различным эксцессам считался эсер А. Гоц: он умел «разобрать законные претензии, и пожурить, и пошутить, словом всех покуда что утихомирить»[868]. Кроме того, меньшевистско-эсеровские лидеры совета и по собственному почину устраивали митинги на крупных заводах в поддержку новой власти[869].

Временное правительство и Петроградский совет быстро поняли преимущества тесного взаимодействия между собой. Один из лидеров совета И.Г. Церетели разъяснял:

«В совете рабочих и солдатских депутатов мы видели не органы, конкурирующие с правительством для захвата власти, а центры сплочения и политического воспитания трудящихся классов»[870].

Примерно в таком же духе рассуждал и ставший эсером подполковник Генерального штаба С.Д. Мстиславский. Он делал акцент на желании буржуазных кругов заполучить доступ к административному ресурсу: купечество-де издавна позиционировало себя в качестве более компетентного управленца, чем царская бюрократия, тогда как публика, собравшаяся в советах, серьезных навыков государственного управления не имела. В возможность удержать власть самостоятельно здесь, по словам Мстиславского, верили слабо; организационные способности совета вплоть до мая 1917 года использовались главным образом для обуздания митинговой стихии, а не на управленческом поприще. Потому обе стороны осознавали:

«чтобы удержаться на ногах, им не оставалось ничего, как опереться друг на друга: они так и сделали»[871].

Отсюда, кстати, совершенно понятно равнодушие новой власти к судьбе Государственной думы – органу, создавшему само это Временное правительство. В течение двух месяцев после переворота министры, подчеркивавшие свою приверженность демократии, уверенно от Думы дистанцировались[872]. И все попытки председателя IV Государственной думы М.В. Родзянко созвать Думу для поддержки правительства не находили у них никакого отклика. Как свидетельствовал депутат Н.В. Савич, князь Г.Е. Львов не собирался обострять отношения с советом рабочих и солдатских депутатов из-за этой попытки «гальванизировать политический труп», как выражались тогда в советской среде[873]. Лидер кадетов П.Н. Милюков также считал, что Дума свою роль сыграла; выбранная еще по столыпинскому закону, она, по его мнению, уже не соответствовала историческому моменту[874]. В правительстве лишь один А.И. Гучков ратовал за созыв Государственной думы; он не раз обсуждал этот вопрос с коллегами по кабинету, но не нашел ни одного сочувствующего[875]. В итоге увещеваний Родзянко и Гучкова хватило лишь на созыв юбилейного собрания Государственной думы всех четырех созывов, состоявшегося 27 апреля, в день открытия первого заседания нижней палаты в 1906 году. Речи на этом «торжественном» мероприятии напоминали «застольные спичи на похоронном обеде»[876]. Председателя думы Родзянко по аналогии с персонажем знаменитой чеховской пьесы «Вишневый сад» именовали «Фирсом Таврического дворца»[877]. То, что Временное правительство сделало ставку на Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, а не на Думу, показывают и предоставленные финансовые субсидии. Временному комитету Государственной думы правительство ежемесячно выделяло на расходы по 250 тыс. руб.;[878] причем лидеры Петросовета требовали лишить его и этого содержания, поскольку Дума, в отличие от того, как это было в первые недели после переворота, к этому времени уже перестала быть средоточием прогрессивных сил[879]. Оказывать финансовую поддержку необходимо лишь тем, считали вожди Совета, кто объединяет революционную среду, – и поэтому исполком Совета уже 6 марта испрашивал у правительства на свои текущие нужды 10 млн. руб. Правда, решение о предоставлении такой крупной суммы затягивалось, поскольку финансировать частные организации государство сочло затруднительным[880]. Коллизия благополучным образом разрешилась после того, как Всероссийское совещание советов вопреки требованиям большевиков и левых эсеров одобрило продолжение войны и поддержало Временное правительство, признав его подлинным органом революционной демократии[881]. 3 апреля 1917 года исполкому Совета единым платежом были перечислены желанные 10 миллионов[882].

Тесное взаимодействие правительства и Петроградского совета определял и еще один важный фактор: оба находились в состоянии постоянного психологического напряжения из-за угрозы контрреволюции. Дом Романовых пал слишком легко, и страх реставрации не покидал никого из тех, кто принимал участие в перевороте. Первые дни после устранения Николая II были заполнены ожиданием неминуемого реванша. Многие на фоне начавшейся эйфории задавались вопросом: а не собираются ли вокруг сверженного трона оставшиеся ему верными войска[883]? И слухов об этом ходило более чем достаточно. Как заметил П.Н. Милюков,

«мы, подобно древним римлянам, сидели, уверяя себя, что заседание продолжается»[884].

О том же пишет и С.В. Завадский: думский комитет оглядывался не только налево, но и направо; тогда:

«оставалось под большим вопросом, будет ли и как скоро сметен старый строй за пределами Петрограда, где победа восставших далась так нелепо легко, что естественно казалось непрочною»[885].

Отсюда такая болезненная реакция на любые действия, в которых фигурировали члены императорской фамилии. Новой власти тени заговора мерещились повсюду. В середине марта поступили сведения о том, что на Кавказе, у бывшего великого князя Бориса Владимировича собрались офицеры. Военный и морской министр А.И. Гучков не замедлил провести ряд задержаний; под домашним арестом оказалась даже бывшая великая княгиня Мария Павловна, у которой изъяли переписку. Репрессивные меры не миновали и окружение Бориса Владимировича[886]. Началось бурное расследование, коим заинтересовался министр юстиции А.Ф. Керенский; для доклада обо всех обстоятельствах дела была сформирована особая комиссия[887]. Под негласным наблюдением находились все члены императорской семьи; обыски у них проводились с завидной регулярностью. Особо пристальное внимание привлекал бывший Верховный главнокомандующий российской армией Николай Николаевич, проживавший в Ялте. Во время проводившихся у него следственных мероприятий весь город оцеплялся; ходили слухи о готовившемся заговоре[888]. В атмосфере ожидания монархического реванша даже ограбление сената в Петрограде, имевшее явно уголовный характер, было воспринято в особом свете. Из здания похитили подлинники некоторых указов Петра Великого и рескриптов Екатерины II. Однако власти пребывали в уверенности, что истинной целью грабителей являлись вовсе не эти бумаги, а лишь случайно не найденные документы об отречении Николая II, которые кто-то якобы намеревался использовать в монархических играх[889]. Такие настроения захватили даже представителей революционной демократии. К примеру, Московский совет рабочих и солдатских депутатов набирал агентов из числа учащейся молодежи для выяснения из уличных разговоров, где в городе окопалась контрреволюция. Эту деятельность в совете аккуратно называли «содействием установлению нового порядка»[890]. Неудивительно, что на Всероссийском совещании советов в конце марта 1917 года Ю.М. Стеклов предупреждал:

«Совершенно очевидно, что контрреволюционные силы начали скопляться вокруг пока еще скрытого, но какого-то центра, готовят обход революционной демократии и организуют все свои силы»[891].

И по свидетельству очевидцев, в течение марта в Таврическом дворце несколько раз поднималась паника по поводу предполагаемых выпадов монархистов[892].

Желанием нейтрализовать монархическую угрозу были продиктованы и два наиболее громких решения, обнародованных во время переворота. По инициативе главы Временного правительства и одновременно министра внутренних дел князя Г.Е. Львова от своих должностей отстранялись все губернаторы России. Их лояльность вызывала у демократических лидеров большие сомнения; демонтаж региональной власти считался необходимым условием для утверждения нового порядка на местах. Обязанности губернаторов передавались губернским земским начальникам, наделявшимся соответствующими полномочиями. Напомним, что сам князь Львов долгое время являлся главой Земского союза, и то, что передача губернаторской власти в земства была осуществлена именно им, выглядело вполне логичным: он всегда благоволил земцам. Вместе с тем назвать данное решение удачным никак нельзя. Современники весьма нелестно отзывались о земских кадрах, которые «были за редкими исключениями весьма плохи»[893]. Помещичьи дети готовились главным образом не к общественной деятельности, а к государственной службе: именно там стремилась делать карьеру дворянская молодежь. Те же, кто не смогли закрепиться в структурах государственного аппарата, рано или поздно оказывались в земствах[894]. Добавим, что Временный комитет думы признал, к сожалению, невозможным назначение губернскими комиссарами (так теперь именовались и.о. губернаторов) членов думы, а ведь среди них были деятели более высокого уровня, чем местные кадры. Как отметил депутат думы А.А. Бубликов, в результате всех этих пертурбаций чиновники первого сорта были заменены чиновниками второго сорта[895].

Другим скоропалительным решением новых революционных властей, имевшим еще более серьезные последствия, стал знаменитый приказ №1, адресованный Петросоветом полкам столичного гарнизона. В нем предписывалось незамедлительно создать во всех воинских частях солдатские комитеты на выборной основе; утверждалась подчиненность столичного гарнизона непосредственно Совету. Подчеркнем, что этот документ родился в кругах революционной демократии. Его главным следствием было то, что офицеры перестали быть единственными начальниками солдат и фактически лишались рычагов управления своими подчиненными; в подобных условиях военная поддержка ожидавшимся монархическим инициативам со стороны офицерства становилась попросту невозможной. Следует согласиться с мнением известного кадета В.А. Маклакова:

«Ни на что не было обращено такого подозрительного внимания со стороны революционной демократии и ни над чем не было сделано таких рискованных экспериментов, как над армией»[896].

Один из руководителей совета – М.И. Скобелев прямо назвал приказ № 1 «стратегическим ходом во время самого горячего боя»: благодаря этому приказу, парализовавшему реваншистские устремления офицерства, Гучков и Милюков смогли получить власть[897]. Нужно также учитывать, что публика, сгруппировавшаяся в советах, страховалась этим ходом и от попыток сохранить монархию со стороны своих союзников по перевороту – лидеров кадетов и октябристов, за что те ратовали в первые дни после ее свержения[898]. Хотя в годы советской власти член Петроградского совета социал-демократ Н.Д. Соколов – один из авторов приказа – оценивал его направленность совершенно иначе. По его мнению, с появлением приказа №1 революционная демократия осознала себя реальной силой, опирающейся на солдатские массы. Ознакомившись с ним, думцы перестали относиться к членам совета как к примазавшимся попутчикам, мешающим настоящей созидательной работе[899]. И действительно, данный приказ не мог вызвать у членов сформированного кабинета одобрения. Министр А.И. Гучков в ходе посещения Морского ведомства сорвал висящий на стене текст и, бросив его на пол, заявил, что приказы могут отдаваться только министром, а не какими-то самочинными организациями. Правда, как раз перед этим он утвердил в должности командующего Балтийским флотом «красного адмирала» Максимова, только что выбранного экипажами[900].

В советской историографии всей деятельности Совета рабочих и солдатских депутатов неизменно приписывалось огромное значение. Утверждалось даже, что Временное правительство изначально попало от него в полную зависимость, превратившись в некий исполкомовский придаток. Однако это утверждение неверно, особенно для первых двух месяцев существования Петроградского совета. Он действительно, как было показано выше, эффективно руководил настроениями низов, а вот способных к административной деятельности там оказалось немного; желание «порулить» не подкреплялось соответствующими навыками. К моменту формирования совета в Таврическом дворце собралось около двухсот пятидесяти человек, причем «в зал непрерывно вливались все новые группы людей, бог весть с какими мандатами, полномочиями и целями»[901]. К середине марта численность желающих заседать достигла трех тысяч человек, из которых около двух тысяч составляли солдатские депутаты, а потому созыв общих собраний происходил уже с большими трудностями[902]. Поначалу на этих заседаниях пытался солировать известный глава совета 1905 года Хрусталев-Носарь. Постоянно апеллируя к прошлому опыту, он комментировал происходящие события и демонстрировал готовность возглавить новый революционный орган[903]. Однако общая ситуация, напоминавшая постоянно действующий митинг, исключала возможность сколько-нибудь серьезной работы. Неудивительно, что даже сами представители социалистических партий плохо представляли себе, что за люди мелькают в исполкоме[904]. К тому же многие не считали нужным называть свои имена и, даже выступая с трибуны, часто использовали псевдонимы[905]. Буржуазная пресса задавалась вопросом: что это за «влиятельный аноним», если и не обладающий прерогативами второго правительства, то все же с репутацией органа, с которым правительство считается? Граждане России, сообщала одна из газет, хорошо информированные о новых министрах, остаются в неведении относительно лиц, непрерывно заседающих в стенах Таврического дворца[906].

В самом деле, чем занимался исполком, помимо исполнения крайне востребованных «пожарных» функций? Много времени было потрачено на обсуждение текста присяги и шлифовку ее формулировок; по этому поводу развернулись долгие дебаты[907]. Не менее заинтересованное отношение вызвал гимн «Да здравствует Россия, свободная страна» (слова Бальмонта, музыка Гречанинова). Право на его издание решили предоставить Бюро помощи освобождающимся политзаключенным[908]. Прилив энтузиазма вызвала оглашенная М.И. Скобелевым инициатива: отдать под заседания Совета рабочих и солдатских депутатов Зимний дворец[909]. Разумеется, не мог Совет обойти церемонию прощания с жертвами, погибшими в ходе революционных событий. Популярностью пользовалась идея захоронить их прямо на площади перед Зимним дворцом, где народ не раз проливал кровь в борьбе за свое освобождение. Только благодаря вмешательству Временного правительства, направившего М. Горького переубеждать горячие головы, траурные мероприятия перенесли на Марсово поле. Там, на братской могиле, предполагалось силами лучших архитекторов воздвигнуть грандиозное здание для российского парламента[910]. Бурю возмущения вызвало решение кабинета назначить бывшим министрам небольшую пенсию – 7 тыс. руб. в год. Совет негодовал: какое право имеет демократическая власть расходовать народные деньги на тех, кто сознательно защищал царский режим! Правительству напоминали: произошла не смена министров, а революция, преобразующая весь строй[911]. Что касается вопросов менее эмоциональных, но важных для государственного управления, то здесь члены совета заметно терялись.

Например, назначение во все ведомства комиссаров Совета «для неусыпного надзора за Временным правительством», о чем много говорили, не было осуществлено вплоть до начала мая, когда надобность в этом отпала – в связи с вхождением социалистов в правительство[912]. Характерно, что Совет не возражал против направления в различные ведомства думских комиссаров. Решение правительства о том, что назначение исполкомом лиц для сношения с ведомствами не может иметь официальной силы, было принято без прений[913].

Серьезную полемику между Советом и Временным правительством вызвал далеко не праздный вопрос: где провести Учредительное собрание? Как известно, подготовка этого масштабного народного форума была главной задачей новой власти. В дни переворота было решено, что правительство будет заседать в Петрограде. Однако москвичи взялись исправить такое положение дел. Московская городская дума постановила ходатайствовать перед только что сформированным Временным правительством о проведении предстоящего Учредительного собрания по выработке формы правления и основных законов в Москве[914]. Назначенный городским комиссаром Н.М. Кишкин выехал в Петроград, где проинформировал министров: Москва настаивает на созыве Учредительного собрания у себя, и к ее голосу присоединяется вся Россия. Премьер князь Г.Е. Львов заверил Кишкина, что правительство склоняется именно к такому решению.[915] Но советские лидеры стали энергично протестовать. По их словам, намерение правительства провести Учредительное собрание в Москве, где издавна господствовала торгово-промышленная буржуазия, объяснялось желанием уйти из-под контроля революционного народа[916]. Дискуссия вспыхнула с новой силой. В поддержку Первопрестольной выступили и общественные организации. В частности, военно-промышленные комитеты заявили, что провинциальные ВПК никогда не пойдут за Петроградом[917]. Бурное обсуждение состоялось и на Всероссийском торгово-промышленном съезде, прошедшем 19-22 марта 1917 года. Вот характерная выдержка из речи в поддержку кандидатуры Москвы:

«Здесь с Красного крыльца в Кремле, откуда возвещались все великие события русской жизни, здесь великодержавный русский народ окончательно возвестит свободу и порядок... и тогда мы поверим, что не будет больше смуты на Руси»[918].

Редкие выступления ораторов, оспаривавших данную точку зрения, тонули в шуме купеческих голосов. Под их аккомпанемент П.П. Рябушинский призвал поверить в Москву и добавил:

«Сидение в Петрограде, может быть, нас до добра не доведет»[919].

Уже и помещение для предстоящего собрания подыскали: депутат Государственной думы М.М. Новиков предложил провести его в строящемся на Миусской площади соборе в память освобождения крестьян. В нем без труда можно было бы разместить около шести тысяч человек. А когда Учредительное собрание выполнит свои задачи, освятить здание как храм. Это выглядело бы весьма символично: собор в память не только освобождения крестьян, но и освобождения всей России[920]. Однако все доводы москвичей не возымели нужного воздействия: в данном вопросе Временное правительство не пошло против Совета. Это был первый тревожный звонок для купеческой буржуазии: оказалось, что политическое взаимодействие с революционными элементами чревато определенными рисками, не проявлявшимися при старом режиме.

Временное правительство и Совет рабочих и солдатских депутатов решали самые разнообразные вопросы, но самым важным среди них оставался вопрос военный. Ведь новое государственное строительство разворачивалось в условиях ведения боевых действий, что в значительной мере определяло характер политической обстановки. Революционный переворот произошел в то время, когда царская Россия планировала крупное наступление на фронте. Оно должно было стать частью военной операции, разработанной в конце 1916 года совместно с Францией и Англией. По расчетам союзников, осуществление данного замысла, намеченное как раз на март 1917 года, должно было привести к полному разгрому Германии[921]. Свержение царского режима, естественно, внесло в эти планы серьезные коррективы, отсрочив их реализацию до стабилизации политического положения в России. И, конечно, произошедший переворот непосредственно повлиял на состояние российской армии. Власть командного состава была подорвана, солдатские массы пришли в движение. Началось повсеместное неповиновение приказам, в некоторых частях происходили самосуды и насилие над офицерами. Разбушевавшиеся солдаты обстреляли даже автомобиль военного и морского министра А.И. Гучкова, который объезжал части Петроградского гарнизона; один из сопровождающих, князь Д.Л. Вяземский, был убит[922]. Приказ №1, обнародованный Советом (он, напомним, предусматривал создание солдатских комитетов в войсках), спокойствия в солдатские ряды, мягко говоря, не добавил. В этой обстановке злободневный военный вопрос становился тем фактором, который определял расклад политических сил и которым, как орудием политического давления и манипулирования, пытались действовать различные группировки, сформировавшиеся в верхах в ходе переворота.

Разумеется, первым разыграть военный козырь постарался А.И. Гучков: он хорошо понимал, что в случае успеха должность военного и морского министра обеспечит ему ключевую роль в кабинете. Инструментом для проведения в вооруженных силах реформ «сверху» стала комиссия «по переработке законоположений и уставов в точном соответствии с новыми правовыми нормами». Во главе комиссии встал старый соратник Гучкова бывший царский военный министр А.А. Поливанов; в нее вошли как опытные генералы, так и группа молодых офицеров, выдвинувшихся во время революции (Г.А. Якубович, П.И. Аверьянов, Г.Н. Туманов, Л.Г. Туган-Барановский, П.И. Пальчинский и др.). Члены комиссии пытались использовать в своих интересах приказ №1: понимая, что распространение солдатских комитетов остановить невозможно, они решили ввести в них офицеров (за ними закреплялась треть мест). Кроме того, комиссия Поливанова разработала положение, обязывающее комитеты поддерживать дисциплину, контролировать хозяйственную деятельность и т.д. и при этом устранявшее их от обсуждения политики Временного правительства и приказов командования. Но вернуть реальную власть офицерству на принципе единоначалия разработчики новых идей, опасаясь монархического реванша, не решились[923]. Усилия Гучкова по реформированию армии коснулись и омоложения высшего командного состава. За два месяца своего пребывания на посту военного и морского министра он заменил 146 генералов, причем 116 из них были вовсе удалены из вооруженных сил, а остальные понижены в звании[924]. Предполагалось, что на смену им придут новые командиры, которые лучше адаптируются к изменившимся условиям и смогут установить надлежащую дисциплину.

Правда, по мере осуществления своих инициатив Гучков терял свой реформаторский настрой и окончательно утратил его после известных кризисных событий апреля 1917 года. Этот кризис наглядно продемонстрировал: вопрос о целях войны, а следовательно, и о ее продолжении не имел ответа, одинаково приемлемого для всех участников политического процесса в России. Правительство, Советы и – главное – солдатские массы по-разному видели решение этого злободневного вопроса. Уже к концу марта все осознали, что Гучков не в состоянии совладать с солдатской стихией и воспрепятствовать начавшемуся разложению армии. Тогда и произошло первое после революции столкновение на русско-германском фронте. На реке Стоходе при атаке Червищенского плацдарма жестокое поражение потерпел русский корпус, поставленный на защиту этого участка. В результате немцы заняли крайне выгодные позиции, и если бы наступление получило развитие, это могло бы изменить обстановку на всем фронте. Численность пленных солдат с нашей стороны достигала 25 тыс. человек. Поражение наглядно продемонстрировало, в каком состоянии находятся российские войска. Причем немецкая сторона была удивлена не меньше русской. Как вспоминал начальник штаба германских войск Э. Людендорф, после операции на Стоходе командование стремилось повсюду избегать каких-либо боевых действий: немцы опасались, что переход в наступление может приостановить развал России[925]. Красноречивое признание вражеского генерала убедительно свидетельствует о степени деморализации российской армии. Последствия разгрома оказались в центре внимания и в Петрограде. Кстати, ставка, возглавляемая генералом М.В. Алексеевым, не только не пыталась скрывать, но и всячески подчеркивала серьезность ситуации, информируя о потерях[926]. Правая пресса объясняла поражение вмешательством в управление армией демократических организаций, некомпетентностью выборного начальства. Как злорадствовала «Русская воля», противник шел испытать «новый дух» русских войск и теперь может быть доволен[927]. В этой ситуации Гучкову оставалось лишь повторять:

«Надеюсь, что этот громовой удар разгонит тучи и солнце победы озарит знамена свободной России»[928].

«Солнце победы» грезилось не только военному и морскому министру. Несмотря на стоходский разгром, лавры победителя решил снискать еще один энергичный член Временного правительства – А.Ф. Керенский. Он тоже отлично понимал, что прорыв на политический Олимп зависит только от военных успехов. Пост министра юстиции, доставшийся Керенскому, не сулил больших дивидендов, и поэтому он начинает живо интересоваться военной проблематикой, с коей по роду своей адвокатской и думской деятельности никогда не соприкасался. Например, после посещения фронта Керенский охотно делился с журналистами планами создания революционной армии по образцу республиканской Франции. Для этого, разъяснял кумир тогдашних политических трибун, надо омолодить командный состав, очистив его от кадров старой закалки. Офицеры должны проникнуться психологией солдата-гражданина: в этом необходимая предпосылка для того, чтобы приказы военного начальства исполнялись не механически, как это происходило при старом режиме, а сознательно, на основе общности взглядов офицера и солдата[929]. Керенский попросил также известного интеллектуала Д.С. Мережковского подготовить текст о декабристах: напоминание о первых революционерах-офицерах должно было способствовать смягчению трений в войсках. Именитый московский издатель И.Д. Сытин взялся распространить брошюру тиражом в миллион экземпляров[930]. Заинтересованность Керенского военным строительством сблизила его с группой офицеров, привлеченных Гучковым в ряды поливановской комиссии, о которой упоминалось выше. Эти выходцы из Генерального штаба, так называемые «младотурки», жаждали конвертировать перемены в стране в собственные карьерные достижения. Неустойчивость позиции Гучкова они почувствовали довольно быстро. Как указывал входивший в этот круг П.А. Половцев, на фронте комиссию ругали за чрезмерный либерализм, а в Совете – за чрезмерный консерватизм[931]. И «младотурки» сделали свой выбор: постепенно дистанцируясь от военного и морского министра, они пошли навстречу популярному министру юстиции. Уже с апреля 1917 года начались его встречи с Якубовичем, Тумановым, Половцовым и др., на которые их привозил Пальчинский. Именно в этом кругу было окончательно решено, что Керенский должен занять место Гучкова[932]. (Очевидно, Гучков чувствовал затеянную интригу: ни один «младотурок» ни разу не получил повышения[933].)

Другой стороной, конфликтовавшей с Гучковым, был сам Совет рабочих и солдатских депутатов. Надо сказать, что постепенно он преодолевал то аморфное состояние, в котором находился практически весь март. Исследователи во многом связывают это с деятельностью одного из меньшевистских вожаков – вернувшегося из ссылки И.Г. Церетели[934]. Лидер социал-демократической фракции во II Государственной думе обладал незаурядными организаторскими качествами. И если разгул советской стихии воплощал меньшевик Ю.М. Стеклов, то Совет как структуру олицетворял именно Церетели. К тому же после реформирования Совета и постепенного удаления случайных людей руководство сосредоточилось в руках «звездной палаты». Так именовался круг советских лидеров, ежедневно собиравшихся на квартире М.И. Скобелева, где проживал и Церетели. Совещания носили частный характер: не было ни председателя, ни повестки дня, ни протоколов. Но именно здесь сверялись позиции, готовились проекты резолюций и воззваний; душой этих собраний был И.Г. Церетели[935]. Исполком, ведомый «звездной палатой», постоянно обращался к военной тематике. Почти 70% вопросов, которые Совет поднимал перед Временным правительством, так или иначе касались армейской жизни[936]. Здесь следует подчеркнуть: активность Совета на данном направлении пока совсем не была связана с далеко идущими планами Керенского, хотя он с самого начала числился товарищем председателя Совета Н.С. Чхеидзе. Это подтверждает, что политическая «капитализация» активного министра юстиции опиралась прежде всего на военных «младотурков». С первых чисел марта он даже ни разу не появился в стенах Совета и его исполкома. (Подобное же отношение к Совету демонстрировал, пожалуй, лишь Гучков, упорно избегавший визитов в стан революционной демократии.) Терпение исполкома иссякло к концу месяца: Керенского как члена Совета постановили вызвать на одно из заседаний. Ю.М. Стеклов выражал общее возмущение по этому поводу:

«Как будто бы там (в правительстве. – А.П.) есть представитель от Совета, а в действительности [он] не является к нам и ведет особую политику... это производит неблагоприятное впечатление»[937].

Министр юстиции поступил довольно неожиданно: прибыв на заседание солдатской секции совета, он произнес блистательную речь. Напомнив о своих заслугах в борьбе с царским режимом, Керенский перешел к делу:

«Я слышал, что появляются люди, которые осмеливаются выражать мне недоверие... я предупреждаю тех, кто так говорит, что не позволю не доверять себе и не допущу, чтобы в моем лице оскорблялась вся русская демократия».

А в заключение добавил, что никуда не уйдет, пока не утвердит в России демократическую республику. В итоге его под овацию на руках вынесли из зала[938]. Такой восторженный прием обезоружил противников: им осталось лишь недоумевать относительно апелляции Керенского к массам через голову исполкома. Как заметил В.О. Богданов:

«этот метод нежелательный, не в наших и не в его интересах... нужно считаться с нами»[939].

Но Керенский уверял, что всегда надеялся на поддержку Совета, просто не мог участвовать в его длинных заседаниях:

«А то можно проворонить важное»[940].

Важное Керенский действительно не «проворонил»: отныне он стал более плотно взаимодействовать с исполкомом. Например, их совместными усилиями в Минске 7-10 апреля 1917 года был проведен съезд Западного фронта. Лидеры Петроградского совета – Чхеидзе, Церетели, Скобелев, Гвоздев – посетили Минск, сумев взять под контроль это крупное армейское мероприятие. Под пение «Отречемся от старого мира...» Скобелев говорил о том, как «революция дезинфицирует мозги офицерам», и призывал их к единению с солдатами на новых демократических принципах[941]. Уточним, что данный съезд прошел в пику гучковской инициативе по организации другого воинского съезда, в Москве. Там, в отличие от минского форума, захваченного советскими деятелями, планировались совсем иные решения по широкому кругу военных вопросов; оказать поддержку министру обещал нарождающийся Союз офицеров. Но Петроградский исполком совместно с Керенским сумел воспрепятствовать московскому съезду, признав его проведение излишним[942].

Интересы Керенского совпали с чаяниями советских деятелей, желавших выдавить из правительства Гучкова. С другой стороны, «звездная палата» была вынуждена считаться с растущей популярностью Керенского, а потому демонстрировала единение с ним. Ф. Степун тонко заметил, что, по мере того как исполком «обретал власть над самим собой и Советом, он терял всякую власть над массами»[943]. Керенский постепенно приобретал статус народного трибуна, кумира масс. Недолгое противостояние с «империалистическими» министрами, как в те дни называли Гучкова и Милюкова, завершилось блистательной победой Керенского, что символизировало победу молодых сил над старой политической традицией.

Отставка Гучкова и Милюкова открывала новые политические горизонты не только перед министром юстиции, но и перед «звездной палатой». Однако если Керенский, подогреваемый группой «младотурков», стремился к властным вершинам, то советские лидеры с немалыми сомнениями вступали на правительственную ниву. Реальная ответственность представлялась менее приятной, нежели присмотр за властью со стороны. Поэтому решение о работе Совета в составе Временного правительства было принято не с первого раза. Результаты первоначального голосования были такими: 22 – за, 23 – против, 8 – воздержались[944]. Весьма примечательно, что уже на следующий день военные «младотурки» взяли на себя роль агитаторов, призывающих лидеров социалистических партий войти во власть. 30 апреля 1917 года группа офицеров во главе с Г.А. Якубовичем посетила исполком. Они выражали возмущение демонстративным уходом Гучкова, поскольку это могло вызвать отставку командующих отдельными фронтами, что было явно нежелательно. Единственным способом предотвратить разложение армии Якубович и офицеры считали укрепление власти посредством участия в правительстве советских представителей[945]; они пришли со специальной миссией: убедить социалистов сделать этот шаг. Именно этого с нетерпением ожидал их новый патрон. Вообще складывается ощущение, что если бы не стойкое желание Керенского, то члены «звездной палаты» вполне могли воздержаться от такого скорого вхождения в правительство. Прежний формат, в котором они добросовестно играли определенную роль, их, похоже, вполне устраивал. Не устраивало это Керенского и его военных соратников, продавливавших новую конструкцию власти, в рамках которой они собирались построить свое блистательное политическое будущее. С первых дней водворения Керенского в Военном и морском министерстве «младотурки» оккупировали там все ключевые посты. Помимо Керенского в правительство от социалистов вошли М.И. Скобелев (министр труда), В.М. Чернов (министр земледелия), А.В. Пешехонов (министр продовольствия), B.Н. Переверзев (министр юстиции), И.Г. Церетели (министр почт и телеграфа)[946].

В военной сфере происходило утверждение концепции солдата-гражданина, отношения которого с офицерами строятся не на механическом исполнении приказаний, а на солидарных началах. Эта концепция стала стержнем политики А.Ф. Керенского и его сподвижников. Все, кто не разделяли провозглашенных принципов, объявлялись не соответствующими духу революционного времени и должны были уступить место новым кадрам. В критической зоне сразу оказался Верховный главнокомандующий М.В. Алексеев, назначенный на этот пост при поддержке своего давнего соратника Гучкова. Совет относился к ставке с неизменным пренебрежением. Здесь постоянно напоминали: Алексеев, этот генерал:

«служивший старому режиму, забыл, что он не затем оставлен на посту Верховного главнокомандующего, чтобы противодействовать политике революционного правительства, а затем – и исключительно затем, – чтобы служить этому правительству, пока оно считает его полезным на данном посту»[947].

Алексеева откровенно игнорировал и новый министр. Керенский даже не считал нужным согласовывать с ним серьезные кадровые решения. Например, о назначении генерала Аверьянова военным комиссаром Закавказского фронта ставка узнала только из газет. Алексеев просил информировать о полномочиях нового комиссара по оперативному командованию армией[948], но на том этапе Керенскому, поймавшему мощный политический кураж, объяснения казались излишними. Его популярность, растущая не по дням, а по часам, представлялась более надежным инструментом в идейном обеспечении предстоящего наступления. Действительно, фигура молодого военного и морского министра вызывала в российском обществе небывалый ажиотаж. Так, в Петрограде его после выступления на Всероссийском крестьянском съезде под несмолкающие овации на руках несли от трибуны до автомобиля[949]. В Москве он также купался во всеобщем обожании. В Большом театре прошел аукцион по продаже его фотографий с автографами: за некоторые снимки было заплачено по несколько тысяч рублей[950]. Историки считают вполне правомерным говорить о культе личности Керенского, возникшем раньше культов Ленина, Троцкого, а позже и Сталина[951]. Казалось, сбылось предсказание М.В. Родзянко, сделанное им после аудиенции у Николая II в конце 1916 года: если император не назначит ответственное перед думой правительство, то придется выпускать на улицу Керенского, и потом его не удержать[952].

Стремление нового министра и действовавшего в унисон с ним Совета перевести военное строительство на демократические рельсы вызывало неоднозначную реакцию в армейской среде, и прежде всего у офицерского корпуса. Часть его стала откровенно ориентироваться на перемены, получавшие явную поддержку со стороны министерства. Эти офицеры начали «заигрывать с солдатами... и строить свое преуспевание на показной революционности»[953]. Кстати, образец такого преуспевания демонстрировал не кто иной, как генерал А.А. Брусилов; он единственный из командующих фронтами благожелательно отнесся к новшествам, внесенным революцией в военную субординацию[954]. Но многие были недовольны подчеркнуто политическим характером этих порядков. В концентрированном виде ситуация проявилась на съезде Союза офицеров в мае 1917 года. Этот представительный форум (более 700 делегатов), состоявшийся непосредственно в ставке, в Могилеве, стал знаковым событием в политической жизни страны. Сюда съехались представители иностранных армий (Франции, Италии, Сербии), присутствовали посол США Фрэнсис и бельгийский министр Вандервельте. На съезде выступили Верховный главнокомандующий М.В. Алексеев, бывший глава Министерства иностранных дел П.Н. Милюков, А.И. Шингарев, Ф.И. Родичев[955]. От Государственной думы к собравшимся обратился С.И. Шидловский; он посетовал на уменьшение роли Временного комитета Думы, добавив: но только не на этом съезде. Здесь хорошо помнят, подчеркнул он, значение Думы, оказавшейся в первые дни революции подлинным организующим центром. Выступление Шидловского встретили бурными овациями[956]. От Совета рабочих депутатов съезд приветствовали Ю.М. Стеклов и И.Г. Церетели; последний произнес свою, ставшую уже «фирменной», примирительную речь. Надо сказать, что советские лидеры без особого энтузиазма отнеслись к проведению офицерского собрания. Но препятствовать ему, как это было с гучковской инициативой в апреле, не стали: ведь теперь съезд с полным правом мог посетить Керенский, обретший в правительстве новый статус. Так и случилось: в ходе длительной поездки по фронту новый военный министр заглянул и на съезд. В своей речи он снова обыгрывал любимую тему о декабристах-революционерах, с которых следует брать пример, рассуждал о равенстве прав солдата и офицера и т. д.[957]

Гораздо больший интерес, чем выступления, представляют развернувшиеся на съезде прения. Они сразу четко обозначили две позиции. Первую выражали москвичи и ориентировавшиеся на них делегаты; их отличало резкое неприятие Совета и его политики. Так, прапорщик Ефимовский подчеркнул, что на съезде собрались не представители какого-либо класса, партии или касты, а те, на ком лежит обязанность вести войну и подавать пример самоотверженной борьбы. В этом – подлинная ответственность за Россию, говорил прапорщик, а в чем заключается ответственность Совета, представляющего 8% населения, – неясно. Непонятно также, продолжал выступающий, почему Совет со своими претензиями забыл о земствах, об интеллигенции – ведь именно они несли идеи политической свободы в годы реакции. Завершая свое выступление, Ефимовский объявил Совет суррогатом Учредительного собрания[958]. Эту мысль развил делегат Денисов, открыто призвавший Временное правительство опираться на офицерскую организацию, а не на Петроградский совет, сыгравший прискорбную роль в деле развала армии. Теперь, считал Денисов, Совету следует оставить политиканство и заняться ее воссозданием[959]. Эта точка зрения незамедлительно была оспорена делегатами из Петрограда. Присутствовавший на съезде член исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов доктор Менциковский не мог скрыть возмущения. Он напомнил, что столичный гарнизон и рабочие города являются авангардом революции, а не кучкой каких-то выскочек, вершащих дела в России. Идя против Совета, заявил Менциковский, недальновидные ораторы подрубают сук, на котором им следовало бы укрепиться[960]. Но большинство съезда явно не желало такой политической устойчивости. Просоветски настроенный подполковник Гущин вынужденно покинул президиум, поскольку съезд не поддержал линию Совета по сближению с солдатами[961]. А председателю Могилевского совета Гольдману вообще не предоставили слова, выставив его за дверь[962]. В конце работы съезда пришло известие о снятии М.В. Алексеева с поста Главковерха. Сообщение было выслушано при гробовой тишине; затем съезд избрал генерала почетным членом Союза, назвав его уход «тяжкой потерей для России»[963].

В Совете рабочих и солдатских депутатов не строили иллюзий относительно настроя Могилевского съезда; ведь Алексеев собрал его в ставке, даже не спросив мнения Совета[964]. Поэтому в Петрограде заранее озаботились проведением альтернативного мероприятия – совещания делегатов фронта. Оно прошло в Таврическом дворце с 11 по 17 мая 1917 года, одновременно с офицерским съездом. От Военного министерства присутствовал замещавший Керенского Г.А. Якубович. Здесь тон задавала уже исключительно околосоветская публика. Поднимался вопрос о заключении Николая II в Петропавловскую крепость, раздавались протесты в адрес буржуазии, выносились громкие резолюции[965]. Полтора часа трибуну занимал один из большевистских лидеров Г.Е. Зиновьев, и это было весьма любопытное выступление. Например, ему был задан вопрос: что делать русскому воину, если на него идет со штыком немецкий солдат? Зиновьев начал путанно рассуждать о невозможности дать однозначный ответ без выяснения общего вопроса: кто нами правит? Когда его попросили рассказать о себе, Зиновьев сообщил, что он – мелкий буржуа, а его отец владеет молочной фермой на юге России.

«Биржевые ведомости», поместившие информацию о совещании, отмечали странность происходящего. Военный министр Керенский категорически высказывается за наведение железной дисциплины, тогда как в Таврическом дворце, в Совете, группа людей определенно придерживается противоположной позиции[966]. Тем не менее совещание призвало сплотиться вокруг Совета и Временного правительств: наша армия, говорилось в одном из принятых им документов, должна проливать кровь во имя демократии и народных масс, а не во имя чьих-то импералистических устремлений.[967]

Все сказанное выше о военном вопросе позволяет сделать серьезные обобщения. Прежде всего можно говорить о распаде московского политического проекта. Его традиция, которая предусматривала привлечение и патронирование социалистических элементов разных оттенков, была разрушена бурным ходом событий. Не утихавшее брожение народных масс настоятельно требовало пересмотра отношений с радикально настроенными деятелями. Это лучше всех понял Керенский. Одной лишь демонстрацией поддержки буржуазной власти со стороны социалистических партий уже нельзя было – да и не следовало – ограничиваться. Сама жизнь подводила к тому, чтобы их представители стали составной частью этой власти. Поэтому молодой министр начал резко «капитализироваться», подавая пример соратникам по Совету. В отличие от них Керенский не отягощал себя теоретическими рассуждениями: мол, революция буржуазная, а потому не стоит брать на себя ответственности, пока страна не достигла соответствующего уровня экономического развития. Он напористо продвигался к вершине власти, начав действовать на военном поприще. Его стратегию поддержали находившиеся в стране в мае – июне 1917 года министры-социалисты из Франции, Англии и Бельгии[968]. Они, со своей стороны, рекламировали вхождение представителей социалистических партий во власть: к этому времени подобная практика была апробирована во всех ведущих европейских державах. Надо сказать, они искренне верили в свою миссию: помочь местной демократии обрести устойчивость и тем самым довести войну до разгрома Германии.

Таким образом, политический помощник, которого московская буржуазия привлекла для борьбы с правящей бюрократией, опиравшейся на питерскую банковскую группу, обрел самостоятельность. П.П. Стремоухов, чиновник Министерства внутренних дел, в своих мемуарах так оценил это обстоятельство:

«Призванный для черновой работы мавр, сделав свое дело, вовсе не думал уходить и своей грубой рабочей рукой тянулся к чаше, из которой так жадно пили нектар власти Милюков и другие»[969].

В накаленной политической ситуации «мавр» уже не довольствовался второстепенными ролями. Те времена, когда Керенского можно было снабдить деньгами и использовать для добывания копий полицейских докладов о деятельности оппозиции, безвозвратно ушли[970]. Или, например, трудно представить, чтобы в мае 1917 года Скобелев выслушивал наставления А.И. Коновалова, как это происходило немногим ранее в коридорах Госдумы[971]. Более того, в новых условиях социалистические лидеры, вдохновляемые Керенским, начинали претендовать уже не только на равноправное партнерство с буржуазными политиками, но и на ведущие роли в управлении жизнью страны. Предельно откровенно это выразил лидер эсеров В.М. Чернов. Сразу после своего назначения министром земледелия он заявил: прежнее правительство шло по пятам революционных событий, а не во главе их, и теперь:

«мы, социалисты, должны не только направлять революцию по руслу, но и определять это русло»[972].

С этими претензиями никак не могли согласиться ни А.И. Гучков, ни П.Н. Милюков, ни – чуть позже - А.И. Коновалов: их уход из Временного правительства ознаменовал распад политической модели, сформированной в Москве. В борьбу за контрольный пакет власти - в борьбу, которую почти два десятилетия вела московская буржуазная группа, - включился еще один игрок в лице российских социалистов. Причем включился на основе собственных представлений о путях развития страны. Как утверждал тот же Скобелев:

«исходной точкой участия социалистов в правительстве является не прекращение классовой борьбы, а, наоборот, ее продолжение при помощи орудий политической власти»[973].

В этих условиях триумф либералов и московского купечества, добившихся устранения Николая II, не получил желанного развития. Неудивительно, что Москва (устами князя Е.Н. Трубецкого) с ностальгией будет вспоминать первый состав Временного правительства, олицетворявший ее радужные надежды:

«Первое послереволюционное правительство заключало в себе цвет России, оно было составлено сплошь из имен, которыми мы, русские, можем гордиться»[974].

Социалистические «звезды», вошедшие во второй состав кабинета, были настроены очень решительно. Показателен такой факт: Совет, в начале апреля 1917 года получивший на свои нужды из казны 10 млн руб., через месяц с небольшим повторно хотел испрашивать у правительства такую же сумму[975]. Но обретя статус членов правительства, лидеры Совета об этом ходатайстве решили забыть: теперь оно выглядело мелочью на фоне открывшихся горизонтов. Аграрная реформа, пересмотр налоговой политики, изменения в трудовой сфере – вот далеко не полный перечень тех ключевых направлений, где новые министры собирались показать себя во всей красе. Несложно догадаться, какие чувства вызывали у купеческих воротил грандиозные замыслы их младших партнеров по борьбе со старым режимом. Причем исходили эти намерения не откуда-нибудь, а опять-таки из северной столицы. Московская буржуазия усматривала в этом злой рок:

«Ведь у Петрограда есть свои прочные антинациональные традиции, традиции настолько прочные, что, по-видимому, они не зависят от перемен в государственном строе. Есть что-то в атмосфере этого города, что, безусловно, препятствует созданию национальной власти. Это замечалось и при старом порядке, это замечается и теперь»[976].

Иными словами, неприязнь к традиционному сопернику в лице питерской буржуазии и бюрократии дополнилась теперь откровенной ненавистью к Совету рабочих и солдатских депутатов, обосновавшемуся в Петрограде. (П.П. Рябушинский в сердцах назвал это «воцарением шайки политических шарлатанов», над которыми во имя России следует назначить опеку[977].) Купеческая элита с трудом скрывала обиду и разочарование; летом 1917 года о ней говорили: если при старых порядках она была «ходатайствующей», то теперь стала «проливающей слезы»[978].

Распад московской политической модели, приведший к выдвижению на первый план нового самостоятельного игрока, не мог не сказаться на положении питерского буржуазного клана. Конечно, февральский переворот и устранение царского правительства стали страшным ударом для деловых кругов Петрограда. Впервые за долгие десятилетия они оказались без административной поддержки и на вторых ролях; однако они быстро ощутили неустойчивость сложившегося политического положения. Разумеется, ничего, кроме отвращения к социалистическим деятелям, столичная элита не питала. Здесь никогда не испытывали потребности в общении с подобной публикой и теперь были уверены, что игры, затеянные оппонентами из Москвы, пришли к своему логическому завершению – полному политическому банкротству. Как говорил французскому послу М. Палеологу банкир А.И. Путилов:

«царская власть – это основа, на которой построена Россия, единственное, что удерживает ее национальную целостность, а свержение царизма приведет к разрушению государства и анархии»[979].

Что и произошло: после февральских трансформаций Россия вступила в длительный период беспорядка, нищеты и разложения[980]. Такое положение вещей побуждало петербургский деловой мир переходить от пассивного наблюдения к активным действиям по усилению своих пошатнувшихся позиций. Заметим: в марте – апреле 1917 года столичная буржуазия была вынуждена следовать за московским купечеством и принимать участие в его инициативах. Так, первый съезд Всероссийского торгово-промышленного союза (ВТПС), учрежденного в конце марта в Москве, рекомендовал открыть по стране отделения новой организации. Питерцы в числе других регионов наскоро образовали в составе ВТПС Петроградский торгово-промышленный союз, который возглавил Путилов (его заместителями стали Е.Л. Любович и Н.А. Белоцветов)[981]. Однако, сделав этот вынужденный шаг, столичные дельцы явно не собирались следовать предписаниям своих давних противников.

Впервые после февраля 1917 года голос питерской буржуазной группы громко прозвучал на рубеже мая – июня. Тогда целый ряд видных столичных банкиров и промышленников собрался у графа Шереметьева на первое публичное заседание, с участием дипломатов и генералов союзных держав. Многолюдное собрание открылось речью Путилова: он охарактеризовал состояние страны; выразил надежду, что страна, в свое время прогнавшая «тушинского вора», прогонит и ленинских воров; призвал выполнить в полном объеме все союзнические обязательства России[982]. Следующая встреча была посвящена сугубо внутренним проблемам. Выступавшие обрушились с критикой на Временное правительство, говорили о незыблемости капиталистического строя и о необходимости отказаться от проповеди социализма. Подчеркивалось, что всякие попытки хотя бы частичного осуществления социалистического принципа в отдельных отраслях хозяйства бесплодны или даже вредны: они приведут к анархии производства и полному расстройству финансово-промышленной жизни. В то же время собравшиеся сочли необходимым приступить к созданию мощного всероссийского торгово-промышленного органа[983]. Это решение крайне важно: отсюда следовало, что образованный в Москве двумя месяцами ранее Всероссийский торгово-промышленный союз не признается ведущей предпринимательской организацией страны. Есть потребность в новом, действительно авторитетном центре, и с этой инициативой выступает деловой Петроград. В итоге было решено образовать Комитет защиты промышленности, куда вошли представители тринадцати организаций (Совет съездов металлообрабатывающей промышленности, Совет съездов горнопромышленников юга, Совет съездов акционерных банков, Совет съездов представителей торговли и промышленности, Петроградское общество фабрикантов и заводчиков и др.). Понятно, что при таком составе претензии московского Всероссийского торгово-промышленного союза на руководящую роль выглядели более чем призрачно. К тому же участникам предлагалось предпринимать самостоятельные шаги не иначе как по согласованию с Комитетом[984]. Иначе говоря, петроградская буржуазия попыталась вновь утвердиться в роли флагмана российского предпринимательского сообщества. Переговоры с Москвой о создании единой организации велись на протяжении лета: каждая из сторон стремилась к доминированию в новом союзе. Первопрестольную не устраивало более мощное представительство петроградской и тесно связанной с ней южной группировок (им планировалось отдать до 2/3 мест). Как откровенно заметил П.П. Рябушинский, нужно «стараться не дать Петрограду верховенство»[985].

Московской буржуазии удалось сделать это, хотя и с большим трудом. Несмотря на это, можно сказать, что в июле – августе она утрачивает лидерство, триумфально проявленное в первые месяцы после свержения царизма. С тех пор купечество устроило, пожалуй, одно действительно крупное мероприятие – II Всероссийский съезд торгово-промышленного союза в начале августа 1917 года. Питерская пресса подробно комментировала главное выступление П.П. Рябушинского, назвав его громким, но «нервным, почти истеричным голосом». Не прошло незамеченным, как председатель Московского биржевого комитета каялся перед собравшимися: после переворота у нас были все возможности, но мы собственными руками все испортили[986]. Рябушинский, писал «Биржевой курьер»:

«в сущности говоря, сам себя высек или, вернее, в своем лице руководящие круги московского купечества, от имени которого он брызгал ядом и желчью на злополучное правительство»[987].

Такие оценки московского съезда преобладали в отечественном деловом мире. Поэтому в июле – августе резко возросла активность других буржуазных групп. Выделим большое сообщество мануфактуристов шести южных губерний, собравшихся в Харькове на собственный съезд (было более пятисот делегатов). Они бурно протестовали против игнорирования правительством торгово-промышленного класса и выступили с конкретным планом организации сбыта мануфактурной продукции путем учреждения особых комитетов. Кроме того, съезд постановил образовать постоянно действующее бюро, что было квалифицировано как начало создания крупного мануфактурного союза. Столичный «Биржевой курьер» выразил надежду, что данное начинание послужит примером для других экономических районов страны. Газета выразила большое удивление тем, что на съезд не явились капиталисты центра России, именующие себя представителями интересов отечественной промышленности[988]. Как подчеркивало издание, эти деятели:

«так глубоко ушли в политику, с вожделением высматривая, не свалится ли на их долю какой-нибудь захудалый портфель, что им некогда заниматься такими пустяками, как организация торговли»[989].

Другой явно антимосковской предпринимательской инициативой стало проведение съезда средних и мелких промышленников. Движение зародилось в петроградских кругах: здесь, озаботившись пренебрежительным отношением Московского биржевого комитета к нуждам среднего и мелкого бизнеса, решили действовать самостоятельно. Москвичи проявили крайнюю настороженность. Так, А.И. Коновалов в беседе с прессой высказывал сомнения по поводу целесообразности проведения такого съезда в Петрограде, так как он был сторонником вхождения различных промышленных предприятий в одно объединение[990]. Во Всероссийском торгово-промышленном союзе прямо указывали, что новая организация внесет только разброд, а не объединение сил. Особенно смущало московских лидеров союза желание устроителей съезда придать ему статус всероссийского, чего они ни в коем случае допустить не хотели, выступая за его исключительно местный характер[991]. Тем не менее съезд состоялся и прошел под знаком критики политики Совета в целом и министров-социалистов в частности. Тон задал управляющий Министерством финансов Бернацкий. Говоря о социалистических устремлениях некоторых членов кабинета, он отметил, что из-за печального стечения обстоятельств интересы отечества стали отождествляться с интересами тех или иных классов и групп, но будущее России принадлежит не социалистическим порядкам. Государство, заявил он, создается из сотрудничества и слаженной работы всех классов, а потому «мы должны в себе развить государственность»[992]. Далее Бернацкий сделал к этому интересное пояснение:

«Слишком рано мы начали праздновать внутреннюю победу... праздники должны быть закончены»;

мы только тогда наладим государственную машину,

«если наступят будни, заполненные народным трудом»[993].

Затем съезд сосредоточился на критике ряда ведомств. Большие нарекания вызвало Министерство продовольствия, не желавшее привлекать средний и мелкий бизнес к снабжению населения продукцией первой необходимости. Министерская ставка на продовольственные комитеты, говорилось на съезде, не вызывает доверия у населения и отлучает торговцев и ремесленников от важного национального дела. Как заявил один из делегатов, «они даже не эксперимент производят с промышленностью, а явное надругательство над ней»[994]. В таком же свете представало и Министерство труда: надеялись, что оно будет проводить надклассовую политику, а получили обратное – разжигание классовой неприязни[995].

Антимосковский подтекст просматривается и еще в одном значимом предпринимательском начинании. Петроградское общество заводчиков и фабрикантов выступило с инициативой объединения подобных обществ из других районов страны во всероссийскую организацию. Начало объединению было положено на конференции, прошедшей в Петрограде в те же дни, что и съезд среднего и мелкого бизнеса. Зачинателями выступили председатель Петроградского общества А.А. Бачманов и Одесского – П.И. Соколовский. Бачманов с негодованием вспоминал о том, как в марте Временное правительство вместе с Советом фактически обязало ввести на столичных предприятиях восьмичасовой рабочий день. Несмотря на их уверения в сознательности рабочих, Петроградское общество заводчиков и фабрикантов уже тогда понимало, как это отразится на всей промышленности страны. И действительно, предприниматели столкнулись со сведением счетов, целым рядом эксцессов, угрозами и дополнительными требованиями шестичасового рабочего дня. С трудом и за счет больших материальных жертв удалось не допустить остановки предприятий, многие из которых выполняли оборонные заказы[996]. Теперь, в отличие от весны 1917 года, заявил Бачманов, предприниматели не станут доверяться чьим-либо доводам и сами объединятся во имя спасения отечественной промышленности.

Планировалось войти в Комитет объединенной промышленности, учрежденный еще в начале лета, а также создать при Всероссийском обществе заводчиков и фабрикантов особый политический орган[997]. А.А. Бачманов специально выезжал в Первопрестольную, где обсуждал возможность участия в затеянном деле Московского общества (добавим: оно приняло решение о присоединении к данной организации чуть позже, в начале октября 1917 года[998]). Горячим сторонником питерской инициативы явился известный предприниматель Ю.П. Гужон, который пострадал от рабочих Советов, лишившись в итоге своего металлического завода; к этому времени его общее разочарование политическими играми московских коллег по бизнесу было необычайно велико.

Петербургская буржуазия не собиралась ограничиваться общественной активностью. С начала июля 1917 года ей впервые удалось обрести влиятельного союзника непосредственно во Временном правительстве. В рамках первого кабинета (кабинета победителей, ориентированных на Москву) опереться питерцам, прямо скажем, было не на кого: он целиком состоял из оппозиционных членов Государственной думы. Майское пополнение правительства министрами-социалистами тоже, мягко говоря, не сулило продуктивного сотрудничества. Ситуация изменилась благодаря июльскому кризису, когда большевики сделали неудачную попытку захвата власти, а также благодаря разгрому российских войск после долгожданного наступления 18 июня. В тот период А.Ф. Керенский охладел к Советам, деятельность которых не обеспечила военных побед. Как писал В.А. Маклаков, теперь Керенский:

«понимал весь их вред и больно чувствовал их власть над собой; по миллионам причин, может быть, и по своей лояльности к революционным органам, он не решился стряхнуть с себя их власть путем переворота; но зато как часто в разговорах он отводил душу, ругая их скверными словами, грозя, что с ними расправится, что прихлопнет их»[999].

Особенно военный министр был разочарован результатами советской политики на фронте. Командир женского батальона смерти М. Бочкарева вспоминала, что после июльского разгрома Керенский говорил о необходимости упразднить комитеты в армейской среде и ввести строгую дисциплину – хотя до начала наступления возмущался, почему в женском батальоне смерти они все еще не введены[1000]. Неслучайно именно после июльских событий красный флаг на автомобиле Керенского был заменен Андреевским – флагом Морского министерства[1001].

В июле – августе 1917 года «звезда» Совета сильно поблекла. Если прежде Керенский все важнейшие государственные вопросы решал совместно с его лидерами, то ныне они оказались полностью отстранены от рычагов управления, а руководство страной перешло к так называемому триумвирату, состоящему из Керенского и его ближайших соратников – М.И. Терещенко и Н.В. Некрасова. С легкой руки кадетской «Речи» это руководящее ядро правительства стали называть партией друзей Керенского[1002]. Как раз эта изменившаяся ситуация и раскрыла перспективы для петербургской буржуазии. Столичная банковская элита установила контакт с одним из членов триумвирата – Н.В. Некрасовым. Данный эпизод истории Временного правительства совершенно выпал из поля зрения исследователей, так как находился в тени другого, известного и привлекательного, сюжета: питерские банкиры и генерал Л.Г. Корнилов. К тому же внимание историков традиционно сосредотачивалось на деятельности Некрасова в кадетской партии, в частности на его конфликте с лидером кадетов П.Н. Милюковым. У Некрасова еще в IV Государственной думе возникали с ним принципиальные разногласия, касавшиеся союза кадетов с левыми фракциями[1003]. И теперь, в новых условиях, Некрасов настраивал против Милюкова левое крыло кадетов, жалуясь на его непримиримую позицию, осложнявшую отношения правительства с Советом рабочих и солдатских депутатов[1004]. В свою очередь, Милюков пытался изолировать своего критика; в партийной среде он в этом преуспел, а вот в правительстве успех сопутствовал Некрасову. Как считают современные историки, самая крупная и последняя политическая интрига Некрасова заключалась в выдавливании Милюкова из власти[1005]. С этим нельзя согласиться, поскольку еще одна крупная и действительно последняя интрига Некрасова выстраивалась вокруг его альянса с питерскими банкирами. Этот эпизод заслуживает внимания, так как углубляет наши представления о политической ситуации в период созревания Корниловского мятежа.

Эволюция Некрасова вплоть до августа 1917 года полностью повторяла политическую траекторию его патрона Керенского. Напомним: в первом составе Временного правительства Некрасов стал министром путей сообщения. По его словам, это назначение явилось необходимой уступкой левым кругам, благосклонно к нему настроенным[1006]. Хотя сам новый министр не стремился занять должность руководителя столь беспокойного хозяйства. Некрасов уговаривал своего коллегу по Государственной думе А.А. Бубликова стать его товарищем по ведомству, «пока ему удастся... убедить правительство назначить его министром без портфеля»[1007]. Погружение в конкретную работу явно не входило в планы нового министра, да и все его поведение заметно отличалось от других членов кабинета. Всю работу Некрасов переложил на плечи молодого инженера, ставшего его товарищем по министерству, и стал ухаживать за дочерью директора Политехнического института, члена ЦВПК Д.С. Зернова, на которой вскоре и женился. При этом шаферами на свадьбе стали Керенский и Терещенко. В Петрограде летними вечерами можно было видеть, как Некрасов с молодой супругой совершают прогулки в автомобиле из бывшего гаража Николая II; часто до поздней ночи они развлекались в модном литературно-артистическом кабаре «Привал комедиантов»[1008]. Однако подобный образ жизни не мешал министру путей сообщения демонстрировать свою приверженность революционной демократии и слыть человеком крайне приятным для Совета рабочих и солдатских депутатов. Он, в частности, привлек к работе ведомства Г.В. Плеханова, который возглавил комиссию по улучшению материального положения железнодорожников. В честь этого ветерана российской социал-демократии даже назвали станцию на Сызрано-Вяземской ветке[1009].

Но главное, чем отличился Некрасов на своем посту, – приказ от 27 мая 1917 года, предусматривающий участие профсоюзных комитетов в управлении железными дорогами. (Современники сравнивали этот ведомственный циркуляр с известным приказом №1 для армии[1010].) Некрасовский документ решительно объявлял, что «время административного произвола миновало навсегда» и начальники теперь не смогут осуществлять кадровые перестановки без согласия соответствующих комитетов железнодорожного союза. Приказ вызвал небывалую волну критики со стороны путейских управленцев. Отраслевой союз инженеров отмел упреки в каких бы то ни было административных репрессиях[1011]: проблемы отечественных железных дорог, разъясняли там, имеют причиной не дурное администрирование – они вызваны влиянием политики на транспортную сферу: политическая благонадежность ставится выше, чем знания и опыт. Вследствие такого отношения к кадрам, уверяли специалисты, за три месяца работы нового министра железнодорожный организм доведен до полного развала и идет к неминуемой катастрофе[1012]. Такую же оценку дал и Совет частных железных дорог, который обратился к главе Временного правительства с соответствующей запиской. Меры, вводимые циркуляром, в записке были признаны не имеющими аналогов в мировой практике. Подчеркивалось, что транспортная система, которая является достоянием всего народа, фактически отдана в распоряжение небольшой группы железнодорожных служащих и рабочих, исповедующих определенные политические взгляды[1013]. В результате давления на ведомство один из авторов скандального циркуляра товарищ министра В.Д. Марацевич, перешедший из Совета рабочих и солдатских депутатов в министерство, был вынужден оставить должность, не проработав и месяца[1014]. К слову, в то же самое время от И.Г. Церетели – министра почт и телеграфа – подобного шага требовали служащие этой отрасли. Они предлагали упразднить начальников, а таковыми считать своих товарищей по выбору[1015]. Но Церетели наотрез отказался узаконивать выборный принцип в управленческой практике, чем вызвал суровую критику в свой адрес.

Отход Керенского от сотрудничества с Советом заставил переориентироваться и Некрасова. Кстати, именно ему – любимцу советских кругов – на заседании в Зимнем дворце 22 июля 1917 года было поручено огласить ультиматум, фактически означавший разрыв прежних отношений партии друзей Керенского с Советом. Пользуясь своей левой репутацией, Некрасов расставил перед «звездной палатой» все акценты. Вот его слова, воспроизведенные в мемуарах Суханова:

«Я должен вам наконец сказать всю правду, товарищи из Совета. В том, что сейчас происходит, повинны и вы. Разве вы не держали под вечным страхом возможного недоверия министров-социалистов? Разве вы не заставляли их являться к вам два раза в неделю и давать вам отчет о каждом своем малейшем шаге? Разве это могло способствовать спокойствию работы Временного правительства?»[1016]

Этому разрыву предшествовал официальный выход Некрасова из кадетской партии. Взамен союза с кадетами он предложил своим друзьям-соратникам использовать радикально-демократическую партию, чтобы с ее помощью изображать единение с цензовыми элементами. Такая политическая структура, убеждал Некрасов, была бы идеальным партнером при создании коалиции всех демократических сил[1017]. Образованная в апреле 1917 года, эта партия пребывала с тех пор в зачаточном состоянии. Как иронизировала пресса тех дней, история радикальных демократов, «подобно истории мидян, как учат учебники, темна и загадочна»[1018]. Тем не менее к июлю 1917 года в партию, кроме самого Некрасова, вступают И.Н. Ефремов, А.А. Барышников, М.В. Бернацкий, М.А. Славинский и др. Именно с их участием происходит формирование третьего кабинета, действовавшего с середины июля по конец августа. Это обстоятельство способствовало полному размежеванию Некрасова и его партнеров по новой партии с кадетами, которые, хоть и вели активные переговоры о своем вхождении в органы верховной власти, остались за ее бортом. Между тем в конце июня в кадетскую партию вступили видные представители московского купечества. Кадеты по своему списку провели на выборах в Московскую городскую думу Коновалова, Третьякова, Смирнова, Бурышкина и других[1019]. Купеческая элита недоумевала по поводу принципов формирования правительства, поскольку вошедшие в него члены Государственной думы Ефремов и Барышников никоим образом не могли выступать выразителями взглядов буржуазии[1020]. Новоиспеченные представители радикально-демократической партии в долгу не остались. Партийный орган «Отечество» за месяц вылил на кадетов немало грязи. На его страницах партия народной свободы объявлялась бежавшей с поля битвы за революцию, в отличие от радикально-демократической, которая «сочла своей обязанностью поспешить на выручку, чтобы спасти идею коалиции, идею единства революционных сил страны». По убеждению газеты, именно эта поддержка дала возможность Керенскому смело бросить вызов контрреволюции и справа, и слева[1021]. Или еще один пассаж:

«Конечно, нельзя отказать в реализме, в знаниях, в богатстве культурными силами кадетской партии. Но она не обладает другим качеством, необходимым для того, чтобы по праву пользоваться доверием широких масс, – она не демократична»[1022].

Крайне важным результатом этих властных пертурбаций стало то, что Некрасов, официально порвав с кадетской партией, к которой примкнули представители московской купеческой элиты, обрел иные точки опоры. К тому же разрыв с Советами значительно повышал его политическую привлекательность в глазах других сил, руководствовавшихся сугубо прагматическими мотивами. Если статус заместителя Керенского как главы правительства вытекал из коалиционных конструкций Некрасова, то его решение занять должность министра финансов удивило тогда многих. Выскажем мнение, что столь неожиданный карьерный поворот как раз и был связан с его новыми союзниками – питерской банковской группой. Важно учесть и еще одно обстоятельство. Управленческая структура Временного правительства претерпела серьезные изменения по сравнению с царским: как известно, при старом режиме ключевым экономическим ведомством традиционно являлось Министерство финансов, а Министерство торговли и промышленности имело второстепенное значение. После февраля 1917 года аппаратный вес Минфина заметно понизился, а на первую роль выдвинулся Минторгпром с активным Коноваловым во главе. Именно здесь решались теперь наиболее важные социально-экономические вопросы. Но Некрасов в качестве министра финансов меняет приоритеты, пытаясь возвратить своему ведомству прежнее главенствующее значение. Это подтверждает и его высокий статус в правительстве – заместителя премьера (аппаратный вес руководителя Министерства торговли и промышленности С.Н. Прокоповича был, конечно, несоизмеримо ниже некрасовского). Прежняя схема была более привычной, и возврат к ней устраивал прежде всего питерскую финансовую элиту.

Новый министр финансов оказал столичным банкам серьезную услугу, нейтрализовав угрозу, которая нависла над ними в июне – июле 1917 года. Напомним, что еще в середине апреля Временное правительство образовало комиссию по расследованию злоупотреблений в Военном и морском ведомстве; сюда командировалась группа следователей и чинов прокурорского надзора во главе с сенатором В.А. Бальцем[1023]. Уже в конце апреля комиссия расследовала двенадцать случаев злоупотреблений при снабжении армии и флота[1024]. Эти действия в первую очередь были направлены против бывшего военного министра В.А. Сухомлинова, в очередной раз арестованного в начале марта. Но к лету, когда пробил звездный час Совета рабочих и солдатских депутатов, комиссия Бальца пополнилась его представителями из армейской среды. Они заметно оживили работу по выявлению коррупционных сделок. В конце июня по ходатайству комиссии был арестован бывший товарищ морского министра М.В. Бубнов (он с марта 1917 года скрывался на ст. Любань Николаевской железной дороги, проживая в простой крестьянской семье). Высокопоставленный царский чиновник в годы службы находился в тесном контакте со столичными финансистами, и теперь ему предъявлялись обвинения в серьезных злоупотреблениях[1025]. Однако Бубновым дело не ограничилось, и расследование быстро перекинулось на питерские банки. Этому способствовало и то, что документальный массив пополнился материалами комиссии генерала Н.С. Батюшина, которая до революции буквально терроризировала банковский мир Петрограда. Из этих дел новые сотрудники Бальца почерпнули ценные сведения о деятельности крупных дельцов и в итоге решили произвести в ряде банков обыски и выемки документации. Следственные мероприятия позволили получить достаточно сведений о махинациях финансистов, позволивших им нажить миллионы и причинивших значительный ущерб казне. Некоторых банковских высших руководителей, находившихся на отдыхе в Крыму, срочно доставили в Петроград, где начались их длительные допросы[1026]. Как сообщал «Биржевой курьер», работа в этом направлении должна была быть «весьма энергично» продолжена. В финансовых кругах воцарилась паника, грозившая сменой банковского руководства[1027]. Но неожиданно только-только развернувшееся следствие затухло: никто так и не был привлечен к ответственности. И вообще комиссия Бальца с конца июля потеряла интерес к финансовым дельцам, обратилась к более мелким вопросам (например, к заготовке мясных продуктов в Астраханской губернии для нужд армии) и продолжила то, с чего, собственно, и начала – раскручивать сухомлиновское дело[1028].

Несложно понять, кто во Временном правительстве мог оказать содействие банковской элите. Тем более что материалы комиссии Бальца никак не могли миновать главу финансового ведомства, в компетенцию которого входило обеспечение нормального функционирования банковской системы. Подтверждением того, что именно министр финансов прикрывал денежных воротил, служит следующий факт. Банкиры сами обратились в главное финансовое ведомство (то есть к Некрасову) с просьбой установить за ними правительственный надзор, направив в банки специальных инспекторов. Это предложение не может не удивлять: ведь с ним выступили те, кто в годы Первой мировой войны доказывали абсурдность и вредность любого контроля. А с момента «воцарения» Некрасова в министерстве сразу была признана его полезность и необходимость. Московская деловая пресса терялась в догадках[1029]. Но в отличие от москвичей банкиры знали, что делают, и не сомневались в благожелательном отношении к ним нового министра. И действительно, на одном из заседаний Временного правительства Некрасов предложил образовать совещание министров (военного, финансов, государственного контроля) при ставке Верховного главнокомандующего, коим в то время был Л.Г. Корнилов. По замыслу Некрасова, это совещание будет осуществлять контроль над всеми военными расходами[1030]. Новация вызвала неподдельное удивление членов кабинета. Как заметил министр торговли и промышленности С.Н. Прокопович, в этом случае Особое совещание по обороне станет просто ненужным, превратившись в чисто техническое учреждение[1031]. Надо признать это замечание справедливым: учитывая прыть генерала, после получения им таких полномочий в финансовой сфере многим и правда стало бы нечего делать.

Затем Некрасов помог провести через правительство решение, привлекшее внимание широкой общественности. В начале августа Временное правительство утвердило устав акционерного общества «Русское агентство», ставившее целью наладить собственную телеграфную сеть по примеру государственного Петроградского агентства. Но главное – осуществление этого стратегического проекта отдавалось не кому-либо, а группе Путилова – Стахеева – Ватолина. Московская пресса отмечала: финансовые тузы Петрограда намереваются установить контроль над информационными потоками. И мало кто сомневался, что очень скоро вся российская печать будет обслуживать многообразные интересы этого концерна. В московском «Коммерческом телеграфе» задавались вопросом: почему это вдруг правительство проявляет такую благосклонность к питерским финансистам? И призывали выступить против принятого постановления, потворствующего общественному злу[1032]. Хотя формально документы оформлялись Министерством торговли и промышленности, очевидно, что решение такого уровня могло принимать только руководство кабинета. А кто в нем отдавал предпочтение столичной банковской группе, хорошо видно из кадровых инициатив, исходящих все от того же Некрасова. Так, к себе товарищем министра финансов он официально пригласил директора Русско-Азиатского банка Н.А. Глазберга. (Это был известный петроградский делец; он периодически устраивал в своем доме вечера для художественно-артистической богемы; об одной такой встрече имеются воспоминания 3. Гиппиус[1033].) Правда, Глазберг отказался, сославшись на невозможность совмещения государственной должности со службой в банке, которую он не пожелал прерывать[1034]. Некрасов выразил публичное сожаление[1035], но переживал недолго. Вскоре к работе Министерства финансов были привлечены другие, не менее известные питерцы: бывший царский премьер В.Н. Коковцов, трудившийся в Русском банке для внешней торговли, и его товарищ по Министерству финансов С.Ф. Вебер; им планировалось поручить работу особого комитета по сокращению расходов[1036]. Как писала пресса, Коковцов специально не торопился с ответом, поскольку ожидал более заманчивого предложения[1037]. Известия о привлечении банкиров в ряды правительства оживили в Петрограде разговоры о скором открытии биржи, чего давно добивались столичные деловые круги: с конца июля они ожидали скорого возобновления торгов[1038].

Образ Н.В. Некрасова – приверженца социалистических ценностей, издавшего известный приказ от 27 мая 1917 года, который фактически подрывал основы частного владения железными дорогами, стремительно уходил в прошлое. Теперь новый глава Министерства финансов примерял роль защитника института частной собственности. Происшедшая с ним метаморфоза обнаружилась на Государственном совещании в Москве 12-15 августа 1917 года. С этой высокой трибуны Некрасов обещал поддерживать «хозяйственный стимул, чтобы промышленность имела возможность существовать и развиваться», и грозился пересмотреть эксперименты по налогообложению, чего настойчиво добивалась буржуазия[1039]. Затем он опроверг слухи о готовности Временного правительства конфисковать частные имущества для получения государственных доходов:

«Правительство ничего подобного таким авантюрам не имеет, ввиду того что оно твердо стоит на основах научно подготовленной финансовой политики и на путь рискованных экспериментов этого рода ни в коем случае не вступит»[1040].

Как отметили участники совещания, при всем недоверии к автору приказа от 27 мая государственно настроенная часть совещания (то есть буржуазная) дружно приветствовала его выступление; причем из всех выступивших министров аплодисментов был удостоен только Некрасов[1041]. А ведь идеи, положенные в основу его доклада, были почерпнуты именно в банковских кругах: накануне банкиры направили Некрасову записку, где изложили свои проблемы и пути их решения; эти тезисы министр и передал Государственному совещанию[1042]. Затем новоявленный защитник капиталистических ценностей сосредоточился на другом важном деле. С начала августа Некрасов лоббировал введение специальной должности полномочного комиссара по продовольственным делам и прочил на нее П.П. Ватолина – ближайшего партнера А.И. Путилова и крупного акционера Русско-Азиатского банка. Предполагалось, что помощником Ватолина станет один из сотрудников американской миссии Красного креста[1043]. Видимо, этот жест был прежде всего адресован Керенскому, делавшему во внешней политике в тот период ставку на американцев. Социалистическая часть кабинета встретила инициативу в штыки. Назначение Ватолина откладывалось «со дня на день»; Керенский обещал подписать соответствующие документы после Государственного совещания в Москве, когда положение власти укрепится, но потом опять просил немного повременить[1044]. Пресса в ожидании назначения Батолина рассуждала о невозможности сотрудничества известного дельца с лидерами эсеров и меньшевиков, заседающих в правительстве[1045]. Некрасов же атаковал министра земледелия Чернова и министра продовольствия Пешехонова, которые противодействовали назначению банковского представителя. Ведь речь шла не просто о конкретном кадровом решении, а о серьезном повороте во всей продовольственной политике. Как было известно, Батолин являлся одним из авторов проекта организации продовольственного снабжения, подготовленного питерскими банками. Этот проект пытался утвердить еще царский глава Министерства внутренних дел А.Д. Протопопов, продвигавший его в пику программе московского купечества. В демократической России старые планы обрели новых сторонников. На заседаниях Временного правительства постоянно происходили стычки между Некрасовым, с одной стороны, и Пешехоновым, Черновым, Авксентьевым – с другой. Стоило Керенскому отлучиться, как между ними вспыхивала перепалка, переходящая в откровенный скандал; министры-социалисты покидали заседание, и Керенскому затем приходилось улаживать конфликт[1046].

Набиравший силу «роман» Некрасова с питерской банковской группой закончился внезапно. Черту под ним подвел Корниловский мятеж, мгновенно изменивший политическую ситуацию. Уже 31 августа 1917 года Керенский звонил в Москву кадету Н.М. Кишкину с просьбой передать приглашение лидерам купеческой группы войти в новый состав правительства. Эти новости обсуждали встретившиеся специально С.А. Смирнов, Н.Д. Морозов, Н.А. Второв, Д.В. Сироткин, А.Г. Карпов и С.Н. Третьяков[1047]. Рябушинский отсутствовал по болезни (бурный август совсем выбил его из колеи), А.И. Коновалов отдыхал в Крыму (причем Керенский лично разыскивал его по телефону, желая обсудить ситуацию[1048].) Вообще между Керенским и Коноваловым после ухода последнего из Временного правительства сохранялись хорошие отношения. Коновалов, несмотря на пессимизм многих коллег, публично поддерживал Керенского после его выступления на Государственном совещании[1049]. В свою очередь, премьер предлагал бывшему министру торговли и промышленности важный пост посла в Париже[1050]. И в трудный час Керенский решил опереться на старых политических союзников еще по борьбе с царским режимом. Осведомленный представитель купеческой Москвы П.А. Бурышкин утверждал, что ведущую роль в создании нового коалиционного кабинета играла именно «московская промышленная группа», тесно связанная с кадетской партией[1051]. При таком повороте событий Некрасов оставался не у дел. К тому же оживление Совета, примерявшего на себя лавры победителя контрреволюционного заговора Корнилова, вообще исключало активность Некрасова на политическом поле. И Керенский назначил его генерал-губернатором Финляндии вместо измученного финским сепаратизмом М.А. Стаховича. Спустя годы Некрасов так характеризовал июль – август 1917 года – время его пребывания на вершине властного Олимпа:

«Одно из кошмарных воспоминаний моей политической жизни»[1052].

После Корниловского мятежа ненадолго был реанимирован московский политический проект, распавшийся в мае – июне 1917 года. Из правительства были удалены социалистические лидеры, которых вряд ли там желали видеть и Керенский, и Коновалов. А новый состав практически полностью совпал с кругом тех представителей социалистических партий, которые еще до Первой мировой войны собирались в купеческих особняках Первопрестольной (А.М. Никитин, П.Н. Малянтович, С.Н. Прокопович; к ним следует добавить и человека Коновалова – лидера рабочей группы при ЦВПК К.А. Гвоздева)[1053]. Московское представительство в четвертом (последнем) кабинете было самым широким[1054]. В Министерстве торговли и промышленности, учитывая занятость Коновалова как заместителя премьера, заправлял В.И. Масальский, в течение десяти лет являвшийся секретарем Московского биржевого комитета. В продовольственном ведомстве заместителем С.Н. Прокоповича и ключевой фигурой стал крупный поволжский купец В.Н. Башкиров. В Министерстве земледелия осваивался молодой талантливый ученый, преподаватель Петровской сельскохозяйственной академии А.В. Чаянов. В Министерстве внутренних дел важным блоком вопросов по избранию и созыву Учредительного собрания ведал бывший член московской городской управы Н.Н. Авинов. Товарищем министра исповеданий профессора А.В. Карташева являлся тесно связанный с московской буржуазией профессор С.А. Котляревский. Главный экономический комитет при Временном правительстве, который планировалось превратить в центральное ведомство по руководству всей хозяйственной жизнью, полностью оказался в руках московского купечества. Председателем этого суперминистерства стал С.Н. Третьяков, а его заместителем – старшина Московского биржевого комитета С.В. Лурье. Неудивительно, что при таком составе кабинета сразу возник вопрос о переезде Временного правительства в Москву. Сначала было решено перевести Министерство исповеданий: для него выделялись площади синодального училища[1055]. Уже делались приготовления для переезда Министерства иностранных дел[1056]. Московская пресса, с энтузиазмом встречавшая подобные намерения, усматривала в этом символическое значение:

«Конечно, перемена места не решает еще вопроса о перемене правительственной политики... но она, может быть, послужит толчком к широкому перемещению политических сил в стране, создав новый центр, вокруг которого вновь, как встарь, соберутся все живые, государственные силы»[1057].

Но на пути этой воображаемой идиллии, как и в марте – апреле 1917 года, когда дебатировался вопрос о месте созыва Учредительного собрания, возникла укрепившаяся революционная демократия. Слухи о готовящемся переезде очень взволновали эти круги, не говоря уже о крайне левых партиях, считавших подобные замыслы ножом в спину революции[1058]. Член исполкома совета рабочих и солдатских депутатов В.О. Богданов заявлял: если правительство Керенского – Коновалова все-таки уедет в Москву, то в Петрограде образуется новое – революционное[1059].

По сравнению с первыми месяцами после свержения царизма общий политический контекст теперь сильно изменился. И перевести правительство из Петрограда в Москву так и не решились. Крах Корнилова настолько обострил обстановку в целом, что прежние формы политического взаимодействия правительства с демократическими кругами уже не обеспечивали необходимую устойчивость. Даже официальный роспуск Государственной думы и Государственного совета, сопровождавшийся лишь слабыми протестами депутатов, прошел практически незамеченным: такие шаги уже никого не могли удовлетворить[1060]. Противостоять натиску большевиков, стремительно наращивавших силы, становилось все труднее. Это хорошо осознавали и в Москве, представители которой заняли командные высоты в четвертом составе Временного правительства. В деловых кругах Первопрестольной, где преобладал глубокий пессимизм, руководствовались простой логикой: если кто-нибудь еще надеется спасти положение, мешать ему не следует[1061]. Упадочное настроение усилило известие о задержании Рябушинского в Крыму, куда тот прибыл на лечение. По постановлению Симферопольского совета рабочих и солдатских депутатов знаменитого миллионера подвергли обыску и поместили под домашний арест. Ситуация потребовала вмешательства премьера Керенского и министра внутренних дел Никитина: они распорядились незамедлительно освободить Рябушинского и привлечь к ответственности лиц, виновных в инциденте[1062].

На этом фоне многие влиятельные москвичи стали склоняться к мысли привлечь в состав правительства своих оппонентов из петроградской буржуазии. В объединении усилий виделась хоть какая-то возможность спасти положение. Выше уже говорилось о вхождении Московского общества заводчиков и фабрикантов (3 октября 1917) во Всероссийскую организацию таких обществ, сконструированную в Петрограде. Теперь в московских деловых кругах стали раздаваться открытые требования включить в правительство не кого-нибудь, а самого П.П. Батолина. Совсем недавно его называли «хищной столичной акулой», ничем не брезгующей в своих спекулятивных аферах. Ныне же, в тревожные октябрьские дни, Батолин предстал в образе крупной фигуры, чьи частные почины имеют государственный масштаб и приносят стране огромную пользу. Но главное – его считали способным найти общий язык с революционной демократией. Народ пойдет за Ватолиным, убеждал «Коммерсант», поскольку:

«он не ушел еще от интересов простого крестьянина и простого рабочего, не отвык еще разбираться в сущности нужд каждого и мог бы найти выход там, где его не находят сами заинтересованные стороны»[1063].

Этот самородок – продолжала аргументацию газета, – ведущий мощный корабль (то есть Русско-Азиатский банк) мог бы с успехом встать к государственному кормилу, и «это не явилось бы тем переходом, при котором кормчий теряется и не знает, с чего начать»[1064]. Такие же восторженные слова чуть ранее адресовались одному из лидеров московского купечества – Коновалову, ставшему заместителем премьера и главой торгово-промышленного ведомства: его возвращение во властные органы бурно приветствовали широкие общественные слои[1065]. Трудно сказать, как бы пошло сотрудничество давних конкурентов в рамках единого правительства. Несмотря на общую опасность, их коммерческие интересы оставались диаметрально противоположными. Например, сразу после формирования кабинета Коновалов и Третьяков заявили о необходимости поддержать русскую текстильную промышленность, выделив для этого из казны огромную беспроцентную ссуду (4 млрд руб.).[1066] Не нужно быть провидцем, чтобы понять, чем бы занялся Батолин, очутившись на одном из ключевых правительственных постов.

Тем не менее первый шаг по привлечению к сотрудничеству представителей питерской буржуазии был сделан. 11 октября на пост товарища министра финансов по внешнеэкономической деятельности был приглашен бывший председатель правления Сибирского торгового банка Э.К. Груббе[1067]. Это было первое подобное назначение во Временном правительстве за все время его существования – и последнее, поскольку до 25 октября оставались считанные дни. Большевистское восстание положило конец отечественному капитализму. Осенний реванш московского купечества оказался пирровой победой:

«ибо угодное ему Временное правительство очень скоро исчезло под кулаком таких молодцов, которые и самого купца ограбили»[1068].

<< | >>
Источник: Пыжиков А. В.. Питер – Москва. Схватка за Россию. 2014

Еще по теме Глава 5. ПОСЛЕ ФЕВРАЛЯ 1917 ГОДА: ПОСЛЕДНИЙ ВИТОК ПРОТИВОСТОЯНИЯ:

  1. Преобразование банковской системы после 1917 г. и ее развитие в советский период
  2. Пыжиков А. В.. ГРАНИ РУССКОГО РАСКОЛА. Заметки о нашей истории от XVII века до 1917 года, 2013
  3. Деньги после 11 сентября 2001 года
  4. 6. Вычет по НДС при расчетах векселями до и после 1 января 2006 года
  5. От противостояния — к благосостоянию
  6. Католицизм: противостояние «духу капитализма»
  7. Финансы в период октября (1917—1918 гг.)
  8. В. П. Дьяченко. История финансов СССР (1917—1950 гг.), 1978
  9. Письмо фонда социального страхования Российской Федерацииот 10 февраля 2000 г. № 02-18/05-963
  10. ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН от 19 февраля 1993 г. № 4528-1О беженцах