<<
>>

Глава 6. НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ТРИУМФ МОСКОВСКОГО КУПЕЧЕСТВА: ЭКОНОМИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

Почти двадцатилетние политические баталии разной степени интенсивности увенчались победой либеральных сил, выступавших под лозунгом ограничения самодержавия и чиновничьего всевластия.

Купеческая буржуазия и либералы ратовали за то, чтобы лишить правящую бюрократию административных рычагов, и позиционировали себя более опытными управленцами, способными ответить на модернизационные вызовы. Административный ресурс манил не одно поколение вышедших из народа капиталистов, с завистью наблюдавших за тем, как петербургский бизнес, тесно связанный с чиновничьими кругами, пользуется всевозможными преимуществами. Борьба за утверждение либеральных ценностей, знамя которой в начале XX столетия подхватила московская предпринимательская группа, подразумевала вытеснение с лидирующих позиций петербургского клана и завладение «контрольным пакетом» отечественной экономики.

На рубеже февраля – марта 1917 года для московской буржуазии наконец открылся путь к реализации обширных социально-экономических замыслов.

Заметим, что предшествовавшие два месяца были для нее на редкость неудачными. В январе – феврале правящая бюрократия нанесла по купеческой группе ощутимые удары. Первый был связан с конкурсом на строительство Московско-Донецкой железной дороги. Вокруг этого перспективного проекта, которому все эксперты прогнозировали большую доходность, разгорелись нешуточные страсти; главными конкурентами стали американские финансисты во главе с New-York city bank и группа предпринимателей Москвы. Официальными представителями американцев выступили крупный финансист Ф. Хольбрук и член совета Сибирского торгового банка Ф.А. Липский. Они обещали построить магистраль нового типа по последнему слову техники, используя преимущественно русские материалы[1069]. Со своей стороны, Московский биржевой комитет информировал заинтересованные правительственные ведомства о создании специального консорциума, готового вложить в дело около 500 млн руб.
Московские предприниматели настойчиво подчеркивали, что совершенно недопустимо отдавать предпочтение иностранцам, передавая в их руки управление стратегической железнодорожной веткой: ведь они будут руководить ею не из России и в конечном счете не в российских интересах. Подобных примеров, уверяли они, более чем достаточно, чтобы вновь не повторять уже имеющийся печальный опыт[1070]. Разумеется, московские претенденты заручились поддержкой Государственной думы, где финансовая комиссия признала рассмотрение проекта первоочередным делом. Первого февраля состоялось заседание членов Государственной думы, ЦВПК, Совета съездов представителей промышленности и торговли с чиновниками ряда министерств. Однако последние как раз отдали предпочтение американской заявке, чем вызвали возмущение депутатов, предлагавших обсудить вопрос прежде всего с точки зрения соблюдения российских интересов[1071]. В ответ чиновник Министерства финансов Н.Е. Гиацинтов проинформировал законодателей и их союзников, что начинать дискуссию о строительстве данной трассы в комиссиях Государственной думы вообще излишне: вполне достаточно провести обсуждение в правительственных ведомствах[1072]. В результате тендер, как и планировало правительство, выиграла американская финансовая группа. Правда, из-за нестабильности, воцарившейся в стране после свержения царизма, американцы так и не приступили к реализации проекта[1073].

Запрет властей на проведение в Москве Всероссийского торгово-промышленного съезда стал не менее сильным ударом по планам московской буржуазии накануне Февральского переворота. Идея провести Всероссийский предпринимательский форум родилась в конце 1916 года; представители биржевых комитетов центра, Поволжья и Сибири обсудили ее в частных московских собраниях. В результате в правительство поступило ходатайство о разрешении собрать съезд[1074]. Эта инициатива сразу встретила неприятие в столице; питерская пресса писала:

«Москва, в увлечении своим детищем, забывает, что в Петрограде есть уже две центральные организации, объединяющие часть торгово-промышленного класса.

Не замечать их – значит не объединять, а разъединять. К тому же не следует, осуждая петроградское местничество, культивировать московское...»[1075]

Монополия на организацию российского бизнеса, считали в столице, принадлежит не Москве: центром является Петроград, где сосредоточены финансово-промышленные учреждения страны[1076]. Министерство внутренних дел, в свою очередь, озаботилось тем, как воспрепятствовать созданию нового торгово-промышленного союза. А.Д. Протопопов не мог допустить появления на политической арене подобной организации, и, разумеется, ходатайство было признано несвоевременным: мол, в напряженных военных условиях не следует отвлекать предпринимателей от работы на оборону[1077]. К тому же министр предлагал больше поддерживать окраинную, а не центральную промышленность: это, считал он, «окажет сдерживающее воздействие на политиканов из числа крупных промышленников»[1078]. Интересно, что официальный запрет на проведение съезда последовал в день открытия фондовой биржи – 24 января 1917 года, когда все ожидали начала долгожданных торгов[1079]. Раздражение московской буржуазии не знало границ; в купеческих особняках обсуждали дальнейший план действий. П.П. Рябушинский был возмущен таким отношением власти:

«Средства, которыми мы владеем, не являются плодом пожалования, а созданы нами, нашими предками путем упорного труда почти из ничего, часто путем отказа себе в самом необходимом... Если раньше говорили: дворянство обязывает, то теперь нужно сказать: собственность обязывает»[1080].

По мнению участников этих встреч, отказ в проведении съезда свидетельствовал о полном разрыве между Москвой и Петроградом, что, несомненно, должно сказаться на предстоящих государственных выборах[1081].

Но ждать выборов не пришлось. Февральско-мартовские события смели и самодержавие, и ненавистные верхи бюрократии. В мгновение ока купеческие круги оказались в роли триумфаторов; столичные же предприниматели, лишившись административных опор, попали в абсолютно непривычную ситуацию[1082].

Так, питерские банки оказались вынуждены отвечать согласием на предложения о пожертвованиях в пользу тех, кто находился в рядах их явных недругов. Вскоре после переворота А.И. Вышнеградский на заседании совета представителей акционерных банков заявил:

«Следовало бы прийти на помощь Всероссийскому земскому союзу и ассигновать на его нужды полмиллиона рублей»[1083].

Петроградская биржа жертвовала в распоряжение председателя Государственной думы М.В. Родзянко 1 млн руб., а биржевая кулиса собрала 800 тыс. руб.[1084] Более того, контактировать приходилось и с совсем непривычной публикой. Например, управляющий делами комитета съездов банков В.В. Розенберг информировал своих коллег о визите двух лиц, именовавших себя сотрудниками издания «Известия рабочих и солдатских депутатов»: они просили оказать денежную помощь редакции. Изумленные банкиры решили, что после получения письменного заявления следует выделить просителям 3 тыс. руб.[1085] Также банкам пришлось предоставить в распоряжение нового министра юстиции А.Ф. Керенского полмиллиона рублей для политических ссыльных, освобождающихся из тюрем[1086]. А сами заседания банковского комитета начинались по предложению Вышнеградского с минутного вставания в память борцов с царским режимом, погибших за свободу[1087]. Какие чувства вызывало все это у столичного финансового бомонда, весьма далекого от подобных сторон жизни, представить несложно. Конечно, Совет съездов представителей промышленности и торговли не мог не реагировать на перемены. Главой этой крупнейшей предпринимательской организации был избран Н.Н. Кутлер – член центрального комитета кадетской партии. Этот шаг вполне соответствовал духу переживаемого момента (напомним: члены партии заняли видные места во Временном правительстве). Кстати, решение поставить у руководства Совета съездов именно Кутлера следует назвать весьма удачным. О нем, выходце из ближнего круга С.Ю. Витте, отличавшемся высокими деловыми и интеллектуальными качествами, отзывались как о «человеке чистом и вообще порядочном»[1088], имеющем авторитет в предпринимательских кругах.

В годы Первой мировой войны Кутлер входил в состав руководящих органов Совета съездов представителей промышленности и торговли и ЦВПК, с 1913 года являлся председателем Совета съездов горнопромышленников Урала[1089]. И вместе с тем у него напрочь отсутствовали лидерские качества, главными же его чертами были исполнительность и работоспособность.

Восьмого марта 1917 года в Петрограде состоялось заседание ЦВПК, на котором чествовались организаторы февральско-мартовского переворота. Этот триумф купеческой буржуазии и ее союзников стал полным унижением их давних питерских конкурентов. Не случайно им напоминали, что в торжестве обязательно должны принять участие члены не только самого ЦВПК, но и других объединений[1090]. На заседании Кутлер от лица Совета съездов говорил о наступлении желанного часа народного освобождения, о рухнувших преградах, которые препятствовали проявлению народной энергии, и т.д.[1091] В устах кадета эти слова выглядели вполне логичными. Однако вслед за ним на трибуне перебывали практически все представители делового Питера и юга России: В.И. Тимирязев, А.И. Вышнеградский, Н.Ф. фон Дитмар, А.П. Мещерский, Э.Л. Нобель и др. Дифирамбы в адрес купеческих министров, чьи имена золотыми буквами будут вписаны в российскую историю, очевидно, стоили им немалых усилий[1092]. Унижение питерской предпринимательской элиты продолжилось уже в Москве, где в конце марта с большой помпой прошел Всероссийский съезд торгово-промышленного союза – тот самый, который двумя месяцами ранее не позволили провести царские власти. Надо сказать, что Совет Съездов представителей промышленности и торговли намечал свой собственный форум на конец марта – но тут пришло телеграфное извещение об открытии в этих же числах съезда в Москве. Из-за этого пришлось отложить петроградское мероприятие[1093]. Не стоит и говорить, с каким настроением ехали в Москву посланцы столичной буржуазии. Встретили их прохладно; даже Кутлера избрали в президиум с большими возражениями[1094].

Сам он невысоко оценил мероприятие, отметив митинговый стиль и ряд организационных неурядиц. По его мнению:

«съезд представлял собой довольно смешанную картину, так как тут было много лиц, которых мы видели в первый раз... вообще состав съезда можно назвать случайным, хотя такие форумы нужны и понятны»[1095].

Присягнув на верность новой демократической власти, петроградские деловые круги сразу повели разговор о сокровенном – об открытии фондовой биржи, работа которой прервалась тревожными днями февраля. Напомним, биржевые торги, начатые 24 января 1917 года после длительного, почти в два с половиной года, перерыва, характеризовались стремительным повышением стоимости различных акций. (Картина довольно странная: непрерывный рост курса ценных бумаг на фоне доживающего последние дни режима; этот феномен, по общему мнению, явился следствием всплеска спекулятивного ажиотажа[1096].) Теперь, после крушения царизма, банковские деятели жаждали возобновления торгов; они провели специальное совещание, на котором сформулировали аргументы в пользу скорейшего открытия биржи. Но в пылу обсуждения не учли того, что в условиях наступившей политической нестабильности различные непредвиденные обстоятельства способны вызвать существенное падение цен акций: этот весьма вероятный ход событий заслонялся в их глазах двумя практическими соображениями. Во-первых, финансисты считали необходимым прояснить состоятельность акционерных обществ и отдельных держателей ценных бумаг, которые за отсутствием биржевых котировок не знают, чем, собственно, располагают. А во-вторых, сам факт открытия биржевых торгов явился бы, по их мнению, актом доверия новой власти к российскому финансовому миру[1097]. Однако Временному правительству было явно не до этих реверансов: его заботили непрекращающиеся забастовки на предприятиях; рабочие требовали пересмотра условий трудового найма. Петроградский совет постоянно взывал к продолжению работы, но дело приобретало явно затяжной характер. Требовался какой-то толчок, чтобы ситуация могла нормализоваться. Особые надежды возлагались на соглашение о новых условиях труда, заключенное между Петроградским обществом фабрикантов и заводчиков и исполкомом Совета 10-11 марта 1917 года. Это соглашение усиленно продвигало Министерство торговли и промышленности. На предприятиях учреждались фабрично-заводские комитеты с широкими функциями в области внутреннего распорядка, формировались примирительные камеры из рабочих и предпринимателей на паритетных началах, но главное – вводился восьмичасовой рабочий день[1098]. Министр А.И. Коновалов после консультаций с руководством военного ведомства на подконтрольных ему предприятиях также установил перечисленные новшества[1099]. По мысли правительства, эти социалистические по духу меры должны были внести желанное успокоение в рабочую среду.

Однако в Петроградском обществе фабрикантов и заводчиков, наоборот, считали, что образование примирительных камер и комитетов если к чему и привело, то только к обострению конфликтов. Подписанное соглашение, по мнению предпринимателей, во многом оставалось на бумаге и не способствовало урегулированию положения, рабочие предъявляли невыполнимые требования, нередко применяли насилие, производительность труда снижалась и т.д.[1100] Недовольство столичных предпринимателей было отчетливо выражено на совещании у Коновалова в Министерстве торговли и промышленности. Прежде чем объявлять восьмичасовой рабочий день, заявили они, необходимо разобраться, как это соотносится с интересами обороны страны. Предлагалось также распространять эту норму не по территориальному принципу, то есть по отдельным регионам, а применительно к каждой конкретной отрасли, тщательно взвешивая все за и против[1101]. Заметим: купечество Москвы тоже не было в восторге от этого вынужденного новшества. Например, известный фабрикант С.И. Четвериков указывал, что сокращение продолжительности рабочего времени до восьми часов означает снижение нынешнего производства страны на 20%. И потому вместо этого лозунга русский народ должен выставить другой – всё для войны: он больше отвечает военному времени, чем требование добавочного отдыха. Любопытно сравнение, сделанное Четвериковым: как нельзя вообразить жизнь современного человека, в полном объеме выполняющего заповеди Христа, так нельзя представить рабочего, отдающего лишь восемь часов труду и шестнадцать – отдыху[1102].

Справедливости ради добавим, что даже в Петроградском Совете не было единодушия по этому вопросу: представители армии считали недопустимым сокращение рабочего дня в то время, когда солдаты круглые сутки находятся в окопах, неся тяжелую и опасную службу[1103].

И тем не менее баталии вокруг установления восьмичасового рабочего дня стали своего рода «первой ласточкой» усиливавшихся социалистических тенденций в либерально-буржуазной революции февраля – марта 1917 года. Дальнейший ход событий это подтверждает. Так называемый рабочий вопрос набирает такую силу, что требование восьмичасового рабочего дня вскоре начинает казаться невинной шалостью. Уже в апреле издание Совета съездов «Промышленность и торговля» пророчески предупреждало: трудящиеся посредством Советов рабочих депутатов готовят бизнесу «не мир, но меч». Так, Петроградский совет предложил проект закона о стачках и союзах, предоставляющий рабочим полную свободу забастовок с требованиями повышения заработной платы. В то же время владельцы предприятий, допустившие, по мнению рабочих, ухудшение условий труда и тем самым вызвавшие забастовку, согласно проекту закона были обязаны оплачивать им все время простоя. Таким образом, законопроект делал позицию рабочих абсолютно беспроигрышной. По мнению издания, если бы данный документ, не содержащий признаков элементарного правосознания, превратился в закон, «то предпринимателям не оставалось бы ничего, как ликвидировать предприятия и искать применения своих сил в других, более нормальных правовых условиях»[1104]. М.В. Бернацкий, возглавлявший отдел труда Министерства торговли и промышленности, куда стекались наработки по законодательству, лучше других ощущал остроту происходящего. В своих мемуарах он писал о непомерных аппетитах пролетариев, требовавших контроля над производством, об угрозах немедленной остановки работ и о попытках расправы с управляющим персоналом. Отдел труда добросовестно пытался рассматривать все требования и вырабатывать наиболее приемлемые формы их удовлетворения[1105]. Однако, как вспоминал Бернацкий, обсуждения быстро превратились в самую настоящую пытку: представители Совета нападали на чиновников министерства по малейшему поводу[1106].

Очень скоро все индустриальные районы страны охватила забастовочная лихорадка. В Петрограде рабочие предприятия «Треугольник» потребовали выдачи им военной прибавки задним числом – с мая 1915 года, что составляло 13 млн руб. Правление нашло сумму чрезмерной и обратило внимание рабочих на долги завода, которых накопилось на 23 млн руб. В случае продолжения забастовки администрация обещала закрыть производство и рассчитать 17 тысяч человек. В ответ рабочие решили арестовать всех административных служащих, часть из которых доставили прямо на квартиру А.Ф. Керенского; тот распорядился освободить заложников, а срочно прибывшая из Петросовета делегация стала убеждать рабочих понизить требования[1107].

Похожая обстановка сложилась и в Центральном регионе. На текстильных фабриках Саввы и Викулы Морозовых, Смирнова, Зиминых и других шли незатухающие забастовки. Рабочие потребовали увеличить заработную плату на целых 200%. Получив отказ, более 60 тысяч человек пригрозили взять фабрики в свои руки. С большим трудом, при помощи Московского совета рабочих депутатов урегулирование конфликта удалось передать согласительной комиссии, то есть перевести его в «вялотекущий» режим[1108]. Однако это не успокоило трудящихся: они не без удовольствия продолжали третировать владельцев. Например, на мануфактуре братьев Гандуриных в Иваново-Вознесенске рабочие постановили арестовать хозяина за неподчинение их требованиям, держали его в несносных условиях, отказывали в свиданиях с родственниками. Эксцесс сильно напугал местных промышленников, боявшихся оказаться на месте Гандурина[1109]. Эти примеры подтверждают вывод Бернацкого:

«Революция политическая превращалась в ожесточенную социальную распрю»[1110].

Конечно, подобное развитие событий не могло не беспокоить новое правительство. И оно искренне пыталось нормализовать положение, стараясь нащупать способы взаимоотношений с народом, соответствующие социал-демократическим идеалам. Опора на профсоюзы и фабзавкомы, элементы государственного регулирования – вот те узловые точки, вокруг которых должны были выстраиваться новые социальные связи. Коновалов говорил на заседании Московского биржевого комитета 14 апреля 1917 года:

«Из глубин народных масс выдвигаются настойчивые требования к государству и к имущим слоям населения в отношении наискорейшего удовлетворения духовных и материальных потребностей, задержанных в своем развитии тяжелыми условиями старого режима. На этой почве – приходится слышать – создаются ложные страхи, тревоги и сомнения. Будем глубоко верить, что в процессе народного творчества, реорганизации государственного строя на новых началах, провозглашенных нашей революцией, будет найдена равнодействующая всех справедливых интересов, которая обеспечит социальный мир»[1111].

Взаимоотношения труда и капитала также требовали новых форм. В частности, официальная «Торгово-промышленная газета» рекомендовала создавать акционерные общества, предусматривающие два вида ценных бумаг – акции капитала и акции труда. Количество последних должно было определяться собственником предприятия и безвозмездно передаваться рабочим или служащим, которые образуют для этого кооперативное товарищество. Его делегаты участвуют в общих собраниях акционеров и получают места в правлении. В конце года на акции капитала выплачивается установленный процент, а дивиденд на акции труда передается товариществу рабочих, и оно само его распределяет. Такая форма объединения труда и капитала должна была позволять трудящимся не только получать долю прибыли, но и участвовать в управлении. В этом случае работники лучше знали бы о состоянии дел на предприятии, а значит, могли бы соразмерять свои претензии с экономическими возможностями[1112].

По указанию Коновалова Министерство торговли и промышленности занялось выработкой типового устава для промышленных обществ с обязательным участием в акционерном капитале рабочих[1113]. Не дожидаясь утверждения устава, купеческие лидеры приступили к апробации этих наработок. Один из лидеров московской буржуазии Н.А. Второв решил объединить все свои предприятия, расположенные в Сибири и на Урале, в большое акционерное общество – с таким расчетом, чтобы треть акций нового АО распределить между всеми служащими и рабочими, а две трети – оставить у себя; в правление планировалось избрать представителей работников[1114]. Этот пример свидетельствует, что не только министр Коновалов, но и лидеры буржуазии Москвы поддерживали новые социальные приоритеты. Однако их усилия поблекли на фоне самого мощного конфликта, разразившегося в южном индустриальном районе, где, казалось бы, лучше всего должен был быть известен европейский тип взаимоотношений труда и капитала. Напомним, что располагавшиеся здесь металлургические и горные предприятия принадлежали французскому, английскому и бельгийскому капиталу и европейские союзники болезненно относились к начавшемуся развалу их российских активов. Кроме того, южный регион являлся опорным для Совета съездов представителей промышленности и торговли, а потому руководство этой крупнейшей предпринимательской организации страны более всего донимало Временное правительство призывами об урегулировании положения. Требования рабочих по зарплате и различным выплатам быстро достигли на юге огромной суммы в 800 млн руб. Возник вопрос: кому, собственно говоря, адресованы эти чрезмерные претензии? К широким слоям французского населения, купившим в свое время эти акции, или к разоренной немцами Бельгии? Столичные «Биржевые ведомости» изумлялись:

«Неужели мы намерены этим бельгийцам и французам объявить беспощадную войну и лишить мелких и средних акционеров этих стран тех минимальных доходов, которые они получали от помещенных капиталов в южнорусские металлургические предприятия?»[1115]

Понятно, что управляющие этими заводами во главе с Кутлером, фон Дитмаром и другими настойчиво апеллировали к министрам и были настроены весьма резко против новой власти.

Положение в Донецком индустриальном бассейне Временное правительство рассматривало 10 мая на специальном заседании, на которое были приглашены представители заводов. Они сообщали: заработная плата поглощает почти все оборотные средства; рабочие не идут на уступки, отказываются от услуг примирительных камер и не признают никаких распоряжений администраций; в результате продолжать производство невозможно. Однако М.И. Скобелев, глава только что учрежденного Министерства труда, опроверг сообщение промышленников: рабочие региона выступают за переговоры, для чего в столицу скоро прибудет их делегация и доложит об истинном положении дел. Стремление трудящихся увеличить заработки, говорил министр, вполне понятно, поскольку они всегда были незначительны; в последние же годы произошло необычайное обогащение предпринимателей, а это не способствует оздоровлению ситуации. Поэтому государство вправе рассчитывать, что промышленники создадут атмосферу, которая облегчит урегулирование отношений труда и капитала[1116]. С министром полностью согласился Совет рабочих и солдатских депутатов. Капиталистов юга России обвинили в сознательной дезорганизации производства: прекращен ремонт оборудования, шахты не модернизируются, допускается затопление копей и т.д.[1117]

То, что министр труда занял такую позицию, объясняется тем, что социалисты из Совета, войдя в состав правительства, пытались нарастить свой политический вес. А для этого им приходилось следовать за стихией и выступать выразителями чаяний масс. Должность Скобелева позволяла развить бурную деятельность по защите рабочего человека от ненасытного капитала. В ходе затяжных переговоров с южными горнопромышленниками министр-социалист доказывал, что российскую промышленность пора серьезно демократизировать: только при этом условии экономическая жизнь нормализуется. Он настаивал на формировании целого ряда органов и комиссий, в фактическое ведение которых должны перейти заводы и фабрики. При таком порядке владельцами предприятий в известной степени станут сами рабочие: это, по мнению Скобелева, и приведет к устранению причин, вызывающих экономический кризис. А предприниматели, развивал он свою мысль дальше, обязаны участвовать в работе предприятий на правах пайщиков, получающих известный процент прибыли, которая, в свою очередь, должна быть ограничена[1118]. Несложно понять, какие эмоции вызывали подобные откровения у южных угольщиков и металлургов, традиционно строивших свое производство на иностранных инвестициях. Коновалов пытался вразумить коллегу по кабинету: если хозяева перестанут быть полноправными собственниками своего дела, они не смогут нормально работать, а это прямая дорога к экономическому коллапсу. И вообще совершенствование рабочего законодательства не допускает столь свободного его толкования, граничащего с произвольным[1119]. Однако в ответ Скобелев указал на неоплатный долг предпринимателей перед народом: они могут только «зашибать дивиденды», а когда от них требуются жертвы – умывают руки. И многозначительно намекнул, что трудовая повинность для бизнеса была бы совсем не лишней[1120].

Перспектив для достижения компромисса явно не просматривалось. Речи Скобелева вызывали возмущение горнопромышленников юга, но еще больше раздражал их министр торговли и промышленности. Еще в середине апреля говорилось, что его речи несут «чувство бодрости и уверенности в счастливом будущем России»[1121], а всего месяц спустя Коновалова прямо обвиняли в неспособности остановить сползание к катастрофе. К этим обвинениям с энтузиазмом присоединилась и деловая элита Питера. «Биржевой курьер» писал, что пролетарии устроили форменную осаду металлургической индустрии, а призванный защищать ее достопочтенный министр занят исключительно благими беседами, как ранее в ЦВПК и «у себя на Ильинке, в амбаре»[1122]. В результате Коновалов был отправлен в отставку. М.И. Терещенко сообщал российскому послу в США Б.А. Бахметьеву:

«Причины его ухода не чисто политические, а финансово-политические, связанные с тяжелым экономическим положением и начавшимися решительными нападками против него из промышленной среды»[1123].

Финальное выступление Коновалова в качестве члена Временного правительства состоялось на III съезде военно-промышленных комитетов 16-18 мая 1917 года. Он, в частности, сказал:

«Опасность катастрофы становится с каждым днем все более грозной. Под влиянием агитации безответственных лиц рабочими массами выдвигаются требования, осуществление которых связано с полным разрушением предприятий»[1124].

Уходящий министр назвал иллюзорным мнение, будто предприятия, испытывающие затруднения, могут быть переданы государству: оно не располагает свободными кадрами, способными вести технические и управленческие дела. Еще более наивными по его мнению были надежды на удовлетворение за счет казны возросших претензий рабочих: государство было не в состоянии взять на себя подобные финансовые обязательства[1125]. Примечательно, что делегаты-рабочие, присутствовавшие на форуме, расценили речь Коновалова совсем в ином ключе. Они связали и ее, и некоторые другие выступления с началом контрреволюционного движения. Это заявление вызвало волнения, и работу съезда пришлось перенести на следующий день. Председатель ЦВПК А.И. Гучков с горечью заметил: в свое время старое правительство выставляло промышленников революционерами, а при новом строе их клеймят как контрреволюционеров[1126].

Отставка Коновалова с поста министра торговли и промышленности подвела черту под тем политическим курсом, за реализацию которого выступала купеческая буржуазия. Неудача постигла и еще одно знаковое начинание московского происхождения. Речь идет об инициативе крупного фабриканта С.И. Четверикова по ограничению предпринимательской прибыли[1127]. Его почин, касавшийся текстильной промышленности, быстро оказался в центре общего внимания; для разработки этой идеи Московский биржевой комитет 11 апреля 1917 года образовал специальную комиссию[1128]. Подготовку законопроекта признали своевременной: население должно ощутить патриотический настрой торгово-промышленного класса; необходимо также успокоить рабочих, со стороны которых не прекращаются упреки в адрес предпринимателей. Предлагалось не только установить твердый размер прибыли, но и довести его до возможного минимума; при этом не допускать сокращения производства и оставить возможности для развития. Причем планировалось не распространять новый закон на предприятия, возникшие после его введения, дабы не препятствовать приливу капиталов[1129]. Многие участники комиссии высказались за установление нормированной прибыли в течение определенного – пятилетнего – срока[1130]. Временное правительство с энтузиазмом восприняло московскую инициативу. Как напоминали власти, подобные меры уже приняты и успешно действуют в других странах. Проект, выдвинутый Четвериковым, предполагалось распространить на все отрасли[1131]. Но, конечно, главными противниками проекта сразу выступили южане. Их печатный рупор «Промышленность и торговля» утверждал: подобные планы у каждого непредубежденного человека вызывают искреннее недоумение; они несовместимы с подъемом производительных сил страны[1132]. Но больше всего промышленников юга беспокоило, разумеется, то, как данная мера отразится на притоке средств от зарубежных акционеров. Европейцев привлекала в России возможность получения высоких доходов, что всегда перевешивало боязнь внутренних потрясений. Задуманное же ограничение прибылей на фоне непрекращающихся классовых распрей сведет на нет последнее инвестиционное преимущество страны[1133]. Этот пример демонстрирует, насколько разными были устремления московских капиталистов, с одной стороны, и южных и питерских – с другой.

Советская историческая наука, опиравшаяся на определенные исследовательские методы, представляла отечественную буржуазию в виде монолита, противостоящего пролетарским массам, что привело к нелепостям, которые сегодня стали очевидными. В частности, как мы только что увидели, за социально-государственные новации ратовала московская группа. Однако советские ученые называли сторонниками перемен именно питерцев; а причиной, которая якобы заставила их занять такую позицию, они объявляли близость к центру революции, где пролетариат «хорошо проучил» столичных капиталистов[1134]. Дело в том, что историкам в Советском Союзе было важно показать все происходящее как вереницу фактов, неизбежно ведущих к великой пролетарской победе Октября 1917 года. Но в результате противостояние буржуазных группировок оказалось на периферии исследовательского поиска. Эти группировки имели разное происхождение и двигались по разным траекториям, особенно в последние два десятилетия существования империи. Каждая из них по-своему определяла перспективы российской модернизации и свое место в этом процессе. И борьба двух этих сил за доминирование дала возможность оформиться еще одной, третьей, силе.

У московского купечества, активно разыгравшего народную карту, явно оказалось недостаточно политических наработок, чтобы удержать под своим контролем ситуацию после февраля 1917 года. Попытка реализовать программу преобразований не удалась, и эпопея с ограничением прибыли убедительно это подтверждает. Патриотическая инициатива москвичей очень скоро вышла из-под их контроля; ее подхватили те, чья политическая капитализация напрямую зависела от степени радикальности принимаемых решений. Министры-социалисты провели масштабную налоговую реформу – скорее не по ограничению, а по изъятию у предпринимателей прибылей и доходов. Вместо солидного и либерального Четверикова на авансцену вышли новые государственные деятели – лидеры Совета. Их налоговое администрирование, преследовавшее цель переложить тяготы экономического кризиса на плечи имущих слоев, включало три постановления: о повышении подоходного налога, о единовременном налоге и об обложении сверхприбыли[1135]. После принятия этих постановлений крупные плательщики вынуждены были отдавать государству в общей сложности до 90% своих доходов. Причем обложению подлежали прибыли минувшего операционного года, которые все предприятия уже выплатили и израсходовали[1136]. И тем не менее Совет рабочих и солдатских депутатов рассматривал эту меру в качестве лишь первого шага и заявлял об обширной финансово-экономической программе, к воплощению которой только еще следовало приступить. Несомненно, «ободряло» революционную демократию и напоминание о том, что сама «крупная буржуазия не сдаст своих позиций, не откажется от своих привилегий и барышей»[1137].

Происходящее шокировало не только предпринимательские круги питерцев и южан, но и авторов этого купеческого начинания. Последствия намеченных фискальных мер были проанализированы Особым совещанием по обороне. На заседании царила паническая атмосфера; его участники предрекали скорую остановку большинства предприятий, которые вследствие налоговой нагрузки лишатся как оборотных средств, так и части основных капиталов. Фискальное бремя по ставкам, предусматривавшимся новыми постановлениями, превышало действительную прибыль предприятий и по сути устанавливало 100-120-процентное обложение. Подобные выплаты были невозможны без поддержки казны, а это, в свою очередь, лишало государство значительной части налоговых поступлений. Абсурдность ситуации была налицо[1138]. Питерские банкиры, возмущенные тем, что никто даже не удосужился поставить их в известность о готовящихся налоговых реформах, заявили, что не смогут предоставить кредиты, необходимые предприятиям для выплаты причитающихся платежей, поскольку и сами обессилены тем же фиском[1139].

Здесь следует сказать об одной любопытной странице истории тех дней. После отставки Коновалова, ушедшего под давлением буржуазных группировок, озлобленных последствиями государственных затей московского купечества, в дело вступили международные тяжеловесы. Союзники понимали, в какой сложной ситуации оказывается страна. В Россию командировались видные деятели европейских социалистов, призванные помочь новой российской власти обрести политическую устойчивость, в частности, за счет решения социально-экономических проблем. Одним из первых прибыл член бельгийской рабочей партии Де Букер. Он удивился, что на многих предприятиях управленческие функции взяли на себя фабрично-заводские комитеты, не обладающие нужной подготовкой и не несущие ответственности за производство. Но еще больше его удивила пассивность самих предпринимателей. Если бы у нас случилось нечто подобное, говорил Де Букер, союзы хозяев призвали бы на помощь общественное мнение. А в Петрограде распространено мнение, что рабочие комитеты по крайней мере предохраняют производства от откровенного расхищения[1140]. Бельгийский социалист добросовестно проводил анкетирование предприятий и неизменно предписывал им регулирование по западным образцам: по его убеждению, только промышленная демократия могла помочь русской революции преодолеть экономическое расстройство[1141].

Но главным учителем молодой российской демократии стал английский министр труда А. Гендерсон. Премьер Великобритании Д. Ллойд Джордж считал его не просто опытным политиком, а «крупнейшим политическим организатором своего времени»[1142]. По приезде в Россию Гендерсон заявил, что в Великобритании все с восторгом отнеслись к русской революции, однако все чаще недоумевают по поводу того, что же, собственно, здесь происходит[1143]. На заседаниях во Временном правительстве и затем в Московском биржевом комитете он призвал всех не отчаиваться и наметил четкую программу для российских властей и бизнеса. На русской промышленности, сказал английский министр, лежит особая ответственность: во имя интересов государства следует внимательнее относиться к требованиям рабочих и всеми силами улаживать конфликты. Как он убеждал московских биржевиков, вводимые меры - временные, необходимые в условиях войны. Например, в Англии это хорошо осознали и предприниматели, и рабочие: там налоговая реформа по ограничению прибылей прошла без особых затруднений. По взаимным договоренностям с трудящимися была приостановлена даже деятельность профсоюзов, история которых насчитывала уже около ста лет. Вся промышленность, разъяснял британский министр, находится под строгим государственным контролем, служащим буфером между рабочими и промышленниками. Такая система позволяет избегать конфликтов: все претензии рабочих рассматривает государство; однако существуют и третейские суды, и примирительные камеры. Гендерсон выразил веру в здравый смысл русского рабочего[1144]. И при этом не забыл передать русскому правительству обращение фирм, принадлежащих английскому капиталу: желательно, говорилось в этом документе, чтобы власть взяла на себя ответственность по определению прав рабочих, по разрешению конфликтов, связанных с заработной платой, и по защите акционеров от насилия[1145].

Надо признать, что благодаря примиренческой миссии Гендерсона настрой российского министра труда заметно смягчился. Теперь Скобелев обнадеживал предпринимателей:

«Долг демократии – честно признать, что Россия не готова к социализму и что для торжества свободы необходимо сотрудничество с буржуазными кругами»[1146].

Или:

«Общение с Москвой дало мне очень много... здесь самобытное творчество, и наша задача свести в единое целое весь этот разнообразный опыт»[1147].

Казалось, то, что не удавалось Коновалову, совершил маститый британский деятель. Немалое впечатление произвели его речи и на промышленников. Например, С.Н. Третьяков, с удовольствием пересказывая слова Гендерсона о том, что в Англии «труд и капитал дружно идут нога в ногу», прогнозировал: скоро так будет и в России[1148]. На митинге предпринимателей в театре Зимина ему вторил П.П. Рябушинский:

«Как будто все начинает понемногу проясняться и социалистическая часть министерства переменила уже свои воззрения»[1149].

Однако если Скобелев внял увещеваниям английского коллеги, то в Совете рабочих и солдатских депутатов явно и не помышляли о братании с буржуазией. Это отчетливо выразило эсеровское «Дело народа», уделившее особое внимание миссии Гендерсона. Издание акцентировало внимание на просьбе английских владельцев к российскому правительству передать их предприятия под контроль государства. Этот шаг расценивался как уступка рабочему классу: британцы, не склонные к предпринимательскому максимализму, ясно увидели, в какую бездну увлекают себя и страну русские бизнесмены, привыкшие под охраной старого режима к безудержной эксплуатации и выколачиванию прибылей[1150]. Вместе с тем газета предупреждала: кто думает, что правительственный контроль в России напоминает английский, тот жестоко ошибается. В Великобритании помимо ограничений прибыли и хозяйских прав предусмотрены запрет стачек и административные ссылки за агитацию, то есть фактически сведено на нет фабричное законодательство. Этого Временное правительство никогда не допустит, зато оно, вне всякого сомнения, обязано воспользоваться политикой государственного вмешательства в отечественную промышленность[1151]. Так что в целом, помимо вразумления части министров-социалистов, Гендерсон мало чего добился. Выправить ситуацию, используя английский опыт, ему не удалось. Это продемонстрировал громкий конфликт в Москве (где неделей ранее Гендерсон излучал оптимизм) между рабочими и руководством Московского металлического завода Ю.П. Гужона[1152]. В конце июня 1917 года Особому совещанию по обороне пришлось специально рассматривать этот конфликт, пригласив представителей обеих сторон. Но между ними состоялся не диалог, а очередной обмен взаимными претензиями. Администрация указывала на полную дезорганизацию производства и административно-технического персонала. Государству пришлось прибегнуть к секвестру предприятия[1153]. Рабочие массы никак не соответствовали европейским рецептам нормализации экономики, поскольку ориентировались на иные способы решения своих проблем.

Не меньшее значение, чем социальные проблемы рабочих, имел в тот период и продовольственный вопрос. Московская буржуазия выработала собственную программу в этой области в начале Первой мировой войны. Царское правительство отнеслось к ней без энтузиазма; больше всего его смущала ставка на кооперативное движение, вызывавшее устойчивые опасения в его политической благонадежности. Между тем именно акцент на кооперацию являлся «фирменной» чертой московского проекта. Февральский переворот открыл путь для его воплощения. И 25-28 марта 1917 года – разумеется, в Первопрестольной – прошел первый свободный съезд кооперации. Он собрал видных общественных и научных деятелей – выходцев из оппозиционных кругов; отношение к Временному правительству было у них восторженным. Один из лидеров московской кооперации В.Н. Зельгейм – создатель и руководитель Московского союза потребительских обществ – участвовал в работе съезда уже в качестве товарища министра земледелия А.И. Шингарева. Вместе с Зельгеймом в это ведомство делегировался целый отряд кооперативных работников из Москвы, занявших в нем ключевые должности[1154]. Они предложили решать продовольственную проблему, опираясь на местные, низовые силы, представленные миллионами кооператоров – «трудовой армией муравьев». Однако Зельгейм не забыл подчеркнуть, что кооперативы, «сообразуясь со своими силами, не должны брать на себя те функции, которые лучше могут выполнить в данный момент городские и земские или частные торговые организации»[1155]. Шингарев обосновал на съезде необходимость хлебной монополии, введенной 25 марта 1917 года: эта мера, по его словам, могла позволить обеспечить гарантированное снабжение армии и тыла[1156]. Ставка на кооперативы актуализировала также проблему их государственной поддержки, которая, как известно, всегда была камнем преткновения. Царские власти так и не запустили полномасштабную систему мелкого кредитования; занималось ею управление мелкого кредита Министерства финансов, вызывавшее резкое отторжение в кооперативной среде. Считалось, что это типично бюрократическое учреждение старается лишить кооператоров собственной инициативы, поставив их под неослабную опеку чиновничества. Поэтому Временное правительство признало целесообразным демонтировать прежнюю систему и разработать новые начала государственного субсидирования кооперации, для чего образовать особое совещание при Министерстве финансов[1157]. (Кстати, в московских общественных кругах даже обсуждалась идея организации специального ведомства или отдельного Министерства кооперации[1158].)

В марте – апреле 1917 года с восторгом обсуждались различные потребительские и ссудно-сберегательные общества. Казалось, продовольственная программа либеральных сил, сформулированная в начале Первой мировой войны, начинает претворяться в жизнь. Но нет: уже в мае деятели советов во главе с новым министром продовольствия А.В. Пешехоновым внесли в нее серьезные коррективы. Их суть состояла в том, что если прежде участие в решении проблем продовольствия возлагалось примерно поровну на частноторговый капитал и различные кооперативы, то теперь эта пропорция резко изменялась в пользу последних. (Вполне правомерно такое сравнение: в продовольственной сфере Пешехонов выступил в той же роли, что и Скобелев, как было показано выше, в области трудовых отношений.) Обескураженная купеческая буржуазия 9-11 мая 1917 года созвала в Москве Всероссийский съезд по хлебному делу. На нем присутствовали те, кто изначально рассматривал привлечение кооператоров как проявление демократизма, которого была категорически лишена царская бюрократия[1159]. С.Н. Третьяков, С.А. Смирнов, Д.В. Сироткин, В.Н. Башкиров и другие сразу заявили о своем недовольстве привилегированным положением кооперации, данным ей решениями Совета. Купеческим тузам давал объяснения министр земледелия А.И. Шингарев. Указав на затруднительное положение центральной власти из-за несогласованных действий различных самочинных организаций на местах, он напомнил, что приверженность к кооперации – их общее и давнее дело, потому кооперативные организации Москвы и предоставили государству свои лучшие силы[1160]. В заключение министр призвал не выяснять отношения, а отдать все силы для решения продовольственной проблемы.

В ходе съездовских дискуссий наметились два лагеря. Торговцы и мукомолы, связанные с питерскими банками, заняли непримиримую позицию; они считали единственным выходом незамедлительную отмену хлебной монополии и возобновление свободной торговли[1161]. В то же время способность кооперации вынести на своих плечах весь груз продовольственных проблем ставилась ими под сомнение. По мнению ряда ораторов, кооперативные общества были не в состоянии стать связующим звеном между производителями и потребителями хлеба, а потому надежды на них неоправданны[1162]. В другом лагере, ориентированном на Москву, к продовольственным новациям властей также относились неодобрительно, но все же считали необходимым к ним приспособиться. Эта часть делегатов признала, что передача хлеба государству, то есть хлебная монополия – неизбежная во время войны мера и весь русский хлеботорговый класс должен поддержать Временное правительство. Правда, была сделана оговорка о необходимости привлечения представителей хлебной торговли к продовольственному снабжению и об обязательном включении их в образованные продовольственные комитеты. Эта позиция на съезде возобладала, что и отразила итоговая резолюция[1163]. Однако заметим, что в работе форума на правах самостоятельной секции участвовал съезд мукомолов: он представлял крупные структуры, находившиеся под контролем столичных банков. Эти торговцы решили принять собственную резолюцию, отразившую полное неприятие деятельности новой власти. Усугубление и без того тяжелой ситуации они приписывали хлебной монополии и констатировали, что ждать живой и творческой работы неоткуда; в продовольственные комитеты соглашались входить только представители с правом решающего голоса[1164].

Московская буржуазия на протяжении мая – июня еще надеялась, что ее интересы при организации продовольственного дела будут учтены. Однако эти надежды, как и ожидания по рабочему вопросу, быстро таяли. Июльский кризис с неудавшейся попыткой большевиков захватить власть показал, к чему ведет политика, проводимая советами. А затем оживился давний соперник купечества – питерский буржуазный клан, решивший самостоятельно выбираться из охватившего страну кризиса. В продовольственной сфере петроградские банки попытались захватить командные высоты, оттеснив кооперацию и советскую публику на вторые роли (разочарование партии друзей Керенского в советах рабочих и солдатских депутатов создавало для этого неплохие шансы). Они атаковали Министерство продовольствия уже не на каком-либо форуме, а на подконтрольной советам территории – в Общегосударственном продовольственном комитете (бывшем Особом совещании по продовольствию). В конце июля возник вопрос о ревизии продовольственных дел. Представители Совета негодовали: с их точки зрения, это выглядело уступкой контрреволюционным домогательствам. Общегосударственный продовольственный комитет не усматривал никаких оснований для немедленной ревизии, отвлекающей силы от текущей работы[1165]. Тем не менее очередная, пятая сессия комитета, состоявшаяся 8 августа, была фактически сорвана рядом участников, заявивших о несоответствии программы мероприятия серьезности момента: жизнь требует принципиального разговора о продовольственной политике министерства в целом. Начавшаяся дискуссия потонула в яростных нападках на хлебную монополию, введение которой не позволило создать дееспособную систему снабжения продовольствием. Продовольственные комитеты формировались под лозунгом демократизации во что бы то ни стало: их огромная и дорогостоящая сеть была, быть может, безупречно демократична, но абсолютно неэффективна. Окончательное устранение торгового аппарата от дел квалифицировалось как непоправимая ошибка. На все это представители Совета неизменно отвечали, что политика министерства абсолютно правильна и полезна. Пешехонов заявил, что «ломать твердые цены невозможно»; если это произойдет, в стране неминуемо начнется голод[1166]. Питерская пресса развернула безудержную травлю В.Н. Громана, одного из идеологов советской продовольственной политики. Например, «Биржевые ведомости» с издевкой рассуждали о необходимости предоставить ему возможность отдохнуть и подлечиться:

«Громан по всем признакам человек одержимый. Не надо его раздражать нападками в печати, не надо расстраивать его толками о ревизии его деятельности, а надо спокойно сделать то, чего требует примитивная гуманность: надо обревизовать его личное умственное и душевное состояние»[1167].

В самом правительстве началось сильное давление на министра продовольствия Пешехонова. Была выдвинута инициатива о введении в противовес ему специальной должности – верховного комиссара по продовольствию. На нее прочили крупного акционера Русско-Азиатского банка П.П. Ватолина[1168]; лоббировал это решение заместитель председателя премьер-министра, глава Министерства финансов Н.В. Некрасов (на этой почве он окончательно перессорился с социалистическим крылом кабинета). Вопреки сопротивлению министров-социалистов Временное правительство приступило к обсуждению с представителями частной торговли порядка их привлечения к продовольственному делу, о чем извещала пресса[1169]. Под представителями частной торговли подразумевались крупные питерские коммерсанты; об этом говорит тот факт, что московское купечество оставалось совершенно не в курсе происходящего. На Втором торгово-промышленном съезде в начале августа 1917 года С.Н. Третьяков для московских деловых кругов комментировал лишь распространявшиеся в столице слухи о возможной отмене хлебной монополии[1170].

Корниловские события и вызванный ими кризис власти отсрочили реорганизацию продовольственной системы. Однако четвертый состав Временного правительства, образованный на базе московской буржуазии, сразу приступил к делу. Прежде всего был упразднен Общегосударственный продовольственный комитет, вызывавший неприкрытую злобу буржуазных деятелей. Его заседания, прерванные корниловским выступлением, больше уже не возобновлялись. Советская публика негодовала, указывая, что власти юридически не имели права прекращать заседания: это мог сделать по собственному постановлению только сам комитет. Как писали «Известия»:

«путь, на который вступило Временное правительство, представляет собой не что иное, как возврат к худшим временам старого режима с его пренебрежением к общественным силам и общественной самодеятельности».

ВЦИК призывал к самому энергичному давлению на правительство[1171]. А оно тем временем провело совещание с крупными банками, на котором обсуждались условия финансирования продовольственных операций. Одного миллиарда рублей, выделенного на эти цели Государственным банком, было явно недостаточно. Банкиры указывали на то, что неустойчивость политического положения неизбежно сказывается на финансовой состоятельности кредитных учреждений. Но желание нового правительства привлечь наконец к хлебным операциям торговцев, обещавших подготовить по этому поводу свои предложения, можно было, считали финансисты, только приветствовать[1172]. Впрочем, обещания коммерсантов разработать какие-то планы были лишь формальностью, поскольку предложения питерской банковской группы давно уже были разработаны; при царском правительстве их продвигал министр внутренних дел А.Д. Протопопов, а в августе 1917 года – возглавлявший Министерство финансов Н.В. Некрасов. Напомним: суть этих предложений сводилась к передаче хлебной торговли сети банковских филиалов, густо покрывавшей всю страну. С этим связывалось и решение проблем финансирования продовольственного снабжения. Одним из условий открытия большой кредитной линии на продовольственные операции стало назначение на ключевой правительственный пост известного Ватолина. Однако эти меры заметно смущали купеческое правительство. Обещая привлечь на государственные нужды банковский капитал, оно тем временем затеяло реформу продовольственной системы. Предполагалось, что Россия будет разделена на несколько крупных районов; возглавят их известные в стране лица, наделенными большими правами. За назначения отвечал поволжский купец В.Н. Башкиров, занявший пост товарища министра продовольствия С.Н. Прокоповича. В октябре 1917 года особоуполномоченным по южному району, ключевому с точки зрения хлебного производства, успел стать полковник А.Е. Грузинов (герой февральско-мартовской революции в Москве), а по Уральскому району – атаман А.И. Дутов[1173]. «Биржевые ведомости» выражали недоумение: как, не успев обнадежить банковско-торговые круги, правительство начинает разделение страны на районы, которые должны управляться какими-то «особыми помпадурами»[1174]. Реорганизацию продовольственного дела вскоре прервал октябрьский переворот.

Земельный вопрос, в отличие от продовольственного, потребовал гораздо меньшего участия купеческой буржуазии, поскольку его решение было фактически предопределено. Столыпинский перевод деревни, приверженной общинным порядкам, на частнособственнические рельсы начался в последние десятилетия царизма и проходил с большим трудом. Аграрное законодательство обсуждалось и принималось Государственной думой в 1909 году. О том, какую позицию занимала тогда московская буржуазия, мы знаем благодаря статьям крупного фабриканта С.И. Четверикова. Столыпинские инициативы купечество не одобряло, смыкаясь в этом с кадетами. Как указывал Четвериков, каждому беспристрастному наблюдателю было ясно, что на основе хуторского хозяйства русская деревня существовать не сможет. Эта экономическая форма была чужда вековым устоям крестьянской жизни. Ее эволюция должна идти в сторону расселения «гнездами» по пять-десять хозяйств. Такие союзы по обработке сравнительно больших участков земли позволили бы сохранить взаимопомощь и связи с другими подобными «гнездами». Тем более что общественные угодья (леса, луга, водоемы) должны были оставаться исключительно в общественной собственности. Четвериков утверждал:

«Какие бы ни были дефекты предполагаемого проекта, в нем есть одна положительная сторона, которая может искупить многое: создается в деревне собственность и не разрушается община»[1175].

Этот баланс интересов дал бы возможность бороться с самыми темными сторонами общины, но не с самой общиной как таковой. В столыпинском же законе от 9 ноября 1906 года, констатировал Четвериков, напрочь отсутствовало специфическое народное понимание правды, так как его составители все надежды возлагали на экономическую составляющую:

«Слишком много считались с хозяином и слишком мало – с человеком»[1176].

Здесь не место комментировать данные рассуждения, заметим только, что весной 1917 года схемы Четверикова невозможно было реализовать, поскольку страну захлестнула настоящая общинная революция снизу с разделом земли по уравнительному принципу. Этому глубинному народному порыву наиболее полно отвечали отнюдь не купеческие, а эсеровские программные установки. Партийный предводитель социалистов-революционеров В.М. Чернов предельно четко формулировал цель:

«Между землей и трудом стоят рогатки монополии собственников; эти рогатки должны быть сняты, и Временное правительство может и должно их снять»[1177].

Подобные заявления были созвучны народным чаяниям, что продемонстрировал Всероссийский крестьянский съезд, состоявшийся в мае 1917 года. Его участники не хотели слышать ни о чем другом, кроме социализации земли и трудового уравнительного землепользования. Принцип частного землевладения совсем не находил сторонников; значительное большинство выступало против выкупа земли у собственников и не поддерживало их вознаграждение за государственный счет (в смысле компенсации за землю)[1178]. Когда дело так или иначе касалось этих насущных вопросов, крестьянские делегаты «совершенно теряли выдержку, обнаруживая типичный для того времени максимализм требований»[1179]. Эсеровские лидеры, предавая на съезде анафеме частную собственность и воспевая общинные порядки, ратовали за запрет залога земель под банковские ссуды, что, по их убеждению, должно было обеспечить прилив кредита непосредственно на сельскохозяйственную модернизацию[1180]. Ходом съезда дирижировал Чернов (кстати, он присутствовал на нем не в качестве нового министра земледелия, а как крестьянский делегат от Камышинского уезда Саратовской губернии, считая это звание более почетным[1181]).

Надо отдать должное эсеровской партии: она довольно быстро сумела взять под контроль Главный земельный комитет, превратив его в штаб аграрных преобразований. Идея образования комитета принадлежала кадету А.И. Шингареву, начинавшему свою деятельность в правительстве как раз министром земледелия: он планировал создать центр для подготовки теоретических основ реформы. В Главный земельный комитет предлагалось ввести представителей всех партий, а также частных землевладельцев; никакими исполнительными функциями система комитетов на местах не обладала. Однако, войдя в состав Временного правительства, Чернов и Пешехонов наделили земельные комитеты правом разрешения споров и недоразумений в сфере земельных отношений, что придало их деятельности принципиально иной характер[1182]. При Шингареве предполагалось, что Главным земельным комитетом будет руководить постоянно действующий орган из двенадцати человек. Но со вступлением в должность министра Чернова в состав комитета было кооптировано сорок человек из эсеровской среды. В результате этот орган стал напоминать обычный митинг[1183]. Эсеровская вольница выдвинула целый ряд законопроектов, которые шокировали членов Временного правительства. Чего стоил только обещанный на крестьянском съезде запрет купли-продажи земель (его мотивировали необходимостью приостановить перераспределение земельного фонда). А после правительственного кризиса и отставки премьера князя Г.Е. Львова эсеры смогли приступить к реализации своих обещаний. Сделки с внегородской землей согласно внесенному ими законопроекту могли производиться лишь с разрешения местных земельных комитетов и при утверждении каждого случая министром земледелия. При этих условиях ни о каком праве собственности на землю говорить уже не приходилось[1184]. Кроме того, данный законодательный акт вел к огромным потрясениям всей хозяйственной жизни, ведь под определение «внегородские» подпадали земли, приобретаемые или арендуемые коммерческими предприятиями для разработки угля, нефти, сахара и проч. Питерские банки требовали прекратить подобные эксперименты, грозящие им как крупным владельцам соответствующих бизнесов огромными потерями[1185]. Не менее вызывающим был признан законопроект «Об охране лесов и их рубке». Заготовлять древесину по этому закону полагалось только с разрешения уездных земельных комитетов, которые должны были определять, не преследует ли рубка спекулятивных или хищнических целей. Тем самым, по меткому замечанию «Русских ведомостей», под подозрение брался каждый удар топора, даже если он диктовался необходимостью обороны или потребностями общественных организаций[1186].

Эсеровские лидеры неуклонно придерживались взятого курса и открыто выражали недоверие тем членам Временного правительства, кто отрицательно относился к их партийным наработкам. Например, назначенный министром внутренних дел эсер Н.Д. Авксентьев объяснял товарищам князя Г.Е. Львова по министерству внутренних дел (Щепкину, Леонтьеву, князю Урусову), что вынужден освободить их от занимаемых должностей из-за их принадлежности к землевладельческой буржуазии, к которой подозрительно относятся широкие демократические круги[1187]. Разумеется, свою политику эсеры считали единственно правильной. Как уверенно декларировал их партийный рупор «Дело народа»:

«достаточно короткое время побывать на совещании совета крестьянских депутатов, подышать мужицким воздухом земельных комитетов, чтобы убедиться в том, как искусственен и как несправедлив упрек в адрес земельных законов»[1188].

Неслучайно противники эсеровского законотворчества именовали Чернова преемником Ленина и считали его присутствие во Временном правительстве «трагическим и позорным парадоксом»[1189]. Лишь четвертый состав Временного правительства охладил эсеровский пыл и попытался минимизировать влияние партии в Министерстве земледелия. В ведомстве развернулась упорная позиционная борьба между группой специалистов во главе с новым министром С.Л. Масловым, которые пытались «свести с небес на землю эсеровскую программу», и их оппонентами, стоящими на страже чистоты партийных принципов[1190]. Для пересмотра черновских новаций была образована комиссия при Временном правительстве, куда вошли министры Коновалов, Никитин, Прокопович, Маслов и Малянтович[1191]. Но времени для работы им уже не оставалось.

Взаимоотношения между либеральными буржуазными кругами и советскими деятелями особенно выпукло проявились в их активности вокруг Особых совещаний. Как известно, эти структуры были образованы летом 1915 года для координации действий в условиях войны; их контролировали силы, оппозиционные царскому правительству. Представители Государственной думы, ЦВПК, Земского и Городского союзов имели там большое влияние. После февраля 1917 года Особые совещания по обороне, топливу, перевозкам и продовольствию сохранили свое прежнее значение и состав. Реорганизации подверглось лишь совещание по продовольствию: продовольственная комиссия Временного комитета Государственной думы и Совет рабочих и солдатских депутатов приняли совместное решение о создании Общегосударственного продовольственного комитета с обновленным составом участников, который пополнился представителями революционной демократии и кооперативов. На новый комитет возлагалась разработка общего продовольственного плана и мер по его реализации[1192].

Однако Особые совещания, которые формировались еще при старом режиме, вызывали все большее недовольство социалистов, вошедших во Временное правительство. Под прицелом оказалось Особое совещание по топливу; штурм этой аппаратной вершины готовился загодя. В конце мая 1917 года прошла реорганизация на демократических началах районных совещаний по топливоснабжению; их руководство оказалось в руках просоветских элементов. 13 июня на заседании Особого совещания по топливу впервые присутствовали представители Совета рабочих и солдатских депутатов. Они отказывались обсуждать важные вопросы в составе, не соответствующем новой обстановке. Их раздражало присутствие членов Государственной думы и Государственного совета, озабоченных обслуживанием интересов буржуазии, а не революции. Поэтому было выдвинуто предложение серьезно обновить персональный состав Особого совещания, включив в него как можно больше демократических представителей. В результате запланированных кадровых изменений из 53 членов совещания оставалось лишь восемь промышленников и производителей топлива (угольщиков, нефтяников и др.[1193]). Однако глава Особого совещания по обороне и по топливу П.И. Пальчинский признал такую реорганизацию несвоевременной; причем с представителями демократических организаций он держался с подчеркнутым цинизмом[1194]. В этом нет ничего удивительного: горный инженер Пальчинский, ставший в послефевральский период товарищем министра торговли и промышленности, был тесно связан с буржуазией юга России. Несмотря на активное участие в революции 1905 года, он пользовался доверием ее лидеров (именно они оплачивали ему многолетнее пребывание в Европе[1195]). Но незаурядные деловые качества Пальчинского были также по достоинству оценены и купеческой буржуазией, которая еще в годы Первой мировой войны привлекла его к работе Особого совещания по обороне и в ЦВПК. В этом смысле он был уникальной фигурой во Временном правительстве. И вот на противодействие этого человека натолкнулись рабочие и солдатские депутаты, стремившиеся упрочить свое влияние в управленческих структурах. Хорошо знакомый с горнопромышленным миром России Пальчинский не мог действовать так, чтобы ущемлять интересы тех, в чьих руках находились реальные производственные рычаги. Представители Совета начали забрасывать руководство Временного правительства требованиями незамедлительного устранения Пальчинского[1196]. Против него была развернута целая кампания: его выставляли защитником старого режима, саботажником нового экономического курса, противником назревшей демократизации органов снабжения и т.д.[1197] А Министерство торговли и промышленности, где он занимал высокий пост, именовали «разбойничьим гнездом», откуда делаются набеги на пролетариат[1198]. Трудно сказать, чем закончились бы атаки на Особые совещания и на самого Пальчинского, если бы не охлаждение Керенского к советам, последовавшее за военным провалом на фронте и июльскими событиями.

Итак, надежды советских деятелей занять прочные позиции в Особых совещаниях не оправдались. И они сосредоточились на созыве своего совещания по обороне, полностью состоящего из представителей демократических организаций. Этот орган, образованный непосредственно при ЦИК, задумывался в качестве альтернативы буржуазным организациям, созданным в годы Первой мировой войны (ЦВПК, Земский и Городской союзы): «Мы глубоко верим, что революционная демократия, а не буржуазия спасет страну», – сформулировал кредо своих единомышленников член ЦИКа Дан[1199]. Однако после корниловских событий Временное правительство приняло решение вообще упразднить систему Особых совещаний. Вместо них был учрежден Главный экономический комитет, куда на правах его отделов входили Особые совещания с их аппаратами. А Особое совещание по обороне планировалось сделать военно-техническим подразделением Военного министерства[1200]. В четвертом и последнем составе Временного правительства Главный экономический комитет, превратившийся в своего рода суперминистерство, оказался в руках московского купечества. Как уже говорилось, его возглавил С.Н. Третьяков, заместителем которого стал старшина Московского биржевого комитета С.В. Лурье. В ведение комитета передавались все вопросы, не требовавшие законодательного оформления. Для размещения этого ведомства, становившегося ключевым, планировалось даже отвести Мариинский дворец, где ранее заседало Временное правительство (позже здание решили отдать под заседания Временного совета Республики)[1201]. Заметим: Совет съездов представителей промышленности и торговли выступил с резкой критикой этой аппаратной реорганизации, проведенной московским купечеством. В его записке Временному правительству подчеркивалось, что создание Главного экономического комитета с такими обширными административными полномочиями приведет к полному подчинению этим органом всех министерств, которые по сути превратятся в его департаменты[1202].

Различие интересов питерского и московского буржуазного кланов проявилось и в отношении к государственным займам. Вообще при царизме правительство не раз практиковало займы, причем их движущей силой выступали столичные банки – они были главными подписчиками, помещавшими свои средства в государственные бумаги. Москва не столь активно участвовала в подписных кампаниях, занимая выжидательную позицию и надеясь на предоставление скидок[1203]. Весной 1916 года министр финансов П.Л. Барк даже пригласил представителей московской прессы: он призывал их популяризировать военные займы и сетовал на отсутствие живого энтузиазма в таком важном государственном деле. В пример москвичам Барк ставил патриотический настрой петроградских банков[1204]. Но после февральско-мартовского переворота настроение московской буржуазии резко меняется: уже в начале марта 1917 года Временное правительство объявляет о так называемом «займе свободы», разработанном на новых основаниях. Заем объявлялся долгосрочным (примерно на сорок-пятьдесят лет), объем его составлял 3 миллиарда рублей – эту сумму поровну принимали на себя Государственный банк и коммерческие банки страны. Последние – по причине особого значения займа и общего патриотического подъема – сочли возможным отказаться от обычной комиссионной наценки и предлагали публике облигации по тому же курсу, по которому приобретали сами[1205]. Тон подписной кампании теперь задавала Москва, где действовал объединенный комитет по пропаганде «займа свободы»; он регулярно устраивал концерты и митинги с призывами покупать облигации. Так, например, 16 апреля 1917 года в торжественном заседании по содействию займу участвовали члены Временного правительства, посол США Фрэнсис, французский министр снабжения A. Тома, а также видные участники революционного движения B.И. Засулич и В.Л. Бурцев[1206]. Купеческая буржуазия была полна патриотического энтузиазма. Например, министр финансов М.И. Терещенко вложил в облигации 5 млн руб. из собственных средств[1207]. Московский биржевой комитет после визита министра торговли и промышленности А.И. Коновалова обязал торгово-промышленные предприятия, представленные на бирже, обратить 25% основных капиталов в «заем свободы»; прогнозировалось, что это даст от 500 млн до 1 млрд руб.[1208]

Подписка началась довольно бойко, почти в два раза превышая сборы по займам царского времени[1209]. Даже бывший император Николай II пожелал приобрести облигации на 100 тыс. руб.[1210] Однако экономические трудности нарастали, усиливая негативный настрой предпринимательских кругов по отношению к правительственным инициативам. На глазах таяли и надежды на блестящие результаты подписной кампании. К 1 июня общее число подписчиков достигало всего 500 тыс. человек – и это при 180-миллион-ном населении страны![1211] Не способствовала успеху займа и почти месячная заминка с его реализацией, что помешало использовать патриотический порыв первых недель после свержения царизма[1212]. Заметим, широкие народные массы изначально не проявляли интереса к займу. Хотя Петроградский совет принял решение о его поддержке, а в июне 1917 года даже подписался на 400 тыс. руб.[1213], на местах преобладало полное равнодушие к пропагандистским призывам. На многих предприятиях, как, например, на Большой Ярославской мануфактуре, агитаторов в пользу займа предупреждали о возможной агрессии по отношению к ним со стороны рабочих[1214]. Исключительно буржуазным делом считала заем свободы революционная демократия, и ее представители из 677 тыс. подписчиков составляли лишь около 3%[1215]. «Известия» указывали на странное обстоятельство:

«С одной стороны, господа капиталисты готовы отказаться от всех доходов, а с другой – они не желают занять государству денег из 6% годовых. И не служит ли это лучшим доказательством лицемерия всех заявлений капиталистов об их безвыходном и трагичном положении?»[1216]

Со своей стороны, питерская буржуазия, первой заговорившая о провале «займа свободы», также предлагала прекратить всю эту комедию и расстаться с надеждами на патриотические чувства населения. Она начала открыто высмеивать эту инициативу властей. Много ли осталось чудаков в обширной пустыне, недавно именовавшейся Российской империей, любящих свободу, понимающих ее значение, готовых ради нее понести жертвы? – вопрошало столичное «Новое время». И предлагало переименовать «заем свободы» в «заем спасения себялюбцев»[1217]. Путилов призывал для изъятия излишков бумажных денег делать ставку не на красивые лозунги, а на принудительные займы. По его расчетам, это без всяких уговоров позволило бы государству гарантированно собрать 5-6 млрд руб. наличными[1218]. Московское купечество, признав, что «заем свободы» не оправдал ожиданий, тоже сетовало на наличие избыточной денежной массы на руках бесчисленных спекулянтов, менее всего помышлявших о «тихом пристанище» для своих средств[1219]. В августе – октябре 1917 года подписка на заем, объявленный постоянным, практически прекратилась. Окончательным его фиаско можно считать более чем успешное размещение займа частных железных дорог в первой половине октября. Подписка на эти бумаги в объеме 750 млн руб. прошла буквально в несколько дней, в три раза превысив номинал. Как констатировала «Русская воля»:

«публике одинаково надоели и перманентная революция, и перманентный заем. Под такую свободу, которую устроили на нашей земле, денег много не соберешь»[1220].

В отличие от «займа свободы» финансово-промышленное акционирование после февральского переворота переживало небывалый взрыв активности. Министерство торговли и промышленности значительно больше, чем при старом режиме, занималось уставами учреждаемых акционерных обществ[1221]. В новых условиях и питерский, и московский кланы пытались нарастить потенциал, усилить свои позиции в экономике. Казалось, февральско-мартовская победа открывала для этого блестящие перспективы. Однако на самом деле положение нынешних победителей было гораздо слабее, чем прежнее положение имперского чиновничества. Вследствие общей политической неопределенности Временное правительство попало в зависимость от западных союзников, а точнее – от их финансовой поддержки: без нее существование нового строя было бы, мягко говоря, весьма затруднительным. Неизменной заботой новой власти стало внимание к иностранным экономическим интересам, а их в российской экономике было более чем достаточно: французскому, английскому, бельгийскому бизнесу принадлежали крупные активы в ключевых отраслях промышленности. Более того, европейский капитал владел значительными пакетами питерских банков: через них инвестиционные потоки шли в Россию. Понятно поэтому, что правительство, как бы ни благоволило оно московскому купечеству, не могло откровенно вытеснять столичный банковский клан с лидирующих позиций в экономике, поскольку при этом пострадали бы интересы союзников, чего, разумеется, никто допускать не хотел. Поэтому Временное правительство уделяло особое внимание горной промышленности юга, находившейся в иностранном акционерном владении.

Русские министры трепетно относились к недовольству администраций металлургических и угледобывающих предприятий региона, оперативно реагируя на их требования. Это демонстрирует следующий пример. До революции южные горнопромышленники торговались с царским правительством о повышении цен на уголь на 3-5 коп. за пуд. При новой власти они сразу запросили – и получили – 11-копеечную прибавку; в результате цены увеличились с 18 до 29 коп. за пуд, причем надбавка распространялась и на старые поставки с января 1917 года[1222]. «Известия Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов» писали по этому поводу, что Министерство торговли и промышленности подчиняется интересам южной индустрии, по сути попав к ней в плен[1223]. Или еще один характерный случай с Путиловским заводом. После наложения на завод секвестра в феврале 1916 года были расторгнуты четыре договора с французской фирмой «Шнейдер-Кредо». Это вызвало резкий протест французской стороны, заявившей о большой значимости данных договоров для местной металлургии и банков. Царское правительство пошло на возобновление контрактов, но не в полном объеме. А новая демократическая власть восстановила действие всех договоров, хотя они находились в явном противоречии с потребностями секвестированного завода[1224]. Выше уже упоминалось о просьбе английских акционеров ряда предприятий взять их активы под особый государственный контроль (просьбу передал министр труда Великобритании А. Гендерсон). Английские собственники ходатайствовали, чтобы русские власти приняли на себя решение вопросов о заработной плате, о защите имущественных прав и т. д. Временное правительство высказалось за удовлетворение их просьб, обеспечив этим конкретным предприятиям более или менее сносное существование. Таким образом, создавалась как бы привилегированная промышленность иностранного происхождения[1225].

Все это показывает, что победу купечества и его либеральных союзников нельзя назвать полной или хотя бы достаточной для реализации нужных им экономических сценариев. Политическая неопределенность и тесная зависимость от союзников из Антанты не позволяли Временному правительству допустить доминирование купеческой буржуазии в экономике страны. Это прекрасно осознавала петроградская финансовая группа: оправившись от февральско-мартовского шока, она продолжила экспансию в различные отрасли российской экономики, следуя путями, определившимися еще при царском режиме. Забегая вперед, скажем, что в течение 1917 года ей удалось серьезно продвинуть свои интересы, и лишь Октябрьская революция прервала уверенную поступь питерских капиталистов. Именно при Временном правительстве завершается начатая в годы предвоенного подъема экспансия столичных банков в индустрию Урала. Все наиболее крупные уральские промышленные округа окончательно переходят под контроль этих финансовых структур. Так, Нижнетагильский округ был фактически куплен Русским для внешней торговли банком, а перспективные платиновые прииски перешли к французской компании. Богатейший Верхне-Исетский округ при крупной задолженности Государственному банку оказался в руках Азовско-Донского банка[1226]. Та же участь постигла Невьяновский округ, попавший в полную финансовую зависимость от Сибирского торгового банка. Русско-Азиатский банк установил контроль над Алапаевским округом. А Сысертский округ управлялся из лондонской штаб-квартиры[1227]. Новые собственники предполагали перестроить производство по отраслевому принципу с широкой кооперацией между отдельными хозяйствами, расположенными в других регионах. Например, Петроградский международный банк, скупивший акции Белорецкого общества, планировал использовать заводы в кооперации с концерном «Коломна–Сормово», Азовско-Донской банк обдумывал проект слияния Верхне-Исетского и Сысертского округов, с выкупом последнего у англичан[1228].

Но самое интересное, что за 1917 год петроградские банки серьезно укрепились в горной индустрии юга России. Развернувшиеся там рабочие беспорядки вызывали у зарубежных собственников обоснованные опасения по поводу судьбы их активов. Адресованные к властям требования нормализовать ситуацию мало к чему приводили. Тогда европейские акционеры стали воздерживаться от финансовых вложений, выжидая, чем закончится воцарившаяся в южном регионе анархия. Вот этой ситуацией и решили воспользоваться петроградские банки. Они активно начали предоставлять ссуды предприятиям, оказавшимся в сложном положении из-за недостатка оборотных средств. Причем финансирование организовывалось посредством выпуска новых акций, которые приобретались самими банками. В результате влияние питерской элиты в горной промышленности юга стало быстро нарастать. Если до войны предприятия Донецкого бассейна, находившиеся в собственности у иностранцев, давали 3/4 добываемого угля, то в послефевральский период этот показатель стал неуклонно снижаться[1229].

Лидером питерской экономической экспансии выступал Русско-Азиатский банк, располагавший наиболее мощным финансовым потенциалом. В 1917 году денежные вклады банка в тринадцать раз превышали собственный капитал; одних только депозитов было привлечено на 805 млн руб.[1230] В годы Первой мировой войны Русско-Азиатский банк подвергся серьезной акционерной перестройке. На первые роли выдвинулись новые собственники в лице фирмы Стахеева – Ватолина, которых привлек к работе непосредственно глава банка Путилов. Эти представители купечества чувствовали себя в своей тарелке при работе на внутрироссийском рынке – в отличие от старых крупных акционеров, лучше знакомых с европейскими реалиями. В Первую мировую войну именно союз с Путиловым постепенно делает стахеевскую фирму серьезным экономическим игроком с интересами в самых различных отраслях экономики. А в 1917 году группа Стахеев – Батолин – Путилов превращается в ударную силу агрессивной банковской экспансии. Партнеры могущественного Путилова становятся крупными акционерами Русско-Азиатского банка. Однако этот процесс протекал весьма болезненно: другие акционеры были не в восторге от новых партнеров. Ближайшие многолетние соратники Путилова француз Верстрат и Н.А. Гордон выступили против операций, которые Батолин проводил через банк (например, под залог различных векселей получал крупные кредиты в десятки миллионов рублей). Дело доходило до ультиматумов: если этим коммерсантам будут с легкостью ссужаться средства, то в банке последуют отставки. Однако Путилов не только не отступил, но и решил распрощаться с давними коллегами, фактически вынудив их продать паи своим новым партнерам[1231]. Все эти события, будоражившие финансовый мир России, сопровождались пересудами о хитроумных комбинациях Путилова. Например, упорно циркулировали слухи о том, что контрольный пакет Русско-Азиатского банка продан некой парижской финансовой структуре, специально учрежденной для этого самим Путиловым. Если требуется совершить какую-либо сделку, ее оформляют от имени французских акционеров – на сцене появляется парижский банк, по существу не совершающий никаких других операций. То есть перед нами такая комбинация: парижский банк владеет контрольным пакетом акций Русско-Азиатского банка, а последний держит этот пакет у себя. Смысл всего этого – в страховке на случай неблагоприятного развития событий в России. По мысли Путилова, иностранному собственнику проще будет получить от российского правительства возмещение убытков[1232]. Но даже самые предусмотрительные банкиры не могли представить, с чем им придется столкнуться в очень недалеком будущем.

А пока группа Стахеева – Батолина – Путилова уверенно расширяла финансовый потенциал, в частности, сумела поставить под свой контроль крупный Соединенный банк, располагавшийся в Москве. Весь 1916 год вокруг него шла борьба с целью скупки значительного числа акций, позволявших влиять на ход дел[1233]. В мае следующего года трем агрессивным капиталистам удалось собрать контрольный пакет. 20 мая на общем собрании акционеров управляющий Соединенным банком граф В.С. Татищев складывает свои полномочия. Вместо него избирается руководитель московского отделения Русско-Азиатского банка А. де Сево. Заметим, что этот переход крупной финансовой структуры в другие руки прошел довольно мирно: Татищев остался председателем правлений в тех предприятиях, которые ранее контролировал[1234]. Совсем по-другому получилось с Волжско-Камским банком. Стахеев с Ватолиным начали скупать и его акции, но встретили сопротивление Кокоревых и Мухиных – семей, давно владевших контрольным пакетом банка и не желавших отдавать бразды правления. Позиционная борьба, не завершившаяся победой ни одной из сторон, тянулась вплоть до Октябрьской революции. Однако новые акционеры все-таки получили доступ к денежным ресурсам Волжско-Камского банка и смогли из этого извлечь для себя определенную пользу. Цель синдиката, выросшего вокруг Русско-Азиатского банка, состояла в том, чтобы объединить три эти крупные финансовые структуры под общим управлением. Если бы объединение удалось, то агрессивность, присущая организаторам этих сделок, превратила бы их в доминирующую силу на российском экономическом пространстве[1235]. Акции Соединенного и Волжско-Камского банков были заложены в Русско-Азиатском банке, который выдал под них повышенные ссуды; все эти средства направлялись на скупку различных предприятий. Наблюдатели того времени подсчитали: состояние самого Стахеева оценивалось в 8 млн руб., стоимость же приобретенных им акций достигает 100 млн руб. Московская пресса была убеждена: этот елабужский предприниматель ничего не делает самостоятельно, без поддержки могущественного Путилова – и предостерегала об опасности, нависшей над Россией[1236].

Но в Петрограде совсем иначе расценивали активную деятельность концерна. Об отмечавшей очередной день своего рождения фирме Стахеева и Ватолина писали:

«В ней рельефно намечается тонко задуманный, грандиозный план – создать в различных отраслях русской промышленности целый ряд предприятий, раскинув их по всей необъятной Руси и связав их общностью задач и целей. Эта колоссальная русская работа... пробуждает к жизни производительные силы страны. Какая широта творческой мысли, какой охват, сколько жизненной энергии, какая удивительная способность претворять идею в дело!»[1237]

Все эти качества три предпринимателя применили еще на одном направлении своей деятельности: в 1917 году они продолжили штурмовать цитадель купеческой экономики – российскую текстильную промышленность. Пресса апреля – августа пестрит сообщениями о покупке ими различных текстильных предприятий как в Центральной России, так и в Петрограде[1238] (десять мануфактур, мощностью 500 тыс. веретен, и 10 тыс. ткацких станков[1239]). Однако главное состояло в другом: летом 1917 года Путилову с партнерами удалось окончательно договориться с бухарским эмиром о совместном освоении земель ханства – ключевых в поставке хлопка для текстильной промышленности России. Этот проект вынашивался еще с царских времен, лоббировал его тогда министр внутренних дел А.Д. Протопопов. Теперь питерские финансисты увлекли эмира перспективой создания в Бухаре крупного банка на паритетных началах, пообещав выделить ему большие финансовые ресурсы[1240]. Надежда купеческой буржуазии центра России закрепиться на хлопковых территориях окончательно растаяла. Текстильная индустрия оказалась перед угрозой ценового диктата, устроенного столичными банкирами.

Следует обратить внимание и еще на один аспект послефевральской активности питерских финансистов: в апреле – мае 1917 года Русско-Азиатский и Петроградский международный банки получили крупные правительственные заказы под свои проекты в тяжелой индустрии. При этом ранее, в 1916 году, Государственная дума наотрез отказалась выделить двадцатимиллионный кредит АО «Кузнецкие каменноугольные копи» на строительство нового металлургического завода. Но после февраля, когда со сцены сошла царская бюрократия, безуспешно продвигавшая этот проект названных банков, он неожиданно получает поддержку – уже от новой власти. Теперь акционерному обществу делается заказ на поставку 75 млн пудов рельсов и 12 млн пудов скреплений в 1921-1930 годах. Для этих целей правительство предоставило беспроцентный кредит в размере 65% от стоимости заказа; расценки на поставку были установлены более низкие, чем на южнорусских заводах; окончательное уточнение цен (в зависимости от уровня инфляции) назначалось на 1918 год[1241]. Это решение вызвало неоднозначную реакцию в правительственных кругах. Председатель Совещания товарищей министров Д.Д. Гримм информировал премьера князя Г.Е. Львова о возникших разногласиях. В частности, Министерство финансов задавалось вопросом, насколько своевременны заказы, требующие крупных расходов казны и при этом не связанные с текущими военными потребностями[1242]. Товарищ министра юстиции А.С. Зарудный указывал, что подобные соглашения следует заключать лишь на конкурсной основе и после проведения тщательной экспертизы, отдавая предпочтение тем фирмам, которые выставили более низкие цены[1243]. Однако представители Министерства путей сообщения заявили, что имеющиеся производственные мощности не могут удовлетворить огромный спрос на рельсы, а также утверждали, что квалифицированная ведомственная экспертиза уже проведена[1244]. Временное правительство согласилось с этой аргументацией: у одного из сельских обществ Томской губернии изымалась в бессрочное пользование одна тысяча десятин под строительство завода для АО «Кузнецкие каменноугольные копи»[1245].

Интересно, что это решение не стало исключением. Правительство утвердило также договор с обществом «Коломенский машиностроительный завод», находившимся в собственности Петроградского международного банка. В 1915-1916 годах этот актив у банка пыталось отбить Особое совещание по обороне, теперь же коломенское предприятие получало государственный заказ по той же схеме, что и «Кузнецкие копи». Правление обязалось поставить одну тысячу паровозов и 15 тысяч крытых товарных вагонов; за это оно получало беспроцентный аванс в размере 13,5 млн руб. из расчета 65% стоимости заказа[1246]. Аналогичная сделка была заключена и с правлением Русского общества для изготовления снарядов и военных припасов (те же акционеры) – на поставки подвижного состава с предоставлением денежного аванса в 15 млн руб. и на тех же условиях, что и в предыдущих случаях[1247]. В результате почти 50 млн руб. выделялось в качестве аванса конкретным столичным банкам. С такой легкостью банкиры получали беспроцентные ссуды разве только при царском военном министре В.А. Сухомлинове, когда в мае 1915 года они вместе с ним начинали осваивать бюджетные средства. Оппозиционно настроенное Особое совещание по обороне с июля 1915 года перестало допускать подобные вольности, а уж после победы оппозиции фортуна, казалось бы, должна была окончательно отвернуться от питерских финансистов. И тем не менее им удавалось проталкивать нужные решения даже в такой неблагоприятной ситуации. Объяснение этого парадокса кроется в том, кто был заказчиком этих поставок: их лоббировало Министерство путей сообщения, возглавляемое знакомым нам Н.В. Некрасовым (об этом представителе оппозиции говорилось в предыдущей главе). Переместившись с поста главы железнодорожного ведомства на должность министра финансов, Некрасов делает ставку на сотрудничество с питерскими банкирами, которые и навели его на мысль осесть именно в финансовом ведомстве. Этот неожиданный союз, явственно проявившийся в июле – августе 1917 года, подспудно вызревал уже давно. Во всяком случае, деловые отношения Некрасова с питерской финансовой группой сложились не летом, а несколько раньше. Выгодные контракты, дарованные банкирам Министерством путей сообщения в апреле – мае, стали прелюдией к их тесному взаимодействию. Причем тогда решение еще принималось с трудом – об этом свидетельствует слишком большая пауза (с начала апреля по конец мая) между заседаниями совещания товарищей министров, одобрившими заключение договоров, и заседанием Временного правительства, на котором это решение было утверждено. Такие затяжки были совсем не характерны для практики того времени. Кроме того, окончательно постановление о заказах и авансах банкам было принято 21 мая, то есть сразу после того, как правительство покинул Коновалов – один из лидеров московского купечества и давний противник питерцев.

Не менее интересные процессы происходили и в деловом мире Москвы. Под руководством Н.А. Второва продолжал стремительно наращивать свой потенциал Московский промышленный банк. В 1917 году его текущие счета и вклады превысили в общей сложности 240 млн руб.[1248] Конечно, до показателей ведущих питерских финансовых структур Моспромбанку было еще далеко, но динамика развития позволяет утверждать, что в ближайшем будущем он мог бы встать с ними вровень. Осенью 1917 года Второв был близок к получению контроля над Донецко-Юрьевским обществом, чего настойчиво добивался на протяжении двух предшествующих лет[1249]. В то же время он активно проводил операции по объединению в синдикаты однородных предприятий. Иными словами, Московский промышленный банк уверенно шел проторенными финансовыми путями, составляя конкуренцию сильным столичным игрокам. А вот стратегия Московского банка, являвшегося вотчиной группы Рябушинских, на первый взгляд вызывает большое удивление. В 1916 году этот банк участвовал во многих крупных проектах, стремясь завладеть крупными промышленными активами. Здесь и борьба за Коломенско-Сормовские и Выксунские заводы, и участие в консорциуме по проведению Московско-Донецкой железнодорожной магистрали, и проч. По логике вещей, в новых государственных условиях эта московская группа могла бы наконец серьезно усилить свои позиции. Однако, как отмечают исследователи:

«после февральской революции активность Рябушинских и их Московского банка заметно ослабла. Они не прилагали заметных усилий к тому, чтобы реализовывать свои начинания... Мы не имеем никаких сведений о попытках приобретения Рябушинскими в этот период контрольных пакетов акций коммерческих банков и промышленных предприятий»[1250].

(В советское время их пассивность объяснялась вполне традиционно – предчувствием пролетарской революции. Правда, непонятно, почему у других капиталистов продолжалась акционерная горячка – едва ли только потому, что они не были столь проницательны.) Причем Рябушинские не только не затевали никаких новых дел, но и фактически забросили уже начатые проекты. Это относится даже к широко разрекламированному строительству автомобильного завода в Москве. В конце 1916 года фирма получила из казны 10 млн руб. аванса с обязательством поставки первых 150 автомобилей[1251]; Рябушинские очень гордились ролью устроителей новой отрасли отечественного машиностроения, но забросили и это дело. В результате Особое совещание по обороне в середине июля 1917 года рассматривало вопрос о дополнительных авансах на строительство автомобильного завода. Причем запланированный на предыдущий год объем работ не был выполнен, и речь шла уже не о запуске серьезного производственного объекта, а о переквалификации его в обычные ремонтные мастерские широкого профиля[1252]. При этом политическая деятельность П.П. Рябушинского весь 1917 год вплоть до начала сентября, когда он выехал на лечение, была как никогда интенсивной.

Чтобы понять довольно странное деловое поведение Рябушинских в послефевральский период, следует вспомнить об их настойчивых попытках 1916 года закрепиться в каком-нибудь из крупных питерских банков. Траектория их движения была такова: Русский торгово-промышленный банк, Волжско-Камский банк и Русский банк для внешней торговли. Лишь в первом из них дело продвинулось довольно далеко: группе Рябушинских удалось аккумулировать значительный пакет акций, проведя в руководящие органы своих представителей. Но их стремление стать полноценным владельцем банка, вершащим в нем свою политику, натолкнулось на нежелание Министерства финансов отдавать москвичам крупный финансовый актив. Рябушинские были вынуждены отступить, но не оставили замыслов по вторжению в столичную финансовую элиту. Они продумали стратегию, направленную на раскол петроградской банковской группы. Ранее борьба с этим мощным противником традиционно имела форму соперничества за обладание торгово-производственными активами в различных отраслях экономики. И успех чаще сопутствовал питерцам, располагавшим большими денежными и административными ресурсами. Напора московского капитала, хотя и усилившегося в годы Первой мировой войны, не хватало для того, чтобы оттеснить столичных финансистов с лидирующих позиций. В этой ситуации напрашивалось иное решение: не тратя силы и средства на борьбу за принадлежащие банкам многочисленные активы, войти непосредственно в капитал банков и заполучить их контрольные пакеты. В случае успеха обширные промышленные империи, собранные питерскими финансовыми структурами, могли бы оказаться в распоряжении новых удачливых акционеров.

Вот этот-то элегантный сценарий и выбрали Рябушинские. Он требовал предельной концентрации финансовых ресурсов и не допускал преследования каких-либо иных коммерческих целей – что и объясняет резкий спад их текущей деловой активности. Однако реализовывать этот сценарий собственными руками было неразумно: питерские финансисты сразу оказали бы резкое сопротивление своими давним врагам из Москвы. Внимание Рябушинских привлекает фигура Карла Ярошинского, чья коммерческая репутация никак не ассоциировалась с их группой. Этот амбициозный киевский предприниматель внезапно взошел на деловой Олимп в 1916-1917 годах. Он всегда мечтал стать сахарным дельцом и потому приобретал небольшие пакеты акций в рафинадных обществах, расположенных на Украине[1253]. Здесь он контактировал с одним из крупных сахарозаводчиков региона М. И. Терещенко, получившим большие предприятия по наследству. Однако накануне и особенно в первые годы войны питерские банки начали бурную экспансию в сахарную промышленность. Старым собственникам, которые не выдерживали их натиска, приходилось расставаться с активами. Не миновала эта участь и молодого Терещенко, уступившего свои заводы тем, кто работал в интересах банкиров[1254]; особенно же пострадали средние и мелкие владельцы[1255]. В результате таких изменений в отрасли появилось немало недовольных; среди них был и Терещенко, который из приверженца либеральных идей превратился в деятельного оппозиционера и занял пост заместителя председателя ЦВПК, а также главы Киевского военно-промышленного комитета.

Терещенко, находившийся в самой гуще борьбы с царским режимом, покровительствовал Ярошинскому, грезившему расширением сахарного бизнеса, но не имевшему соответствующих возможностей. Причем это покровительство не было эпизодическим и продолжилось и при Временном правительстве: есть свидетельства, что Терещенко даже устраивал своему земляку аудиенции у премьера Керенского[1256]. С 1916 года Ярошинский приступил к скупке паев некоторых рафинадных заводов, для чего специально приобрел Киевский коммерческий частный банк, основанный еще в 1868 году. До Первой мировой войны эта структура принадлежала столичному Азовско-Донскому банку, но Ярошинский внезапно предложил за нее очень хорошую цену, и столичные банкиры решили не упускать возможность заработать, после чего вновь приступили к созданию отделения Азовско-Донского банка в том же Киеве, который и не думали покидать. Никто не знал, откуда в распоряжении молодого предпринимателя оказалась необходимая для такой операции сумма. Заметим, что предположения о том, что в своей кипучей деятельности Ярошинский выступал как подставное лицо, высказывались исследователями уже давно[1257]. К примеру, его удачный коммерческий старт объясняли связями при дворе: родной брат Ярошинского Франц был произведен в камер-юнкеры[1258]. В доказательство приводилась записка Г. Распутина к министру финансов П.Л. Барку: помочь активному бизнесмену в каком-то коммерческом вопросе[1259]. Однако эта версия более чем сомнительна: трудно найти представителя высшей российской бюрократии, которому бы Распутин не адресовал поток всевозможных просьб; на них уже мало кто обращал внимание[1260]. Существует также версия о тесной связи Ярошинского с Русско-Азиатским банком. Но в этом случае получается, что мощный финансовый концерн сам создал себе проблемы, которые ему в скором времени пришлось разрешать (о чем речь впереди). Гораздо интереснее в этом отношении связи Ярошинского с купеческими банковскими структурами – немалые средства он сумел почерпнуть именно там. К примеру, известен его договор 1915 года с Московским купеческим банком на получение кредита в 8,5 млн руб., причем с обязательством не кредитоваться нигде без согласия данного банка. Судя по всему, потребности Ярошинского стремительно росли, и вскоре он поставил вопрос о выделении ему еще 14 млн руб. Так как решение о новом займе затягивалось, Ярошинского освободили от предыдущего обязательства[1261], и он получил кредит под товары в размере 13,5 млн руб. – теперь уже в Волжско-Камском банке[1262]. В коренных петроградских банках ему шли навстречу менее охотно; известный шведский банкир У. Ашбер вспоминал, что при упоминании Ярошинского столичные финансисты «только с презрением пожимали плечами, но в скором времени [сами] попали в угрожающее положение»[1263].

Тем не менее активный киевский бизнесмен делает в столице первый по-настоящему крупный шаг: он нацеливается на контрольный пакет Русского торгово-промышленного банка и уже в мае 1916 года получает статус одного из его акционеров[1264]. К осени усилия Ярошинского заметно возрастают, и он проводит успешные переговоры с Министерством финансов о приобретении находившегося у него в залоге пакета акций англичанина Ч. Криспа. Точнее, переговорами с ведомством занимался по доверенности Ярошинского банкир Г. Лесин, широко известный в финансовых кругах Петрограда. Несомненно, это сыграло положительную роль: то, чего не смогли в свое время сделать Рябушинские, осуществил крупный столичный делец. Он же провернул дело с А.В. Коншиным, владевшим значительным пакетом акций. В результате крупный Русский торгово-промышленный банк оказался в руках Ярошинского[1265]. Интересно, что в Петрограде тогда не совсем понимали, с какой целью затеяна вся эта довольно хлопотная эпопея. Если интерес Лесина, работавшего за приличные комиссионные, был очевиден, то поступок Ярошинского расценивали как игру азартного или психически больного человека, страдающего манией величия[1266]. Однако после того как Ярошинский получил контроль над банком, туда в виде вкладов стали поступать денежные средства, причем в таких объемах, которые удивили многих[1267]. В столичных биржевых кругах начали циркулировать различные слухи. В частности, говорили о заинтересованности московского дельца Н.А. Второва, якобы стремившегося объединить Русский торгово-промышленный банк со своим Московским промышленным (этот слух оказался вымыслом)[1268]. Министр внутренних дел А.Д. Протопопов – лоббист петроградских банков – счел нужным запросить информацию о Ярошинском. Киевское губернское жандармское управление сообщало, что последний действительно орудует большими капиталами, но соответствует ли его имущественное положение суммам, которыми он оперирует, «установить не представляется возможным»[1269]. (Это очень напоминало ситуацию со Стахеевым, когда тот, не обладая большими собственными капиталами, с легкостью приобрел акций на сумму около 100 млн руб.) Проливает же свет на всю историю один любопытный документ, а именно письмо Н.С. Брасовой к своему супругу великому князю Михаилу Александровичу – младшему брату Николая II. Как известно, Брасова была самым тесным образом связана с московской купеческой группой: ее отец и его ближайшие родственники работали в качестве юристов на клан Рябушинских. В одном из писем к супругу Брасова рассказывала, как ее дядя рекламировал финансиста Ярошинского, всячески расписывая его таланты. В свою очередь и она сама убеждала мужа вступить в дело, затеваемое этим уникумом. По ее словам, главная его цель – создать противовес Д.В. Рубинштейну и ему подобным банкирам, то есть питерцам. Как она поясняла, Ярошинский желал бы придать усилиям в этом направлении надлежащую окраску, а потому «ищет лицо русское и с большим положением, находя, что великий князь как нельзя более соответствует этим требованиям»[1270]. Несложно догадаться, кто был истинным организатором данной затеи. Если бы, используя Ярошинского, удалось создать противовес столичным банкам, украсив его участием младшего брата Николая II, который как раз из-за своей супруги находился в натянутых отношениях с императорской четой и двором, это создало бы ситуацию с поистине скандальным оттенком. Лишь пассивность Михаила Александровича помешала осуществиться этой заманчивой комбинации.

Получив такую удобную площадку, как Русский торгово-промышленный банк, Ярошинский приступает к реализации главной части задуманного плана – к расколу столичной банковской группы. Как мы уже упоминали, в историографии господствует мнение, что за спиной киевского дельца стоял все тот же Е Лесин, а за ним – Русско-Азиатский банк. Однако факты этого не подтверждают. Во-первых, как только Лесин помог Ярошинскому заполучить Русский торгово-промышленный банк, у него испортились отношения с питерским банковским сообществом, он ликвидировал свои дела и покинул Россию в конце лета 1917 года[1271]. Во-вторых, если бы заказчиком захвата Русского торгово-промышленного банка выступал Русско-Азиатский банк, это нарушило бы все взаимосвязи в столичном банковском мире, поставив под вопрос само существование питерской финансовой группы: ведь, как стало ясно в дальнейшем, целью кампании, начатой этим захватом, являлись Русский банк для внешней торговли и Петроградский международный банк. И направление удара было выбрано не случайно: оно имело идейную подоплеку, а именно намерение ликвидировать немецкое засилье в российской экономике. Напомним, что вдохновительницей этой борьбы выступала как раз купеческая буржуазия, сделавшая ее с начала войны своим знаменем. Из ведущих петроградских банков два названных выше были особенно тесно связаны с немецким капиталом. Русский для внешней торговли банк, основанный при самом деятельном участии Deutsche Bank, всегда считался форпостом германских сил, распространяющим немецкое влияние по всей стране. Возглавляли этот питерский банк выходцы из высшей бюрократии: член Государственного совета В.И. Тимирязев и бывший высокопоставленный чиновник Министерства финансов Л.Ф. Давыдов. Однако из пятнадцати членов совета банка только шестеро находились в России, а остальные проживали в Германии[1272]. Аналогичная ситуация наблюдалась и в Петроградском международном банке. Его называли проводником немецких интересов, а руководство банка подвергали нещадной критике за якобы осуществлявшееся им расхищение богатств России; особое внимание обращалось на то, что членом правления банка состоял бывший директор департамента полиции А.А. Лопухин[1273]. Иными словами, в условиях войны с Германией эти финансовые активы представляли собой весьма перспективные объекты для рейдерской атаки. И Ярошинский в начале весны 1917 года начинает активно заниматься ими. В апреле Русский торгово-промышленный банк создает «для поддержки полезных России предприятий и для взаимной помощи в случае уменьшения оборотных средств» два консорциума с целью покупки и последующей продажи 40 тыс. акций Русского для внешней торговли банка и 40 тыс. акций Петроградского международного банка[1274]. Как и в случае с приобретением Русского торгово-промышленного банка, основными операторами по скупке выступили известные питерские и киевские дельцы; официальная доля Ярошинского, вдохновителя всего начинания, составляла в этих консорциумах около трети[1275].

Уже в июле 1917 года подводились первые итоги. Русский для внешней торговли банк находился на грани капитуляции перед Ярошинским; сопротивление оказывал лишь швейцарский подданный И. Кестлин – ключевое лицо в правлении. Упорного иностранца обвиняли в симпатиях к немцам, но никак не могли отправить восвояси. (Интересно, что в то же время начали ходить слухи о скором переводе правления банка из Петрограда в Москву, где будто бы подыскивалось соответствующее его статусу здание[1276].) С Петроградским международным банком дело обстояло сложнее. Его правление во главе с Вышнеградским до войны уверенно держалось за счет пакетов, принадлежащих германским банкам. С начала войны общие собрания акционеров стали случайными, что вполне устраивало руководящие органы. Но когда началась массированная скупка акций, положение изменилось.

Ярошинский был близок к тому, чтобы заполучить контрольный пакет банка и реорганизовать правление, удалив из него Вышнеградского и его сторонников. Это предполагалось осуществить на чрезвычайном общем собрании акционеров. Правление отбивалось всеми силами, пытаясь перекупить свои же акции там, где это представлялось возможным[1277]. Параллельно оно пыталось найти компромисс, предлагая Ярошинскому отказаться от попыток сместить руководство и обещая взамен широкое финансирование его предприятий[1278]. Однако Ярошинский не польстился на это предложение (что, кстати, свидетельствует о его истинных намерениях). На заседании правления Русского торгово-промышленного банка под председательством Ярошинского было решено: по причине того, что:

«количество купленных акций еще не образует действительно контрольного пакета... признать целесообразность усиления консорциального пакета акций Петроградского международного банка до размера действительно контрольного»[1279].

Обострившийся конфликт разрешился лишь благодаря активному вмешательству Русско-Азиатского банка. Его ключевые акционеры выступили на стороне Вышнеградского и его правления. В трудную минуту они не оставили своих давних партнеров: Батолин перекупил часть акций, не дав Ярошинскому собрать искомое большинство[1280]. Конечно, это был не просто дружественный акт: летом 1917 года речь фактически шла о развале мощной питерской банковской группы с ее устоявшимися многолетними связями. В случае перехода Петроградского международного банка в недружественные руки положение остальных становилось крайне уязвимым.

Но этому сценарию не суждено было осуществиться: после корниловских событий дела Ярошинского резко пошли на спад. Ощущая серьезный денежный дефицит, он обратился к Временному правительству за финансовой помощью. Но теперь купеческий состав кабинета не только отказывает ему, но и поднимает вопрос о злоупотреблениях в Русском торгово-промышленном банке. В результате от значительного числа акций Русского для внешней торговли банка и Петроградского международного банка Ярошинскому пришлось отказаться[1281]. Проект по развалу столичной банковской группы после корниловской эпопеи явно не имел уже перспектив.

Пока москвичи пытались провернуть все эти операции, питерцы не оставались пассивными наблюдателями. Летом 1917 года они повели крупную политическую игру, успех в которой должен был обеспечить им возврат лидирующих позиций. Об этом и пойдет речь далее.

<< | >>
Источник: Пыжиков А. В.. Питер – Москва. Схватка за Россию. 2014

Еще по теме Глава 6. НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ТРИУМФ МОСКОВСКОГО КУПЕЧЕСТВА: ЭКОНОМИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ:

  1. Правовой и экономический аспекты кредитного договора банка с клиентом
  2. Необходимость создания тарификационных систем. Экономический (технический) аспект тарификации
  3. Приостановление эмиссии и признание выпуска ценных бумаг несостоявшимся
  4. Экономические последствия вступления стран в торгово-экономические союзы
  5. Триумф краткосрочности
  6. Тони Салиба - «Oднолотовые» триумфы
  7. Триумф торгашей над разумными управляющими
  8. Социально-экономическая сущность и структура занятости. Занятость как экономическая категория
  9. Московская «Аннушка».
  10. Московская практика
  11. Московская Межбанковская Валютная Биржа (ММВБ)
  12. Структура и организация Московской Межбанковской Валютной Биржи
  13. Предмет исследования: этический аспект
  14. Логистический аспект операций