<<
>>

7. Гражданская война 1670-х — начала 1680-х годов

Название данной главы удивит читателя. В обозначенный период, исходя из традиционного исторического контекста, никаких гражданских войн не происходило, да и каких-либо причин для этого не существовало.

Разумеется, навязанную сверху церковную реформу романовская научная школа в качестве причины разгоревшихся конфликтов рассматривать не могла. О религиозном расколе вообще старались упоминать как можно реже. Достаточно почитать В. О. Ключевского или С. М. Соловьёва, чтобы увидеть, насколько мизерно то внимание, которое уделяли ему маститые профессора. В их глазах сопротивление благим церковным преобразованиям — удел незначительного числа невежественных фанатиков, обитавших в маргинальных нишах. В советский период проблематика религиозного раскола второй половины ХѴІІ века также не приветствовалась, прозябая на периферии исследовательского поля в силу общей марксисткой зашоренности.

Сегодня, конечно, ситуация изменилась, и трагическая страница нашей истории вызывает гораздо больший интерес.

Его поддерживает круг учёных и энтузиастов, популяризирующих исторические, этнографические и краеведческие аспекты. Учитывая сделанное ими, на повестку дня выдвигается новое прочтение церковной реформы и прежде всего та глубокая враждебность, с которой она была встречена в различных слоях общества. Масштабы народного недовольства, смятение низшего духовенства, брожение в верхах — все эти потрясения, объединённые знамёнами старой веры, будет справедливым определить не иначе как гражданская война. Именно это понятие, на наш взгляд, лучше всего применимо к череде бурных событий, вызванных Большим собором 1666–1667 годов.

К этому времени серьёзный очаг сопротивления уже тлел на севере, где располагался знаменитый Соловецкий монастырь. Это — крупный духовно-культурный центр России, покровительство которому оказывали государи начиная с Василия III.

В обители собрано богатейшее книжное собрание, со всех уголков страны туда устремлялись паломники. Прекрасно укреплённые Соловки имели также и военное значение, являясь оборонительным форпостом региона. В признанном духовном центре — хранителе благочестия — критически отнеслись к церковным новшествам, заявленным собором 1654 года. Неприятие усилил тот факт, что их инициатором выступил Никон. Его здесь очень хорошо знали, поскольку до избрания патриархом тот с 1649 года возглавлял Новгородскую епархию, в ведении коей находился монастырь. Никон сразу предпринял атаку, пытаясь урезать давние привилегии Соловков. Принадлежность к кругу, заправлявшему на тот момент церковной жизнью, позволила ему получить право суда в обители, ранее неподсудной Новгородскому митрополиту. Кроме того, из монастырской библиотеки изъяли некоторые книги и ценности, что породило резкое недовольство.

Репутация Никона среди многочисленной братии, мягко говоря, оставляла желать лучшего, а потому неприятие преобразований, провозглашённых под его эгидой, легло на хорошо подготовленную почву. Было решено проигнорировать московские указания, ничего не изменяя в богослужебной практике. Кроме того, монастырь вскоре посетил Иван Неронов, превратившийся в одного из главных оппонентов церковной реформы: ему устроили торжественную встречу, что не осталось незамеченным в столице. Первые новопечатные книги (служебники, скрижали и другие) доставили на Соловки лишь к 1657 году, но там наотрез отказались их использовать. Последовавшее вскоре удаление Никона восприняли как хороший знак, тем более что власти решили действовать осмотрительно и не оказывать прямого давления на монастырь. Был выбран другой путь: в это время скончался прежний настоятель обители, и на его место утвердили избранного братией архимандрита Варфоломея. Перед ним и поставили задачу аккуратно, постепенно перейти на исправленные книги. Варфоломей взялся это реализовывать, чем быстро нажил немало врагов; тем не менее он сумел сколотить небольшую так называемую промосковскую партию, изъявлявшую готовность развернуться в сторону новых обрядов.

Время до Большого собора 1666–1667 годов протекло в позиционной борьбе между враждовавшими группами.

Подчеркнём: противники реформы в монастыре питали надежды, что предстоящий собор может отменить ненавистные никоновские новины. Отправившегося туда настоятеля снабдили соответствующей челобитной, где обстоятельно изложили все доводы в пользу старой практики. Причём Варфоломей, отправляясь в путь, «забыл» взять послание, и его нагнали с ним уже у Вологды. Однако тот, проявляя осторожность, не торопился оглашать петицию в Москве. И как выяснилось, не напрасно: собор планировал устроить судилище старообрядчеству с целым букетом обвинений и проклятий. Вовремя сориентировавшись, Варфоломей предъявил челобитную уже как улику против оппозиции в Соловках. Но там тоже не дремали и доставили ещё одно заявление с целью дискредитировать перед центральными властями самого архимандрита. В Москве постановили разобраться в этой ссоре на месте и направили в монастырь специальную комиссию, которая уяснила, что сама собой ситуация не уляжется. Сводить всё только к личностной неприязни основных действующих лиц, как это делали ранее, было признано ошибкой. Смена настоятеля и удаление его противников ровным счётом ничего не давала: конфликт отражал глубинные противоречия в оценке самой реформы. К середине 1667 года все осознали, что открытого противостояния избежать не удастся.

Началом восстания стал отказ принять нового архимандрита Иосифа, присланного из Москвы. К его приезду монастырская братия на общем собрании приняла ещё одну челобитную на имя царя. В ней уже в крайне резкой форме говорилось о дьявольском происхождении новых книг, проводилась идея страдания за веру. Рим, Константинополь, Москва пали, а потому единственным местом, где обитает истинное благочестие, остаются Соловки. Монахи писали: «не присылай, государь, напрасно к нам учителей, а лучше, если изволишь книги менять, пришли на нас свой меч, чтобы переселиться нам на вечное житие». Примечательно, что челобитная взывала к авторитету не только соловецких чудотворцев Зосиме и Савватию, но и вспоминала Михаила Романова с Филаретом.

Правительство расценило послание как ультиматум и в ответ выслало войска, запретило подвоз продовольствия: началась блокада обители, произошли первые вооружённые столкновения.

Однако установить блокаду при благожелательном настрое крестьянства оказалось довольно трудно. Местные жители постоянно подвозили припасы, крестьян периодически вылавливали, но те ссылались на хозяйственные дела, связь же с мятежниками отрицали. Некоторые просто перебегали к ним, вливаясь в ряды обороняющихся, чьё количество достигало 700 человек. По деревням и селениям зачитывали указ, отписывающий вотчины монастыря царю, но крестьяне продолжали снабжать осаждённых. Огромный духовный авторитет старинной обители, складывавшийся столетия, уничтожить росчерком пера было невозможно. Сочувственно относилась к восставшим и часть царского войска, состоявшего на первых порах преимущественно из стрельцов — архангельских, холмогорских, кемских, вологодских — все они не отличались желанием воевать с монастырём.

Продолжавшаяся в течение нескольких лет осада не приносила ощутимых результатов. Соловецкий монастырь превращался в дестабилизирующий фактор для обширного северного региона. Оттуда потоком лилась пропаганда против церковных новшеств, раздавались призывы сжигать новые книги, ломать четырёхконечные кресты, кои называли латинским крыжем, уничтожать даже утварь с их изображением. Вместо царя и патриарха начали молиться за здравие православных архиепископов, то есть за тех, кто не принял реформу. Осаждённые также впервые ввели не только религиозные, но и бытовые разграничения между «верными» и «неверными», вплоть до выделения последним особой посуды. Требовали перекрещивать греков и киевлян, а находившихся в монастыре ссыльных украинцев изолировали от остальных.

Разочарование итогами Большого собора дало толчок к формированию беспоповской идеологии, превратившейся затем в ведущий народный религиозный тренд. Её начала были разработаны одним из книжников Соловков Герасимом Фирсовым. В своём «Трактате о двуперстии» он заключил: если духовные наставники погрешат против веры и будут прельщать ересями, то это не пастыри, а лжеучителя, противопоставляющие себя христианским идеалам благолепия.

Вину за смущение церкви Фирсов полностью возлагал на верховных иерархов, а также на тех священников, которые не проявили решимости в отторжении зла. Как установили специалисты, беспоповская практика постепенно утверждается в монастыре: чтение текстов перешло от священников к верующим, последовали изменения в исповеди, в погребальном обряде и т. д.

Несложно понять, что всё происходящее вызывало у властей не только раздражение, но и серьёзную тревогу. Соловецкий мятеж, учитывая поддержку населения, мог длиться долго. Поэтому ликвидация этого очага смуты превращается в неотложную задачу правительства. В сентябре 1673 года от командования осадой отстраняются воеводы Волохов, а затем Иевлев, чьи действия признаны неэффективными. На смену им приходит новое руководство в лице И. Мещеринова, хотя в действительности его фамилия была Мещерский. Этот персонаж был преисполнен решительности и жестокости по отношению к восставшим. Численность войска увеличивается в два раза за счёт стрельцов из других регионов.

Боевые действия разворачиваются теперь по всем правилам военного искусства. Мещерский приказывает спустить часть воды из озёр, расположенных у монастыря, чтобы обмелить колодцы. При обстреле применяет зажигательные ядра, возводит срубы на уровне стен для проведения атак, начинает рыть несколько подкопов под башни. Активизация осады приводит к брожению среди оборонявшихся, некоторые предлагают свернуть сопротивление, начинаются побеги. Массированный штурм в конце декабря 1673 года восставшие смогли выдержать, но после него боевой настрой заметно упал. Один из покинувших обитель монахов, попав в руки к царским войскам, указал, где в стене одной из башен есть плохо заделанная калитка.

В ночь на 22 января 1674 года пятьдесят стрельцов пробрались через неё внутрь и открыли ворота для основных сил. После непродолжительного сопротивления монастырь пал. Многие отмечали, что ворвавшиеся вели себя как на захваченной вражеской территории: казна, библиотека, ризница были разграблены.

Особенно отличился на ниве грабежа Мещерский, увёзший на лодках большую часть добра. Кстати, за это он подвергся тюремному заключению, а следствие тянулось несколько лет. Присматривать за разгромленной обителью Москва направила другого воеводу, В. А. Волконского, чья ненависть к раскольникам также не вызывала сомнений. Кроме того, соловецкий штурм не принёс ничего хорошего и Алексею Михайловичу: на следующий день после него царь серьёзно заболел и через неделю скончался. Позднее в старообрядческой среде бытовала легенда, что, почувствовав себя плохо, он «познал» своё преступление и посылал приказ отменить взятие. На самом же деле перед смертью, как сегодня хорошо известно, царь вспоминал не о погубленном им монастыре, а о «друге» Никоне, желая попросить у того прощения.

После этих событий Соловки быстро затухают, превратившись из видного духовного центра в самую заурядную обитель. Отстроенная на новый лад церковь явно не стремилась лишний раз напоминать о той трагической странице. Зато в народной памяти соловецкая оборона навсегда осталась символом мужества и стойкости в отстаивании своих взглядов. Как убеждала людская молва, защитники знаменитого монастыря обосновались в легендарном Беловодье, где должно утвердится истинное Царство Божие. Непосредственным преемником Соловков стала, как известно, Выговская беспоповская пустынь, основанная культовыми фигурами староверия братьями Денисовыми. Один из них, Семён, навсегда запечатлел народный подвиг в труде «История об отцах и страдальцах соловецких».

Более крупные волнения с точки зрения размаха и остроты произошли в 1670–1671 годах в Южном и Среднем Поволжье: они вошли в историю как крестьянская война под предводительством Степана Разина. Разгоревшиеся события даже привлекли пристальное внимание за границей. Одно из первых иностранных сочинений на данную тему, вышедшее по свежим следам в немецком Виттенберге, сообщало, насколько случившееся повергло в ужас не только Московское государство, но и всю Европу. В то же время историография редко увязывала тот факт, что эти потрясения следовали за осуждением старообрядчества на Большом соборе 1666–1667 годов. Анафема традиционной церкви всколыхнула страну с севера до юга, причём духовный протест трансформировался в отторжение новой элиты в целом.

Конечно, подобный взгляд не свойственен дореволюционному официозу, не склонному драматизировать церковную реформу. Вместо этого причины восстания выводились из общей неустроенности, большого количества беглых, недовольства некоторых слоёв укреплением государства и т. д. В литературе преобладало мнение, что вся обстановка середины ХѴІІ века располагала к появлению того, кто способен оседлать тлеющие в низах брожения. Почему им стал именно Разин? — на это давался вполне определённый ответ. Он обладал сильными личностными качествами и был одержим чувством мести за старшего брата, повешенного в 1665 году князем Ю. М. Долгоруким за самовольный уход из московского полка, воевавшего с поляками. Разин с другим братом Фролом поклялись «задать страху всем боярам и знатным людям». Вот, собственно, побудительные причины, породившие, по мнению историков, мятеж. Религиозный раскол если и занимал в этом комплексе какое-либо место, то только самое незначительное.

Обычно о религиозности Разина — казака во втором поколении — говорится крайне скупо. Известно о двух его богомольях, совершённых в Соловецкий монастырь в 1652 и 1661 годах: основатели обители Зосима и Савватий считались чудотворцами, исцелителями ран. Вместе с тем разинское православие сильно отличалось от греческих образцов, которые навязывало правительство. Как и у большинства населения той эпохи, его верования были густо пропитаны народными поверьями и обычаями, например, воздавать благодарность реке после водного пути. До нас дошли сведения о присутствии Разина при свадебных обрядах, когда венчавшиеся, приплясывая, обходили несколько раз вокруг дерева, после чего считались обвенчанными. Однако всё это нисколько не мешало ему с удовольствием принимать в дар иконы, правда изготовленные только в России. Конечно, с точки зрения церкви греческого покроя подобный симбиоз граничил с богохульством. Один из голландцев, наблюдавший восставших воочию, в своих записках вообще не признавал их за христиан.

До поры до времени Разин вёл образ жизни, ничем не отличавший его от остальной казацкой массы. Он собрал вокруг себя небольшую удалую толпу, с которой кружил по Волге и по Дону, не брезгуя грабежами. Позже молва приписывала Стеньке чародейские умения, когда тот ведовством останавливал плывущие суда, заговаривал оружие, а от его взгляда люди каменели. Своими «подвигами» Разин привлёк внимание властей: царицынский воевода А. Унковский посылал к нему двух духовных особ, чтобы обуздать атамана, «застращать воровское сердце». Однако тот отказался с ними встречаться, исчезнув восвояси. Вскоре объявился на реке Яик, его репутация в этих краях заметно выросла, а вместе с ней и личная самооценка. Так, Разин отказался принимать грамоту от астраханского воеводы И. Хилкова с требованием отпустить каких-то стрельцов, посчитав это ниже своего достоинства. Он счёл правильным, если к нему обратится сам государь — только в этом случае всё будет исполнено. В Астрахани это расценили как оскорбление и послали против атамана подполковника И. Ружицкого, перекрещённого поляка. Кстати, ещё большее раздражение данный эпизод вызвал в Москве, где решили заменить уронившего достоинство воеводу на другого — И. Прозоровского.

Предусмотрительный Разин не стал ввязываться в конфликт и в марте 1669 года покинул российские пределы: больше года о нём ничего не было слышно. Но время даром не терял, совершив набег на Персию, доставивший шаху немало хлопот. Казаки приобрели большую добычу: теперь Стенька располагал серьёзными средствами, с которыми прибыл обратно. Его авторитет поднимается на небывалую высоту, и царские власти решили Простить ему прежние прегрешения и дерзости, так как в душе приветствовали совершённый поход против персов. Разин клялся в верности к государю, одаривал всех богатыми подарками. Его направили на Дон, где разинцы повели себя не «по-государственному», начав принимать в свои ряды беглых крестьян. Напоминание о недопустимости подобного было проигнорировано: «Кто к нам придёт, тот волен».

Слухи о том, что вокруг авторитетного предводителя собираются толпы, быстро растекались. Весной 1670 года к нему примыкает крупный отряд Василия Уса, который уже в течение нескольких лет разорял помещичьи дворы у Воронежа и Тулы. Встревоженные власти выдавили его из этих мест на Дон, куда с ним потянулись и многие беглые. С пришельцами обращались йо-братски, делили добычу, те называли атамана батюшкой, верили в его ум, силу и удачу. Разин, раздавший практически всё Собранное в персидском походе, жил в обычной земляной избе. Как свидетельствуют очевидцы, по одежде, по отсутствию роскоши его нельзя было отличить от остальных, если бы не оказываемые ему всеобщие знаки уважения.

В небольшом городке Паншине состоялся казачий круг: его принято считать отправной точкой восстания. На нём Разин призвал идти «против государевых неприятелей, чтоб из Московского государства вывести изменников бояр и думных людей, а в городах воевод и приказных людей». Давно замечено, что его обличения не касались Алексея Михайловича, более того, анонсированная борьба подавалась исключительно как поддержка царю, которого предало окружение. В доказательство измены бояр и воевод приводилась кончина трёх членов царской семьи: царицы Марии Ильиничны в 1669 году и двух царевичей — Алексея Алексеевича и Симеона Алексеевича — в следующем.

Причём первого из них незадолго до смерти официально объявили наследником престола: в отсутствие царя в Москве указы подписывались одновременно двумя именами — самого Алексея и его старшего сына. Из всего этого делался недвусмысленный вывод: царскую семью сознательно «изводят», государь желает дать крестьянам и служивым людям свободу, а изменники этому препятствуют. Поэтому необходимо начать борьбу с ними и тем самым помочь царю. Вот такой идеологией изначально было окрашено восстание. Простые люди не могли даже допустить, что монарх не просто заодно с меняющейся элитой, а является прямым выразителем её интересов.

Когда Разин подошёл к Царицыну, его отряды, разделённые на сотни и десятки, насчитывали около пяти тысяч человек. Последовало заявление, что они пришли освободить всех от ярма боярского рабства. Как быстро выяснилось, в штурме нет никакой необходимости, поскольку население не собирается оказывать сопротивления восставшим. Воевода с группой чиновничества и офицеров оказались в абсолютном меньшинстве: их призывы защищаться никого не вдохновляли. Ворота были открыты, и разницы беспрепятственно вошли в город, их встречали как освободителей. В Царицыне они провели более месяца, перебили верхушку, ввели казачье устройство, вместо власти воеводы назначили городового атамана. Один из бежавших вниз по Волге, с характерной фамилией П. Дубенский, достиг Астрахани и рассказал о случившемся. Астраханская крепость являлась ключевым опорным пунктом юга России, и там не на шутку встревожились известиями. Против Разина поспешили снарядить несколько тысяч человек, коими командовали иностранные офицеры. Это войско вышло навстречу Разину, препятствуя его продвижению к Астрахани. Но битвы опять не получилось, так как стрельцы с развёрнутыми знамёнами и барабанным боем перешли на сторону восставших, между ними началось братние. И это несмотря на то, что астраханское начальство буквально накануне обходило весь стрелецкий строй и призывало хранить верность присяге.

Вести об успехах Разина будоражили Астрахань, где население также проявляло сочувствие к происходившему. Например, за речи в пользу восставших был арестован некий поп Василий. Здесь нужно заметить: многие из низшего духовенства демонстрировали расположенность к разницам, что наблюдалось уже в Царицыне, где священники встречали их с иконами. Это объясняется тем, что навязанная сверху церковная реформа ещё не укоренилась на местах и при ослаблении административного давления неприятие к ней сразу прорывалось. Поэтому попытки астраханского воеводы И. Прозоровского и местного митрополита увещевать жителей, проводить крестные ходы ни к чему не приводили. Начавшийся штурм города подошедшими отрядами Разина вновь запустил уже знакомый сценарий: вместо обороны стрельцы по заранее условленному сигналу кинулись избивать чиновничество, детей боярских, иностранных офицеров, остатки которых укрылись в соборе.

После штурма их в количестве семидесяти человек казнили, а воеводу Прозоровского и его родственников повесили за ноги, затем сбросив с одной из башен Кремля. В Астрахани освободили всех заключённых, провели конфискацию имущества должностных лиц, грабежи и разбои жёстко пресекались. Для городского управления создали Приказную палату, где располагалась канцелярия, функционировала таможня. Новую власть представляли войсковой старшина и собрания населения (кругов), что напоминало местное самоуправление. Весьма примечательны сведения о том, что многие руководители повстанцев избегали общения с митрополитом, как, например, Василий Ус. Зафиксированы и внешнеполитические контакты Разина. Так, он склонял персидского шаха к военному союзу, угрожая в противном случае более масштабным набегом. Крымский хан предлагал ему совместно атаковать Москву.

Судя по всему, жизнедеятельность разинцев отличалась обширностью. Однако до нас дошло немного письменной документации, поскольку она активно разыскивалась и уничтожалась царскими властями. Даже известие о якобы укрытом архиве Разина стало поводом тщательных поисков, продолжавшихся долгое время. Не удивительно, что свидетельства о восстании сохранились главным образом в материалах, составленных победившей стороной. Документов повстанческого лагеря на сегодняшний день выявлено всего семь, они хранятся в переписанном виде в делопроизводстве правительственных учреждений. Это касается и так называемых «прелестных грамот» или призывов подниматься на борьбу, рассылаемых не только на русском, но и на языках народов Поволжья, включая обращения к мусульманам «За нас Богу помолитесь». Такие письма находили во многих уездах и свозили в столицу для сожжения. Об их количестве говорит тот факт, что территория между Окой и Волгой от Рязани до Астрахани была охвачена народными волнениями.

В середине лета 1670 года Разин начал триумфальное шествие вверх по Волге. Один за другим капитулировали города. В Саратове при его приближении произошёл антиправительственный переворот, а местного воеводу посадили под арест. Жители во главе с игуменом Богородицкого монастыря торжественно встретили восставших хлебом-солью. Вся верхушка города, как и в Астрахани, была уничтожена. Затем пришёл черёд Самары, где всё повторилось снова. Интересно отметить, что надежд на царя Алексея у разинцев заметно поубавилось, они видели: тот вовсе не ищет их защиты, действуя с боярами заодно. Эти изменения отразились в целовании креста уже царевичу Алексею Алексеевичу, что при здравствующем государе выглядело вызывающе. Тем самым идеология борьбы против бояр заметно уточняется — за царевича и за Степана Разина.

Причём именно первые двое как бы узаконивали восстание. Говорили, что разинские отряды сопровождают два судна: на одном, выложенном изнутри красным бархатом, находился «умерший» царевич, а на другом, украшенном чёрным бархатом, — опальный патриарх. Разумеется, никакого Никона восставшие предъявить не могли, а вот что касается царевича, то при Разине действительно состоял подросток — сын кабардинского мурзы, подобранный в Астрахани; его крестили и обучали грамоте. Боевым кличем повстанцев было «Нечай», то есть символическое прозвище «царевича», означавшее «неожиданно появившийся».

В Москве уже осознали, что ситуация становится угрожающей, а потому объявили всеобщую мобилизацию столичного дворянства и боярства, дабы дать отпор наступающей «голытьбе». На новый год — 1 сентября 1670 года — собранное войско с помпой вышло из Москвы. Присутствовавший при этом иностранец описывал роскошь одежд, конского снаряжения этих «спасителей Отечества». Они устремились к Симбирску, который с начала сентября осадил Разин. Здесь развернулись уже по-настоящему острые вооружённые столкновения, воевода боярин И. Милославский держал оборону города. Отсюда открывался путь в центральные уезды страны, поэтому правительственные войска под командованием князя Ю. Барятинского спешили сюда на помощь.

Противостоять объединённым силам Разин уже не смог и отступил, потеряв много людей. Бои продолжались в Нижегородском уезде, но удача отвернулась от атамана. Несмотря на взятие Макарьевского Желтоводского монастыря, что удалось с помощью местных крестьян, крупное поражение последовало под Арзамасом. Там было казнено около одиннадцати тысяч разинцев. Примечательно, когда в Поволжье полыхала самая настоящая война, брат Разина Фрол по Дону направился к малороссийским землям в надежде перенести борьбу на Слободскую Украину. Однако это оказалось тщетным: полковник И. Дзинковский, служивший царю, соблазнился было на разинские посулы, но местное население поднять не смог.

Разина пленили на Дону, куда он ушёл набираться сил. Следствие вёл приближённый царя А. Матвеев, а вопросы составлял сам государь. Казнь через четвертование состоялась 6 июня 1671 года. Когда правительство официально оповещало всех, что с Разиным покончено, то первыми в списке проинформированных значилась украинская верхушка в лице гетмана Д. Многогрешного, архиепископа Л. Барановича, архимандрита И. Гизеля. Их успокаивали: курс на сближение с Украиной, а значит, и плоды церковной реформы вне опасности. Но после разгрома разинское движение своё напряжение передало в жизнь духовную, обнаружив необычайную живучесть и долговечность. Подтверждение тому — множество легенд, песен, которыми окружён образ атамана. Как передавала молва, тот не умер, а прячется внутри горы. Через сто лет, когда неправды и скорби народные умножатся, Разин вернётся и будет бушевать больше прежнего.

Последний очаг сопротивления — Астрахань — пал в январе 1672 года, но это не принесло успокоения. «Второе издание» разинского восстания последовало уже вскоре, о чём не принято говорить. Речь идёт о масштабных беспорядках, прокатившихся по Поволжью, Уралу и Сибири, от которых, по словам С. М. Соловьёва, «сильно отдавало разинским духом». Поводом к ним (и это особенно интересно) явилась первая Русско-турецкая война 1677–1681 годов. К этому времени Османская империя, прекрасно понимая, что дружественные отношения с Россией стали достоянием прошлого, решила серьёзно осложнить ей жизнь. Турки ринулись на украинские территории, везя с собой бывшего гетмана Юрия Хмельницкого, коего собирались использовать в качестве марионетки.

Ключевым сражением стала осада крепости Чигирина, прикрывавшей подходы к Киеву. Напор нападавших был настолько силён, что царские войска отказались от обороны крепости, покинув её в 1677 году. Историки до сего дня спорят: было ли это поражение или заранее спланированный тактический ход. Но вот что точно не было спланировано, так это волнения, разгоревшиеся в стране после известия о падении Чигирина. Огромная территория на востоке страны оказалась охвачена бунтом. Такая острая реакция застала власти врасплох, воеводы с мест писали об откровенных симпатиях людей, узнававших о турецких успехах. Волнения затронули разные народы: калмыков, татар, башкир, киргизов, ногайцев, коряков, чувашей, мордву. То есть беспорядки, прокатившиеся от Волги до Красноярска, коснулись как мусульман, так и буддистов, и язычников.

Возникала опасность смычки этих бунтов с действиями турецкой армии на юге. Не будет преувеличением утверждать, что в этом случае власть Романовых повисала бы на волоске. Отвести опасность удалось с помощью дипломатии, остановившей турок различными уступками и посулами. В результате те отказались от продвижения вглубь России и развернулись на запад. Вскоре — в начале 1680-х — османская армия объявилась в Австрии, где в течение полутора лет штурмовала Вену, повергнув в ужас всю Европу. Добавим: события на востоке России хотя и озадачивают современных учёных, но тем не менее продолжают оставаться как бы заслонёнными восстанием Разина. Эта страница требует самого серьёзного прояснения, и прежде всего необходимо установить, как отразились в них интересы многочисленных народов нашей страны.

Ситуация в центре страны, также не отличавшаяся умиротворением, известна гораздо лучше. После поражения разинцев получают широкое распространение самосожжения, когда люди предпочитали добровольную смерть наступлению никонианского мира. Случаи массовой гибели фиксируются в различных регионах страны в Нижегородском, Владимирском крае, на Севере, о чём циркулировали зловещие слухи. Не только в сельской местности, но и в городах присутствие приверженцев старой веры давало себя знать, расколу сочувствовали и посадские люди. После обнародования указов Никона о троеперстии и появления новых книг многие перестали посещать общественное церковное богослужение.

Последовал всплеск обычаев домашнего культа, купечество разного уровня начало держать или прибегать к услугам священников без архиерейских свидетельств, которые «на святую церковь приносят страшные хулы». Подобных домашних мольбищ, по свидетельству современников той поры, возникло очень много «в царствующем граде Москве и иных городах». Такая атмосфера чрезвычайно благоприятствовала созданию староверческих культов, независимых от епископата. Поддержанное непосредственно населением посадов, распространение раскола шло неудержимо. В воздухе витала идея борьбы между избранными чадами божьими и их преследователями, антихристовыми слугами. Было очевидно, что эти настроения рано или поздно выльются в открытый конфликт, о чём сообщали и иностранные резиденты в России.

Не только их беспокоило, что беспорядки перекинутся с окраин непосредственно в столицу. Как отмечалось в сочинениях тех лет, с наступлением 1682 года катализатором недовольства выступили стрельцы, расквартированные в Москве. Последние были недовольны поборами начальства, что отразила составленная в феврале челобитная на имя государя Фёдора Алексеевича. Тот, как водится, поручил расследовать жалобы, а престарелый глава Стрелецкого приказа Ю. М. Долгорукий всячески тормозил расспросы. Стрельцы негодовали, но всё-таки жили верой в «доброго царя». Однако 27 апреля 1682 года Фёдор скончался, и надежды на удовлетворение жалоб начали таять.

После смерти государя мгновенно вспыхнуло острое соперничество между семействами Нарышкиных и Милославских. Иван (Милославский), которому стукнуло пятнадцать лет, отличался слабым здоровьем и пониженными умственными способностями. Петру (Нарышкину) исполнилось только десять, но он смотрелся намного выигрышнее, и его провозгласили царём, что привело к резкому всплеску дворцовых интриг и ослаблению власти. На таком фоне незамедлительно обострились более глубинные противоречия, убранные властями с поверхности. Так, ещё не оставленные чаяния о реабилитации старой веры и старых обрядов вновь ворвались в общественную жизнь.

Спусковым крючком для возникновения массовых беспорядков стала новая челобитная стрельцов. Здесь уже более подробно и в красках описывались злоупотребления полковников и других командиров. Они обвинялись в использовании земли, выделенной стрельцам, в своих нуждах, в принуждении к хозяйственным работам, в поборах за предоставление отпуска и выходных и т. д. При составлении этой жалобы поднимаются и вопросы веры. Да и поведение челобитчиков резко изменилось: угрозы последовали не только в адрес непосредственного начальства, но и правительственных чиновников. Это объяснялось тем, что чаша весов в верхах склонялась в пользу Нарышкиных, чьим сторонником являлся ненавистный глава Стрелецкого приказа Ю. М. Долгорукий. Напомним: именно он казнил за своевольство брата Степана Разина, служившего под его началом в польской кампании, а также участвовал в карательных операциях при подавлении восстания 1670–1671 годов.

Тут же стало известно о возвращении к власти Артамона Матвеева, удалённого усилиями Милославских после смерти Алексея Михайловича. За Матвеевым также числились разинские счёты, поскольку тот возглавлял следствие над знаменитым атаманом. Таким образом, для активизировавшихся стрельцов эти видные фигуры нарышкинского клана были неприемлемы. Ещё более усугубил ситуацию приказ шести стрелецким полкам выдвинуться в Казань для усмирения местных татар, но стрельцы отказались подчиниться до удовлетворения жалоб. Царский двор впал в смятение, под стражу посадили несколько полковников, которых требовали выдать на расправу, что в данной ситуации больше напоминало спасение, а не наказание.

Поняв, как накаляется обстановка, сложившиеся обстоятельства попытались обратить в свою пользу проигравшие Милославские. Причём неожиданно на передовые роли выдвинулась женщина — царевна Софья, старшая сестра Ивана, что для Практики тех лет было весьма необычно. Она уже на похоронах Фёдора Алексеевича начала интриговать против врагов своего семейства. Нарышкиных обвинили в неуважении к усопшему государю, так как малолетний Пётр с матерью не достояли до конца заупокойную службу, сославшись на усталость. Привлекло внимание и возведение 23-летнего дяди Петра — Ивана Нарышкина — в чин боярина, минуя промежуточные ступени. Широкой огласке придали третирование этим царским родственником Ивана Милославского, едва избежавшего побоев. Прибывший в Москву после ссылки А. Матвеев — глава нарышкинской партии — сразу обозначил недоброжелательность к стрельцам, обещая их угомонить. Всё это было использовано Софьей для привлечения стрельцов на сторону своего семейства, и те заговорили, что царевича Ивана с точки зрения старшинства незаслуженно обошли. В ходе контактов со стрельцами Софья сближается с одним из полковников — князем И. А. Хованским.

Бунт начался 15 мая 1682 года, когда стрельцы вместе с толпой ворвались в Кремль, потребовав предъявить притеснённого Ивана. А. Матвеев решил успокоить страсти, выведя обоих царевичей к народу. Однако всё испортил глава Стрелецкого приказа Ю. М. Долгорукий, в жёсткой форме потребовавший всех покинуть Кремль. После чего разъярённые люди накинулись на сановников. На глазах юного Петра растерзали его родственников, бояр А. Матвеева, Г. Г. Ромодановского, Ю. М. Долгорукого с сыном, И. М. Языкова, нескольких высокопоставленных иностранцев и других. После этой кровавой бойни Пётр всю жизнь страдал нервными конвульсиями. Толпы в течение трёх дней рыскали по Кремлю, выискивая изменников. Патриарх Иоаким пытался их успокоить, но на него не обращали внимания.

Итог — провозглашение царями и Ивана, и Петра, а Софью — правительницей при них. Власть перешла к Милославским, старейший из них, И. М. Милославский, возглавил сразу ряд ключевых приказов (Пушкарский, Иноземный и другие), но продержался всего несколько дней, поскольку бенефициарами бунта стали также и Хованские. Отец получил Стрелецкий, а сын — Судный и Сыскной приказ. Таким образом, неожиданно образовалась партия, говоря современным языком, силовиков. Именно Хованские из-за какой-то ссоры настояли на отставке И. М. Милославского, и тот даже бежал из Москвы, прячась от них по подмосковным имениям. Для всех становилось ясным, что силовики превращаются в грозную силу.

Помимо перестановок в верхах, бунт буквально внёс в текущую политическую повестку вопрос о религиозном расколе. Как свидетельствовали документы, повсюду вспыхнула агитация за старую веру, все её противники и гонители умолкли, тех, кто подавал голос за никониан, подвергали избиению. Раздавались требования отказаться от религиозных новин, не ходить в эту «церковь». В такой обстановке под давлением снизу правительство и патриарх Иоаким были вынуждены согласиться с публичным состязанием о вере. Старообрядческие настроения выражали шесть начитанных раскольников, именуемых официозом «злой шестерицей». Во главе её стоял Никита Добрынин из Суздаля, прозванный никонианами Пустосвятом, а также раскольники из Подмосковья, Олонецкого края.

Власти всячески оттягивали публичный спор, открывали винные погреба, чтобы отвлечь часть народа. Патриарх Иоаким предложил вместо прений о вере устроить испытание иначе. Положить в раку святого митрополита Петра старые и новые книги, запечатав Успенский собор Кремля. Пусть святой чудотворец «явит» своё отношение к тем или иным текстам, оставив те, которые ему угодны, а кои противны — выбросит из раки. Но раскольники посчитали, что кто-то из никониан затаится внутри опечатанного собора и вышвырнет старые книги, а потому отказались от патриаршего предложения.

Староверы продолжали настаивать на проведении открытого диспута, причём обязательно до венчания царей, назначенного на воскресенье 25 июня 1682 года. Они стремились, чтобы цари-государи венчались в истинной, старой вере, а не в латино-римской. Миссию переговорщика от лица раскольников взял на себя И. А. Хованский, который даже публично начал креститься двуперстием. Однако это покровительство нельзя назвать удачным. Хованский разыгрывал староверческую карту, хорошо понимая, насколько это мощный фактор давления на верхи. Сам Хованский по происхождению — потомок литовских королей (Гедиминовичей), чем очень гордился. Кроме того, он вынашивал планы породниться с царским семейством через женитьбу своего сына на младшей сестре Софьи — Екатерине Алексеевне. Не пренебрегал новый глава Стрелецкого приказа и патриархом Иоакимом, посещая того для благословения. Не удивительно, что, взявшись пролоббировать диспут о вере, он фактически затягивал его проведение, чтобы венчание царей прошло, как и намечалось, по новому чину. В ответ возмущённые толпы ворвались в Крестовую палату, вступив с патриархом в дерзкие препирательства. Отделаться от прений не получалось, да и в планы Хованского окончательно «хоронить» нужную ему акцию не входило. Поэтому 5 июля 1682 года при его попустительстве народ пошёл в Кремль.

По воспоминаниям современников, обстановка на Соборной площади была такова, что патриарх с архиереями ожидали избиения. Не рискнув выйти к нахлынувшей толпе, они выставили какого-то священника с печатными тетрадями, которого едва не растерзали. Зазвучали речи раскольников, чередовавших доводы за старую веру с непотребными эпитетами по адресу никонианской церкви. Тогда патриарх Иоаким предложил перенести обсуждение в Грановитую палату, чтобы в нём смогло участвовать царское семейство. Староверческим лидерам идея дискутировать внутри здания была не по душе, но тот же Хованский уговорил их согласиться. Споры там разгорелись с новой силой, причём патриарх, по воспоминаниям очевидцев, выглядел не лучшим образом. Сначала он говорил, что простолюдинам не подобает влезать в церковные дела и судить архиереев. Затем, по сути, отмежевался от проведённой реформы: не им это задумывалось, а он, дескать, пришёл на готовое. Инициативу пришлось брать Софье, которая жёстко оппонировала раскольникам, обвиняла их в непочтении государям. В ответ было сказано, что ей нужно не «царство мутить», а удалиться в монастырь. На этой ноте прения свернулись.

Софья прекрасно поняла, что промедление смерти подобно и, собрав группу верных стрельцов, спустя несколько дней арестовала зачинщиков неприятного диспута, чему Хованский не препятствовал, как, впрочем, и казни Никиты Добрынина, объявленного политическим преступником. Чтобы как-то сгладить последствия, патриарх Иоаким со своей стороны «вовремя» узрел в патриаршей ризнице ковчег с мощами апостола Андрея Первозванного, привезённый и подаренный греками ещё царю Михаилу Фёдоровичу. Рука апостола была сложена троеперстным знамением, о чём оповестили всех, кого только можно, а мощи выставили на всеобщее обозрение.

Тем не менее напряжение не спадало, царское семейство жило в страхе, опасаясь очередного нашествия в Кремль. В этой обстановке двор в середине июля 1682 года покидает столицу, проживая в селе Коломенском, Саввином монастыре, а после направившись в Троице-Сергиеву лавру. Ход последних событий продемонстрировал, что необходимо избавиться от опеки Хованского, активно использовавшего раскольников в своих интересах. Упорно циркулировали слухи о готовности того занять престол, опираясь на стрельцов. Софья решила сыграть на опережение: под предлогом приезда сына украинского гетмана Самойловича Хованского вызвали ко двору и схватили, казнив вместе с тридцатью семью стрельцами 17 сентября 1682 года по пути в Троице-Сергиеву лавру. Только в ноябре, выждав ещё около двух месяцев, царское семейство решило вернуться в Москву.

По возвращении двора патриархом Иоакимом незамедлительно был устроен Церковный собор, резко ужесточивший гонения на старообрядчество. Были разработаны так называемые «12 статей», прозванные в народе драконовскими. Этими статьями устанавливались по сути своей инквизиционные меры: нераскаивающихся раскольников сжигать в срубах, ложно обратившихся, а затем вновь приставших к расколу казнить без испытаний, проповедников староверия — сжигать, не донёсших о раскольниках — бить кнутом и ссылать. После 1682 года мечты староверов о возможности «исправления» царей рассеялись окончательно. Период открытой борьбы с никонианским режимом завершается, а раскольничий фактор полностью уходит из политики, которая начинает определяться другими внутриэлитными раскладами, о чём и пойдёт речь дальше.

<< | >>
Источник: Александр Пыжиков. Славянский разлом. Украинско-польское иго в России. 2018

Еще по теме 7. Гражданская война 1670-х — начала 1680-х годов:

  1. Гражданская война
  2. Гражданская война
  3. Итоги налоговых реформ 80-х годов.
  4. Раскрытие годовой бухгалтерской отчетности акционерного общества
  5. Годовые покрытия
  6. Годовая бухгалтерская отчетность коммерческого банка
  7. Раскрытие годового отчета акционерного общества
  8. Страхование гражданской ответственности производителя товара. Понятие гражданской ответственности производителя товара
  9. Налоговые реформы 80-х годов.
  10. Не покупайте акций только потому, что вам нравится тональность годового отчета
  11. Страхование гражданской ответственности
  12. Взаимосвязь государственной гражданской и муниципальной службы