<<
>>

Евродолларовые рынки, банки и великое бегство

В полную силу Бреттон-Вудская система заработала в 1950-е годы; экономика США развивалась вполне успешно, и почти каждый американец получил возможность первые в жизни приобрести холодильник и телевизор.
А вот американская финансовая олигархия оказалась связанной по рукам и ногам регулирующими правилами, причем многие из них были введены сразу после Великой депрессии. Демократически избранные политики обуздали банкиров, и на Уолл-стрит, во имя спасения от жестких внутренних ограничений, начали срочно искать выход из трудного положения. Поиски пути привели американских банкиров в Лондон.

В какой-то момент, а именно в середине 1950-х годов, была отмечена новая вспышка активности, проявляемая лондонским Сити в офшорных делах. Сейчас уже никто не сможет сказать, когда точно началась эта странная инициатива, но служащие Банка Англии впервые заметили ее приблизительно в июне 1955 года. Они обратили внимание на какие-то нерегулярные операции, которые проводит Midland Bank (ныне он стал частью банка HSBC, энергично осуществляющего мировую экспансию)1.

Во времена практически безраздельного господства идей Кейнса, когда считалось, что освобождение финансов ввергнет национальные государства в самые непредсказуемые виды рабства, – в те времена валютные курсы преимущественно были фиксированными. Банкам не рекомендовалось торговать иностранными валютами, за исключением финансирования конкретных клиентских сделок; более того, им не разрешалось принимать вклады в иностранной валюте. В те дни в развитых странах на государственном уровне осуществлялся строгий контроль за тем, с какой скоростью капитал поступал в их национальную экономику и как быстро уходил за рубеж.

Лондонский Сити представляет собой воплощение истинно британского сообщества, где правят кумовство и семейственность

Надзорные органы Банка Англии обнаружили в действиях Middland Bank нарушения правил валютного обмена: он принимал не связанные с его коммерческими трансакциями вклады в долларах США.

Что еще важнее, банк предлагал проценты по долларовым вкладам, которые были существенно выше процентов, разрешенных американскими правилами. Сотрудник Банка Англии вызвал главного управляющего Middland Bank для беседы. Впоследствии он отметил, что управляющий «правильно отнесся к нашей встрече как к предупреждающему сигналу»2. Принятая в те времена процедура предписывала приглашать нарушителей в Банк Англии «на чай»; во время церемонии официальное лицо, нахмурив брови и насупившись, пристально смотрело на преступившего закон. К счастью для Middland Bank, в тот момент Британия отчаянно пыталась укрепить свои шаткие валютные резервы, и Банк Англии решил не наносить удар по этому новому направлению международного бизнеса: «Нам тогда следовало проявить мудрость и не оказывать дальнейшего давления на Middland Bank»3.

Лондонский Сити представляет собой воплощение истинно британского сообщества, где правят кумовство и семейственность, и весь этот круг однокашников и родственников скреплен замысловатыми, тщательно продуманными правилами и ритуалами. В Сити вексельные маклеры носили цилиндры, и каждый вечер в час пик совершали обход «города» гвардейцы в красных мундирах и медвежьих шапках. «Там банкир выражал свое неодобрение чьими-то неблаговидными делишками просто тем, что переходил на другую сторону улицы. За всеми этими церемонными условностями лежали представления об особой организации – этаком своеобразном “клубе”, основанном на общих ценностях и одинаковых представлениях о порядочности. Члены клуба вполне могли прибегать к инсайдерским и тайным сделкам, действуя вопреки государству и обществу и вразрез с интересами своих внешних акционеров. Клуб был сформирован на принципах картели, что исключало появление конкурентов и чужаков. Вся система работала очень результативно» – это описание Сити принадлежит Энтони Сэмпсону, автору книги «Who Runs This Place? The Anatomy of Britain in the 21st Century» («Кто здесь главный? Анатомия Британии в XXI столетии»), увидевшей свет в 2005 году, уже после смерти автора4.

Зачастую было достаточно крепкого рукопожатия, чтобы получить кредит. Джо Гримонд, лидер Либеральной партии, писал: «Большинство деловых сделок совершаются там без затей – безо всех обычных меморандумов, совещаний, контрактов и прочих штучек»5.

В принципе, члены этого неформального клуба уже нашли пути, позволявшие обойти правила валютного регулирования. «Сегодня никто, кроме мелюзги, и не думает обращать внимания на валютный контроль», – заметил один высокопоставленный государственный служащий. В жуликоватой части Сити банкиры прибегали к некоторым своим старым фокусам, к чему Банк Англии относился более или менее снисходительно. Одним из излюбленных трюков было отмывание облигаций. Крупный налогоплательщик продавал облигации непосредственно перед погашением купона, а затем выкупал их по более низкой цене. Эта операция создавала необлагаемый налогом прирост капитала. Лицом, на короткое время становившимся собственником облигации и получавшим деньги по купону, был другой человек, обычно за рубежом, умудрявшийся с помощью всяческих уловок уходить от подоходного налога. Как довольно прозаично заявил сотрудник Банка Англии, об отмывании облигаций «болтали во всех швейцарских барах»6. Один из директоров Банка Англии был пойман на отправке своему сообщнику в Гонконг телеграммы, в которой сообщалось, что следует ожидать «дорогих денег»; сообщение было отправлено как раз перед резким повышением официальной процентной ставки. Директор предстал перед комиссией по расследованию и сумел развеселить многих, когда на просьбу рассказать, «какую информацию, где и кому он уже успел передать», взмолился: «Трудно вспомнить точно, как это происходило, ведь все случилось на болоте, во время охоты на куропаток»7.

Однако, несмотря на временное оживление, лондонский Сити пребывал в глубокой спячке. «По четвергам, ровно в четыре пополудни, один из старших партнеров выходил к младшим партнерам и говорил: “Как? Вы все здесь еще здесь? Ведь уже почти уик-энд”», – вспоминал американский банкир8.

«Банки пребывали в дремотном бесчувствии. Это было жизнью во сне», – писал Оливер Фрэнкс, председатель правления банка Lloyds, сравнивая подобную жизнь с вождением мощной машины на скорости двадцати миль в час.

Сегодня трудно даже вообразить те времена – эпоху, когда банкиры, хоть и кипели от бешенства, но оставались совершенно бессильны перед могуществом политиков. Те несколько лет после Второй мировой войны оказались единственным за несколько столетий периодом, когда политики имели какое-то подобие контроля над банковским сектором. Но государственная власть, прежде чем банкиры сумели наконец освободиться от ее пут, успела проникнуть в систему здравоохранения и реформировать ее. В результате появилась Государственная служба здравоохранения, которая, при всех своих недостатках, была и остается самым популярным из английских социальных институтов. Господствующее в те годы настроение хорошо передает письмо, написанное в конце 1940-х годов. Откликаясь на речь председателя министерства торговли, исповедовавшего левые взгляды сэра Стаффорда Криппса, член правления Middland Bank лорд Харлек писал:

В дальнейшем я отказываюсь слушать свинские речи этого господина или его партийного собрата Далтона. Они, ради личных и политических амбиций, изливают злобу на нашу империю, ненавидят все, связанное с ее интересами: ее коммерцию и промышленность. Они понятия не имеют об игре по правилам. Эти два типа – враги всего, что мы отстаиваем в Middland Bank. Они худшие представители этого чертова правительства, и я прошу у вас защиты от подобных посланий9.

Хью Далтон был министром финансов Великобритании в лейбористском правительстве Клемента Эттли – правительстве, только что, в 1946 году, проведшим национализацию Банка Англии и многих других компаний. Далтон любил цитировать изречение Кейнса о том, что низкие процентные ставки приведут к «эвтаназии рантье». В данном контексте слово рантье определялось как «инвестор, не выполняющий никаких обязанностей», то есть человек, который не засучивает рукава и не развивает настоящий бизнес, а просто наблюдает, как другие тяжким трудом увеличивают его капитал.

Эта мысль до боли мне знакома, поскольку годами я имел возможность видеть, как диктаторы богатых нефтью африканских стран и их приближенные почти безо всяких усилий становятся сверхбогачами благодаря тем, кто извлекает сырье из недр земли.

Кейнс подчеркнул типичные и принципиальные противоречия, всегда существовавшие, с одной стороны, между финансовым капиталом и доходами рантье, с другой – между финансовым и промышленным капиталами. Как я уже отмечал, банкирам очень выгодны высокие процентные ставки – помимо всего прочего, с их помощью можно заманивать иностранный капитал, который всегда ищет сверхприбыли. Однако высокие ставки влекут за собой повышение курса валюты и удорожание кредитов, а значит, и увеличение затрат на местную продукцию, что автоматически ставит национальных производителей в невыгодное положение по сравнению с их иностранными конкурентами. Поэтому понятно, чем Далтон так восстановил против себя банкиров, заявляя о необходимости «стать на сторону активных производителей, а не пассивных раньте».

Пока все это происходило, в Швейцарии, в ту пору самой главной мировой налоговой гавани, тоже вынашивали свой радикальный план наступления на кейнсианство. В апреле 1947 года Альберт Хунольд, высокопоставленный банкир Credit Suisse10, финансировал конференцию, проходившую в уютном швейцарском местечке Мон Пелерин близ Монтре. Под руководством Фридриха Хайека собралась группа из тридцати шести ученых. Хайек, австрийский экономист либерального толка, уже был широко известен благодаря ставшей очень популярной книге «Дорога к рабству» («The Road to Serfdom», 1944) направленной против социализма и «большого правительства». На той конференции было создано общество «Мон Пелерин» – организация, объединившая ученых, желавших возродить идеи либерализма (на современном языке это назвали бы неолиберализмом) и начать интеллектуальное контрнаступление на кейнсианскую экономическую модель11. «Мы должны собрать и подготовить армию бойцов за свободу, – говорил Хайек.

– Но прежде, ценою непрерывных усилий, нужно разработать философию свободы». Один из участников той встречи – американский экономист Милтон Фридман – впоследствии оказал большое влияние на политику и Маргарет Тэтчер, и Роналда Рейгана. Как пишет в своем исследовании Ричард Коккетт, конференция, состоявшаяся в 1947 году, стала «знаменательной встречей, благодаря которой в значительной степени возродилось интеллектуальное движение экономического либерализма». Общество «Мон-Пелерин» с самого начала финансировали три крупнейших швейцарских банка и две самые мощные страховые компании, не говоря уже о центральном банке Швейцарии Swiss National12. Близкий к обществу «Мон-Пелерин» Себастьен Жийо писал:

Вообразите, что вы – Альберт Хунольд. Или Хайек. И перед вами лежит опустошенный и разоренный мир. Время нацизма окончено. Миллионы бедняков и рабочих, мобилизованных в годы войны британской иамериканской буржуазией, проливали кровь на полях сражений в Европе. Эти люди надеются, что за свои страдания они получат хоть какую-то компенсацию. У власти стоят Эттли и Рузвельт; Франция находятся на грани революции, итальянская коммунистическая партия насчитывает два миллиона членов. Вам нужно провести экономическую конференцию. Вы не хотите этого делать во франкистской Испании. Ни Бельгия, ни Нидерланды, ни Португалия вас не привлекают. Где вам собраться? Ведь не в Коста-Рике?

Для ваших целей необходимы и налаженное воздушное сообщение, и хорошие отели, и симпатизирующие вам буржуа. Мне известна единственная страна, где есть все, что вам нужно. Это Швейцария. Она и в 1930-е годы и на протяжении всей войны оставалась страной либеральной направленности. В Швейцарии есть крупная газета Neuer Zurcher Zeitung, представляющая свои полосы для ваших программ. В Швейцарии нет рабочего движения, а значит, у вас никто не отнимет время на отстаивание ваших идей. В этой стране вообще нет никакого социального сплоченного движения, которое могло бы вставлять вам палки в колеса.

С момента своего возникновения общество «Мон-Пелерин» установило тесные связи с лондонским Сити через сэра Альфреда Суэнсона-Тейлора, позднее ставшего лордом Грантчестером и председателем правления крупной страховой компании. Брат сэра Альфреда был членом британского парламента от Консервативной партии. Суэнсон-Тейлор не только обеспечил дружественные связи с рядом богатых финансистов из Сити, настроенных против лейбористского правительства, но и помог открыть сейфы Банка Англии. Таким образом британские делегации напрямую получали финансовую поддержку, когда собирались на конференциях общества «Мон-Пелерин»13. Согласимся, активное финансирование явно антиправительственного движения – довольно любопытное поведение для центрального банка государства. Но это не единственная странность.

Банк Англии был учрежден 250 годами ранее описываемого времени группой богатых финансистов из лондонского Сити. И только в XX веке, уже после Великой депрессии и ужасов Второй мировой войны, когда наступила эра краткого господства кейнсианства, – лишь в 1946 году государственные деятели наконец обрели политическую силу для его национализации. Но даже после этого шага британское правительство так и не получило полного контроля на Банком Англии. Оно не могло отстранить от должности управляющего Банка, а внутренние банковские операции все равно находились за плотной завесой секретности. По сей день между Банком Англии и частными финансовыми компаниями лондонского Сити действует великолепно отлаженная система вращающихся дверей, через которые в Банк постоянно проникают новые высокопоставленные сотрудники. Экспертами комитета Макмиллана был сделан неутешительный вывод, что национализация не привела к «какому-либо фундаментальному изменению или разрыву» с прошлым14. Кейнс, бывший членом этого комитета, назвал как-то Банк Англии «частным учреждением, практически независимым от любой формы юридического контроля». По-видимому, национализация не сильно изменила это положение.

Кроме того, Банк Англии оставался могущественным лоббистом в Великобритании, своего рода преторианской гвардией, охранявшей лондонский Сити и его либертарианское мировоззрение, а в более широком плане – и офшорную систему. По словам ученого Гари Берна, автора книги «The Re-emergence of Global Finance» («Возрождение глобальной финансовой системы») банк был «самым мощным центром либерального мышления в Великобритании»15. Берн был прав: существовало только одно более могущественное учреждение, в котором господствовало похожее мышление, – Промышленно-торговая финансовая корпорация. С нею мы встретимся позднее.

Когда Middland Bank только начал проводить нерегулярные операции с долларами, а именно в 1955 году, становилось все более очевидным, что Британская империя официально рассыпается. Индия добилась независимости в 1947 году, в Малайе британским колониалистам наносили удары повстанцы-коммунисты, в Судане разразилась гражданская война, а Гана готовилась к обретению независимости. В июле 1956 года – через год с небольшим, как в Банке Англии обратили внимание на Middland Bank, президент Египта Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал. Осколки имперского истеблишмента в Лондоне пришли в ужас – и не только потому, что Великобритания владела самым большим пакетом акций Suez Canal Company. Насер поставил под удар позиции Великобритании и Франции на всем Среднем Востоке и даже во всем мире. Великобритания и Франция, пытавшиеся приспособиться к своей более скромной роли в послевоенном мире, но все еще сохранившие мотивировки и амбиции имперских держав, вместе с Израилем совершили тройственную агрессию против Египта.

Это оказалось колоссальной ошибкой. США решили не допускать положения, при котором европейский империализм загонит арабский мир в союз с Советским Союзом, и отказались оказывать помощь Великобритании, испытывавшей мощное давление на фунт стерлингов (только с 20 октября по 8 декабря 1956 года валютный резерв страны сократился на 450 миллионов долларов16). Государство оказалось на грани банкротства и не могло не отступить. Большего унижения Великобритания не испытывала со времени падения Сингапура. «Со всей очевидностью – как жестока она ни была бы – это знаменовало конец Британии как мировой державы», – писал Дэвид Кинастон, историк лондонского Сити. Через несколько месяцев после этого Кваме Нкрума свернул спущенный британский флаг и попрощался с британцами. А затем все здание Британской империи, уже изъеденное термитами, окончательно начало разваливаться.

Из пыли и пламени Суэца в Лондоне родилось нечто новое, что вознесло лондонский Сити к еще большему финансовому величию

Империя, под властью которой в конце Второй мировой войны жило более семисот миллионов человек, сократилась к 1965 году настолько, что ее население составляло всего лишь пять миллионов человек. Все это хорошо известно, но у нашей истории есть свой финансовый аспект – и о нем почти никто не знает. Из пыли и пламени Суэца в Лондоне родилось нечто новое, что впоследствии разрослось и, заменив собой старую империю, вознесло лондонский Сити к еще большему финансовому величию.

Во время Суэцкого кризиса роль Лондона как финансового центра основывалась прежде всего и главным образом на валютной зоне Британской империи. Входившие в эту зону страны вели свои банковские операции в Лондоне, используя фунт стерлингов как собственную валюту или устанавливая курсы своих валют по отношению к фунту стерлингов. В рамках это стерлинговой зоны товары и капитал могли перемещаться совершенно свободно, а против утечки валютных резервов принимались жесткие меры контроля. По словам Роберта Скидельски, это «было обществом взаимопомощи в хаотичном мире».

Даже в 1957 году около 40 % всей мировой торговли осуществлялось еще в английской валюте, и Банк Англии надеялся, что такое положение сохраниться и в дальнейшем17. «Политика Соединенного Королевства, – сказал высокопоставленный сотрудник Банка Англии Джордж Болтон, – по-прежнему строго ориентирована на поддержание и расширение использования фунта стерлингов как международной валюты»18. Однако в условиях развала империи и начала ослабления фунта стерлингов (тогда курс был зафиксирован на уровне 2,8 доллара за 1 фунт стерлингов) это оказалось под страшной угрозой. «Мы унаследовали старый семейный бизнес, который некогда был очень прибыльным и здравым, – отмечал в конце 1956 года премьер-министр Великобритании Энтони Иден. – Сегодня обязательства вчетверо превышают активы… Не знаю, кто теперь купит банковскую систему зоны фунта стерлингов»19. Именно тогда подобная ситуация, казавшаяся почти непереносимой для убеленных сединами господ капиталистов, и вывела на сцену нечто совершенно новое.

Министр финансов Великобритании хотел остановить утечку капитала, ограничив кредитные операции британских банков за рубежом. Однако у Банка Англии, который не мог спокойно видеть крайнее унижение лондонских банкиров, имелся в запасе совсем другой план восстановления нарастающего дисбаланса британских финансов. План сводился к повышению процентных ставок ради привлечения в Лондон новых денег и к подавлению потребления и спроса на импортные товары. Ну а если его реализация ввергнет страну в рецессию – что ж, пусть будет рецессия. В данном случае мы имеем классический пример извечного конфликта между финансовым капиталом, с одной стороны, и демократически избранными политиками и другими секторами экономики – с другой. Следующий премьер-министр Гарольд Макмиллан к своему удивлению обнаружил, что в законе 1946 года о национализации нет ни единого положения, позволившего бы ему принудить Банк Англии к изменению курса, поэтому пригрозил изменить закон так, чтобы получить контроль над банками и отдавать им приказы напрямую. Вероятно, в этот момент он понял, кто в действительности приводит в движение рычаги экономической власти.

Лорд Кобболд, управляющий Банка Англии, яростно утверждал, что такие полномочия, как отдавать распоряжения банкам, принадлежат ему и только ему20. Кобболд пошел и дальше, пригрозив обанкротить правительство, если то попытается что-нибудь предпринять. В конце концов Макмиллан сдался. «Фунт стерлингов, – пишет Гари Берн, – был спасен без каких-либо неудобств для Сити. В битве с министерством финансов Банк Англии одержал победу»21. Однако Макмиллан вырвал одну уступку. Правительство получало возможность налагать ограничения на кредиты в фунтах стерлингов. Эта мера прежде всего имела отношение к лондонским торговым банкам, которым международная арена была жизненно необходима, и могла закончиться для их деятельности погребальным звоном. Так по крайней мере казалось, но обернулось все иначе: в своих международных операциях банки перешли с фунтов стерлингов на доллары. И Банк Англии не попытался пресечь этот новый бизнес. Более того, он решил даже не контролировать его. В Банке Англии просто сочли это ненужным, поскольку такие сделки происходили за границей. Но в действительности они проводились в пределах суверенного пространства Великобритании, и регулировать их не разрешалось никому и нигде. Частные банкиры нашли все-таки свой план побега из той тюрьмы строгого режима, куда их заключили после Второй мировой войны.

В те кризисные дни Банк Англии находился под сильным влиянием страстного и упрямого Джорджа Болтона, который, по мнению Дэвида Кинастона, являлся «одним из интеллектуальных крестных отцов новых правых»22. Болтон начал свою карьеру в Сити в 1917 году. Работая там агентом по обмену валюты, он, как и многие биржевые дилеры, вскоре воспылал жгучей ненавистью к предписанным нормам. И поклонники и хулители Болтона считали его «защитником глобального капитализма, основанного на свободном предпринимательстве», «ловким авантюристом»23и «немного безумным». Болтон сумел пробиться наверх и попал в Банк Англии в 1948-м, то есть через два года после его национализации и после того, как Генри Моргентау заявил о намерении «переместить центр тяжести финансового мира из Лондона и Уолл-стрит в министерство финансов США». Переход свободного торговца валютой на работу в банковскую сферу, да еще именно в тот банк, где воцарился государственный валютный контроль, – такой поступок представлялся более чем курьезным, по крайней мере на первый взгляд. «Чтобы обсудить со мной операции по обмену иностранной валюты, – а в те дни это считалось делом весьма подозрительным, меня доставили контрабандой, после заката, через тайные ворота…» – вспоминал Болтон.

Болтон, уже слегка располневший, живой и общительный малый в роговых очках с сильными линзами, стремительно «набирал вес» – завоевывал авторитет и усиливал свое влияние. И он упорно бился за то, во что верил. «В его позиции не было ни капли двусмысленности или нерешительности, – говорил Зигмунд Варбург, легендарный владелец торгового банка. – Мне ничего не оставалось, как относиться с уважением ко всем его утверждениям – он проповедовал свои взгляды с убежденностью, энергией и личной заинтересованностью. Он был совершеннейшим идеалистом, целеустремленно служившим целям, в которые верил. Его симпатии навсегда были отданы частному предпринимательству, которое он прямо противопоставлял безликому могуществу государственной машины».

Болтона переполняло огромное желание оказывать всяческое содействие частным предпринимателям в их попытках обходить столь досаждающий им государственный контроль. Но не только эта страсть служила ему движущей силой – Болтон находился в плену своей мечты об имперском величии Великобритании. «Если мы смогли бы освободиться от мертвой хватки контроля и управления спросом, навязанных нам экономистами, – однажды заметил он, – и извели бы заразу социализма, мы снова смогли бы стать гордым народом»24.

Болтон, занимая пост главы отдела валютного обмена, обладал идеальной возможностью помочь новому нерегулируемому долларовому рынку завоевать Лондон. Банку Англии ничего не стоило принять решение контролировать этот рынок. Банк не только не пошел на такой шаг, но даже предотвращал попытки других стран вводить подобное регулирование. Из всего этого напрашивается единственный вывод: учреждение, выполняющее функции государственного центрального банка, принимало активное участие в создании долларового рынка. Так оно и было. По словам Болтона, долларовый рынок в Лондоне возник благодаря «целенаправленным усилиям многих из нас, стремившихся собрать оставшиеся обломки и создать из них рынок капитала». Родилось новое явление, о котором Ронен Палан, профессор Бирмингемского университета, позже написал, как о «нормативно-правовом вакууме, получившем название еврорынка, или офшорного финансового рынка». Любой английский банк должен был иметь бухгалтерские книги двух видов. Одни книги велись по операциям, проводимым внутри страны в соответствии с британским законодательством и британскими правилами, причем хотя бы один участник должен был быть, если он физическое лицо, британцем, если юридическое – британской компанией. Другие книги велись по офшорным операциям, участники которых не были британцами. Иными словами, как пишет Палан, «еврорынок можно считать не более чем механизмом бухгалтерского учета»25.

На самом деле понятия «евродоллар» и «еврорынки» вводят в заблуждение. Рынки не имеют ни малейшего отношения ни к современной валюте евро, ни к тому, что сделки на еврорынке осуществляются только в долларах США. Ныне таким образом торгуют всеми основными валютами мира. Но именно тогда действительно начала возникать современная система офшоров. И, как обычно бывает в таких случаях, ее возникновения почти никто не заметил.

Новый рынок в Лондоне немедленно начал подпитываться за счет политических событий. В те времена СССР не хотел держать слишком много долларов в Нью-Йорке, где, в случае обострения холодной войны, существовала угроза конфискации советских активов. Но СССР также не собирался рисковать деньгами и в стерлинговой зоне, поскольку не желал связываться с разваливающейся империей. В новом рынке Советское государство увидело свой шанс: можно было держать доллары в Лондоне. Начав с размещения нескольких сотен тысяч долларов на депозите Московского народного банка, открытом в 1957 году, СССР стал наращивать свои долларовые активы. Карл Маркс поднял бы свои густые брови от удивления: страна, исповедовавшая его учение, подкармливала систему самого неограниченного капитализма, какой только был в истории.

Карл Маркс поднял бы свои густые брови от удивления: страна, исповедовавшая его учение, подкармливала систему неограниченного капитализма

Хронология развития Лондона в качестве мирового финансового центра обычно указывает на 1986 год – время его настоящего взлета. Именно в том году произошла реорганизация финансовой системы, названная «большим взрывом», – когда премьер-министр Маргарет Тэтчер внезапно отменила контроль со стороны государства. Конечно, «большой взрыв» важен, но подлинная история указывает на другое, о чем свидетельствует Тим Конгдон, возможно, один из самых проницательных и наиболее профессиональных знатоков финансового мира Сити. В статье, опубликованной в журнале Spectator, он писал:

«Большой взрыв» был на самом деле всего лишь отблеском, побочным продуктом гораздо более мощного взрыва, который за последние тридцать пять лет преобразил международные финансы. Этот более мощный взрыв, по всем критериям измерения, многократно превосходил по силе «большой взрыв», случившийся в Лондоне26.

Возникла экстраординарная ситуация: еврорынок – не имевший никакого материального воплощения, например, здание биржи, не вооруженный хотя бы самым примитивным сводом правил и норм, – вдруг становится крупнейшим в мире источником капитала27.

В ином свете рассматривает еврорынок Гари Берн, писавший, что его возникновение явилось «первым выстрелом в неолиберальной контрреволюции против социальной системы и кейнсианского государства благоденствия».

Лондонская лазейка, а в сущности новая банковская технология, имевшая узкопрактические цели, была невидимым двойником интеллектуальноидеологического мятежа, поднятого обществом «Мон-Пелерин». Идеология обеспечила благоприятную среду, но именно лондонский рынок и его дальнейшие ответвления в итоге вызвали либерализацию мировой экономики – независимо от того, нравилось это гражданам мира или нет. Современная система офшоров начала свой мощный взлет вовсе не на скандальных островах Карибского моря, покрытых пальмами и позором, и не у подножия Альп – в добропорядочном Цюрихе. Все началось в Лондоне, где загнивающая имперская система уступила место более изощренной структуре. Исследователи британского империализма П. Дж. Кейн и Э. Дж. Хопкинс объясняют данный переход так: «Наше доброе старое судно “Фунт стерлингов” пошло ко дну, но Сити сумел взять на абордаж более мореходный и современный корабль “Евродоллар”. Сити пережил даже разрушение имперского фундамента – а ведь на нем зиждилось его могущество – и преобразился в “островной офшор”, который начал обслуживать бизнес, созданный благодаря индустриальному и коммерческому росту намного более энергичных партнеров».

Фактически официальная империя исчезла не до конца: четырнадцать мелких островных государств решили не добиваться независимости и стали британскими заморскими территориями под началом британской короны. Ровно половина этих территорий: Ангилья, Бермуды, Британские Виргинские острова, Каймановы острова, Гибралтар, Монтсеррат, Теркс и Кайкос – ныне остаются секретными юрисдикциями, активно поддерживаемыми Великобританией, управляемыми ею и тесно связанными с лондонским Сити.

Именно с описываемой ситуации и начался стремительный расцвет лондонского офшорного рынка. Общая сумма депозитов достигла к концу 1959 года 200 миллионов долларов, а к концу 1960-го – 1 миллиарда долларов, что все еще оставалось сравнительно небольшой суммой по сравнению с ВВП Великобритании, равнявшемся примерно 70 миллиардам долларов. Но рост продолжился, и в 1961 году общая сумма депозитов достигла 3 миллиардов долларов. Уже в начале 1960-х годов деньги стали уходить в Цюрих, на острова Карибского моря и далее, по мере того как одна юрисдикция за другой вступала в игру. До того времени эти страны были сравнительно хорошо изолированы от финансовых бедствий, происходивших за их границами, но еврорынок соединил финансовые секторы и экономики мира. Резкий рост ставок в одном месте, как электрический разряд, переданный по проводу, почти немедленно отзывался во всех юрисдикциях, включенных в офшорную сеть. По мере разрастания системы горячие деньги стали гулять по всему свету – своей цикличностью этот процесс очень напоминал ритмы приливов и отливов мирового океана.

Резкий рост ставок в одном месте, почти немедленно отзывался во всех юрисдикциях, включенных в офшорную сеть

Абсолютная политическая мощь Банка Англии и его либертарианские предпочтения начинали все сильнее беспокоить британских политиков. Однако Банк твердо поставил их на место: «Контроль за обменом валют – нарушение прав граждан. Поэтому я считаю такой контроль этически неправильным», – сказал в 1963 году управляющий Банка лорд Кромер – насквозь проникнутый имперским духом типичный представитель своего класса.

Крестник короля Георга V, выпускник Итона, по материнской линии – внук британского генерального консула, а на самом деле фактического правителя Египта, по отцовской линии – внук вице-короля Индии и генерал-губернатора

Канады – Кромер считал своей главной целью восстановление былого имперского величия лондонского Сити. «Несомненно, восстановление международной роли Лондона – дело, близкое сердцу лорда Кромера», – писал журнал Banker28.

Американские банкиры быстро поняли, что если этот новый странный лондонский рынок свободен от политического контроля США, то он свободен и от банковских законов США. Одним из этих законов был знаменитый закон Гласса-Стигалла, принятый в 1933 году и запрещавший обыкновенным ссудо-сберегательным банкам владеть наиболее опасными финансовыми компаниями определенных типов. Закон оказался настолько полезным, что его сохраняли до 1999 года, инициаторами его отмены стали президент Клинтон и министр финансов Роберт Рубин (в прошлом сопредседатель Goldman Sachs). Этот гений банковского дела, видимо, прислушался к совету Г. К. Честертона, сказавшего, что прежде чем сносить ограду, стоит, пожалуй, узнать, зачем ее поставили прежние хозяева. Впрочем, американские банкиры обходили закон Гласса-Стигалла задолго до его отмены, в чем им прежде всего помогал Лондон.

Джордж Болтон ясно видел открывавшуюся возможность: в феврале 1957 года он перешел из Банка Англии в Банк Лондона и Южной Америки (Bank of London and South America, BOLSA) [далее везде – BOLSA], ныне входящий в Lloyds Bank. Уже через месяц в BOLSA евродолларовые депозиты составляли 3 миллиона долларов; через три года этот показатель вырос до 247 миллионов долларов (в те времена это были очень большие деньги) и продолжал расти. Вскоре BOLSA стал крупнейшим игроком на рынке. Практически сразу же после перехода Болтона BOLSA открыл совместное предприятие на Багамах – крепкой и надежной британской налоговой гавани, в валютном совете которого одно место занимал представитель Банка Англии. Затем BOLSA развернул экспансию на Каймановых островах, Антигуа и в других зонах, вытягивая долларовые вклады из Северной и Южной Америки и без шума вливая их в нерегулируемый лондонский офшорный рынок.

Дефицит США, по мере того как 1960-е годы шли к концу, становился все больше и больше. Расходы США за рубежом были слишком велики по сравнению с доходами американской казны, и огромные суммы долларов уходили из страны на еврорынок.

Следующий стимул офшорный лондонский рынок получил в 1963 году, когда появились еврооблигации. Эти вновь изобретенные инструменты представляли собой нерегулируемые офшорные облигации на предъявителя, то есть были именно анонимными. Любой, кто предъявлял эти клочки бумаги, являлся их собственником. Еврооблигации немного напоминали сверхценные долларовые банкноты: никто не регистрировал имена их владельцев, а потому они были идеальным средством ухода от налогов. Облигации на предъявителя – непременный атрибут голливудских фильмов про мерзавцев вроде «Полицейского из Беверли-Хиллс» или «Крепкого орешка»; их считают настолько губительными, что во многих странах они запрещены законом. Крайнее свое воплощение цинизм офшорных деяний получил в составленном в 1963 году меморандуме Банка Англии, где черным по белому написано: «Какое бы сильное отвращение ни вызывал у нас спекулятивный капитал, мы не можем… отказываться принимать эти деньги»29. Тут-то и были состряпаны новые еврооблигации. Банк, штаб-квартира которого находилось в Лондоне, эмитировал их в амстердамском аэропорту Схипхол, уклоняясь от британского гербового сбора; выплаты наличных по купонам обычно производились в Люксембурге, чтобы избежать британских подоходных налогов30.

Демонтаж системы государственного регулирования вполне успешно встраивался в общий процесс 1960-х годов, в частности, в мятежную культурную жизнь столицы Англии. Законодателем новой мировой моды становился Лондон, где свергались все общепринятые стереотипы и устанавливались новые каноны стиля. Приветствовалось все, что выбивалось из привычных представлений, что подрывало государственную власть и авторитеты, – подобные мятежные настроения пронизывали все общество сверху донизу. В этот ряд вписывались и вылазки Джеймса Бонда в офшоры: в фильме «Золотой палец» (1964) суперагент посещает Швейцарию, а в фильме «Шаровая молния» (1965) – Нассау. Зрителя бондианы бросало в дрожь от соблазнительных картинок налоговых гаваней и всего запретного, что с ними связано. Радиостанция Radio Caroline («самая знаменитая офшорная радиостанция мира») начала вещание с борта судна Caroline, находившегося в проливе Ла-Манш, то есть вне зоны действия британских правил и лицензий на радиовещание. Новая пиратская станция совершила настоящую революцию – благодаря ей мир начал слушать рок-н-ролл. И это вызвало еще большее любопытство и даже симпатию к загадочному слову «офшор».

Бурный рост еврорынка продолжался. Объем совершаемых сделок к 1970 году оценивали в 46 миллиардов долларов, а к 1975 году он превысил совокупный объем валютных резервов всех стран мира. Когда в 1970-х годах возникли потрясения, вызванные эмбарго на поставки нефти и резким ростом цен на нефть, еврорынок стал каналом, по которому богатые нефтью страны выводили избытки своих поступлений в страны-потребители, страдавшие от дефицита средств. По мере того как пламя от костра, называвшегося еврорынком, поднималось все выше, капитал начал штурм цитаделей власти и демократического национального государства. Известный экономист Александр Сакс не преувеличивал, говоря, что этот «новый банковский порядок… переписал каждую строчку в бухгалтерском учете»31. Гари Берн, один из весьма немногих ученых, глубоко изучивших рынок, пошел еще дальше, назвав евродоллары и еврорынок «новым видом денег и новым рынком, на которых эти деньги обращаются».

Еврорынок продолжал расти как снежный ком: в 1980 году его объем составлял 500 миллиардов долларов, а еще через восемь лет – уже 2,6 триллиона долларов32; к 1997 году на нем предоставляли почти 90 % всех международных кредитов. Теперь этот рынок стал настолько всеобъемлющим, что Банк международных расчетов, осуществляющий надзор за глобальными финансовыми потоками, отказался от попыток измерить его объем и теперь просто суммирует все сделки, совершаемые на расширенных валютных рынках.

Каждое новое правительство пытается облагать налогами этот рынок или регулировать его – и всякий раз терпит неудачу. «Евродоллар – докучливая, увертливая, скользкая тварь, – писала в 1975 году экономист Джейн Снеддон Литтл. – Пытаясь обуздать рынки, руководители центральных банков ставят себя в глупое положение людей, которые охотятся на слонов с сачками для ловли бабочек. Хотя различные власти время от времени захватывают слона за колено или даже набрасывают сеть на его туловище, животное, как правило, вырывается через прорехи в сети… Евродоллары представляют проблемы, с которыми центральные банки никогда прежде не сталкивались»33. Тем примечательнее явление, которое Гари Берн называет «самым важным новшеством со времен изобретения банкнот», остающимся, по большей части, пока неизученным34. Это все та же старая проблема офшоров: никто не обращает внимания на происходящее у всех на виду.

Наспех проведенный расчет показывает, почему нерегулируемый офшорный еврорынок (и в более широком смысле офшорный капитал) может приносить необычайно высокие прибыли, которые намного превышают возможные выгоды уклонения от налогов. Правительства требуют, чтобы банки делали резервы по принятым ими депозитам. Представим некий французский банк, который, в соответствии с официальными требованиями о резервировании средств, должен держать 10 % суммы депозитов в наличных. Текущая ставка по кредитам – 5 % годовых, процент по депозитам – 4 %. Теперь из каждых 100 долларов банк может выдать в кредит только 90 долларов под 5 % годовых, что принесет банку 4,5 доллара дохода. Из этих 4,5 доллара банк должен выплатить вкладчикам 4 % от суммы их депозитов (4 % от 100 долларов составят 4 доллара), что оставляет банку всего лишь 50 центов дохода. Вычтем операционные расходы банка (скажем, 40 центов) – и со 100 долларов прибыль банка составит жалкие 10 центов. А теперь представим вместо этого французского банка, соблюдающего требования законодательства, банк, работающий на лондонском офшорном еврорынке. Там нет требований о резервировании, и банк может выдать в кредит все 100 долларов под 5 % и заработать на этом 5 долларов. Вычтем из этих 5 долларов 4 доллара процентов, выплачиваемых вкладчикам, и 40 центов, приходящиеся на операционные расходы банка. Прибыль получается ошеломляющей – она составляет 60 центов, что в шесть раз выше прибыли банка, работающего по закону.

Расплачиваться по счетам приходится не азартно играющим финансистам, а рядовым налогоплательщикам

Разумеется, этот пример – карикатурное изображение более сложной действительности, но его основополагающий принцип существует и действует. Обратите внимание: никто не предложил более совершенного или более дешевого средства. Банковское дело не стало внезапно эффективным. Все, что произошло в рассмотренном выше случае, – всего лишь результат уклонения от регулирования, позволившего банкам увеличить свою прибыль в шесть раз.

На первый взгляд, это кажется бесплатной выгодой для всех, поскольку работающие на конкурентном рынке банки передают часть своей дополнительной прибыли заемщикам и вкладчикам. Но клиенты офшорных банков – почти всегда самые богатые в мире люди и корпорации. Бесплатные деньги для банкиров и представителей самых богатых людей и корпораций мира, получаемые за счет всех прочих, – основной лейтмотив деятельности системы офшоров. Мы сталкиваемся с ним снова и снова. И это не единственная проблема. Правительства обязывают банки иметь капитал и резервы по весьма основательной причине: необходимо принимать меры защиты от финансовых паник. В хорошие времена это может казаться даром полученными деньгами, но, по памятной формулировке инвестора Уоррена Баффета, «только когда вода уходит, выясняется, кто купается нагишом». Как мир заново понял после 2007 года, расплачиваться по счетам приходится не азартно играющим финансистам, а рядовым налогоплательщикам. Но и тут у офшоров в запасе есть очередной секрет. Прежде всего, дело вращается вокруг причин, по которым от банков требуют держать резервы по вкладам.

Предположим, вы вносите в работающий в соответствии с законом банк 100 долларов наличными. Банк должен резервировать 10 % этой суммы, а потому может выдать в кредит другому лицу только 90 долларов. Теперь это лицо, заемщик, должен потратить 90 долларов. Обходным путем эти 90 долларов попадают на другой банковский счет. Из полученных им 90 долларов другой банк может выдать кредит в размере 90 % от этих 90 долларов, а это означает, что в кредит выдают 81 доллар. И цепочка продолжает разворачиваться. Принцип банковского резервирования долей средств хорошо известен. Если упорно продолжать вычисления, обнаруживается, что при обязательном резервировании 10 % вкладов ваших 100 долларов в экономике раздуваются до 1000 долларов.

Трудно поверить, что подобным образом деньги можно просто извлекать из воздуха, но это одно из самых важных дел, совершаемых банками. «Если подумать, то создание денег оказывается делом странным и причудливым, – говорил экономист Дж. К. Гелбрейт. – Процесс создания денег так прост, что разум его отвергает». Такова главная мистерия банковского дела: банки могут «раздувать свои балансы», предоставляя кредиты другим. В банковском мире деньги можно создавать одним лишь актом предоставления кредитов. Это деньги как долги.

Само по себе создание денег банками – дело неплохое, но возникает вопрос: какие объемы заимствований безопасны? Регуляторы пытаются контролировать ликвидность (чтобы иметь гарантии, что объем денег, обращающихся в системе, не выйдет из-под контроля), вводя требования резервирования и поддержания собственного капитала банков. Но представим ситуацию на нерегулируемых лондонских еврорынках, где от банков не требуют создавать и держать такие резервы. Первые внесенные в банк 100 долларов позволяют банку выдать кредит в размере тех же 100 долларов, которые превращаются в новый депозит в размере 100 долларов, которые снова выдают в кредит, – и так до бесконечности.

В теории это выглядит просто, но в реальной жизни теория, разумеется, никогда целиком не осуществляется. Если бы она реализовалась в полной мере, мы, возможно, давно бы уже захлебнулись в гиперинфляции. Нет, в любой конкретный момент существует определенный спрос на кредитные средства, и если на офшорном рынке спрос на кредиты растет, этот рост в какой-то момент вызывает компенсирующее сокращение спроса на традиционном рынке. И не только. Офшорные евродоллары в конце концов просачиваются обратно на традиционные рынки, где снова подпадают под нормальные требования резервирования. Чтобы быть справедливым, замечу: благоразумные банкиры часто создают резервы, даже когда их к этому не принуждают.

Десятилетиями продолжается широкая дискуссия о величине реального вклада еврорынка в увеличение объема обращающихся в мире денег, резкое увеличение рисков и строительство становящейся все более неустойчивой, все более шаткой пирамиды долгов. Поскольку Банк международных расчетов прекратил давать количественную оценку этого рынка, трудно прийти к сколько-нибудь обоснованным выводам относительно роли еврорынка, например, в последнем финансовом кризисе и резком росте долгов в мире. И все же некоторые вещи кажутся вполне очевидными. Если вы создаете огромную площадку для генерирования нового, нерегулируемого кредита, созданные вами рынки будут расширяться, вытесняя лучше регулируемые банковские операции, а спрос будет расти, чтобы соответствовать потенциальному предложению. Кредит начнет захватывать сферы, которые прежде не мог захватить и в которых его на самом деле и быть не должно. В своей книге «International Economics» («Мировая экономика») Сидней Уэллс и Алан Уинтерес пишут, что евробанки «почти наверняка» нашли клиентов, которые не могли делать заимствования в рамках национальных систем. Другими словами, еврорынки создали возможность для снижения качества кредитов, и это остается вне поля зрения регулирующих органов.

Разгребая архивы за 1960-1970-е годы, я был поражен тем, как регуляторы всего мира, пытаясь справиться с этим странным новым феноменом офшоров, своими руками создавали беды, поставившие мировую экономику на колени во время последнего экономического кризиса 2007 года. Как писал высокопоставленный британский государственный служащий в «совершенно секретном» меморандуме, найденном мной в архивах за 1968 год: «Одна из причин для беспокойства – последствия этой практики пролонгации краткосрочного кредитования, которая в сущности обеспечивает долгосрочное финансирование». Именно такая практика в 2007 году уничтожила британский банк Northern Rock. В опубликованной примерно в то время в журнале Banker статье были поставлены вопросы: «Является ли рост этого рынка для международной финансовой системы в целом тонизирующим средством? Следует ли его приветствовать? Или это медленно действующий яд? Обнадеживает ли то, что процесс адаптации снова примет форму обрушения международной финансовой системы? Является ли участие Великобритании в развитии этого рынка еще одной гарантией, что мы снова окажемся на передовой линии такого коллапса?» Ответы на эти вопросы пока не даны.

Что бы сделал со всем этим Кейнс? Учитывая его пробританскую позицию и решительную, хотя и не слепую и безоговорочную защиту британского имперского проекта, можно предположить, что он приветствовал бы эти явления, процессы и их последствия. Как он сам писал в 1941 году, когда вел переговоры о предоставлении американской помощи: «Америке нельзя разрешать выклевывать глаза Британской империи»35. И дело не только в этом. Кейнс иногда очень решительно боролся, помогая лондонскому Сити сохранить первенство в мире. Но всякий раз он бился за международный порядок, основанный на сотрудничестве, а не на конкуренции стран. Кейнс надеялся, что Лондон сможет удержать свои позиции главным образом благодаря тому, что будет центром основанного на сотрудничестве стерлингового блока. Мысль о демонтаже правил просто как о способе взваливания тягот на соседей была ему ненавистна. Думаю, он смотрел бы с ужасом на развернувшийся с 1970-х годов стремительный рост офшорных финансов за счет разорения соседей. Еще больший ужас у него вызвало бы порожденное экспансией офшорных финансов массированное бегство капитала.

Как уже было отмечено, 1960-е годы были временем оживления в Лондоне, но американские регуляторы этой радости не разделяли. Федеральный резервный банк Нью-Йорка в 1960 году направил в Лондон группу сотрудников для расследования, поскольку счел, что еврорынок уже делает «более сложным проведение независимой валютной политики какой-либо одной страной»36. Есть некоторая ирония в том, что рост влияния идей Милтона Фридмана, доказывавшего, что правительствам следует сосредоточиться на предложении денег как на рычаге управления национальными экономиками, происходило как раз тогда, когда поддерживаемый Фридманом еврорынок начал делать этот рычаг неэффективным.

Сотрудники Банка Англии щедро угощали американцев чаем, но практически ничего не сделали, чтобы помочь американским гостям разобраться в беспокоивших их вопросах, и, даже после того как американцы заявили, что еврорынок представляет «угрозу стабильности», они и пальцем не пошевелили. Заявления, с которыми периодически выступал Банк Англии, лишь подтверждали опасения американцев; в одном из них говорилось: «Кредитование, осуществляемое уполномоченными банками, не контролируется ни по объему, ни по природе, ни по содержанию. Мы полагаемся на коммерческое благоразумие кредиторов». Джеймс Робертсон, вице-председатель ФРС, указал на один из источников беспокойства: появление в британских налоговых гаванях вроде Каймановых или Багамских островов центров еврорынка, связанных с Великобританией и регулируемых Банком Англии. «Мое главное возражение таково: эти финансовые учреждения не являются филиалами ни в каком смысле этого слова. Они просто выдвижные ящики стола, принадлежавшие кому-то другому. Что заставляет банки прибегать к мошенничеству ради получения определенных привилегий?»

Президент Кеннеди попытался прекратить утечку американской валюты. Сделал он это 18 июля 1963 года, обложив процентные доходы по иностранным ценным бумагам, что, по предположению американского правительства, должно было устранить всякие материальные стимулы к предоставлению кредитов на более прибыльных зарубежных рынках. Однако акция Кеннеди возымела противоположный эффект, вызвав панический массовый исход инвесторов на нерегулируемый лондонский офшорный рынок, свободный от налогов и контроля. «Вы еще запомните этот день, – пообещал Генри Александер, глава банка Morgan Guaranty. – Этот день изменит облик американского банковского бизнеса и выдавит весь бизнес в Лондон»37.

Президент Кеннеди попытался прекратить утечку американской валюты

Американских политиков все сильнее беспокоила финансовая стабильность. В 1963 году (к этому времени американские банки уже были крупнейшими игроками на офшорном рынке) в министерстве финансов США пришли к выводу, что новый рынок усугубил «неравновесие мировых платежей»38. Министерство предложило американским банкирами «спросить самих себя, служит ли такого рода деятельность национальным интересам США»39. Американцы снова сообщили о своих опасениях Банку Англии, а в Лондон отправили валютного инспектора, которому было поручено провести проверку американских банков. «Мне неважно, уклоняется ли Citibank в Лондоне от выполнения американских правил, да и не особенно хочется знать, как там обстоит дело», – заявил один высокопоставленный сотрудников Банка Англии40– в сущности американцев просто послали ко всем чертям.

Компетентный и энергичный заместитель министра финансов США Роберт Руса в 1967 году добавил к сказанному ранее, что офшорный рынок резко усилил дестабилизирующие потоки денег, «масштабы которых намного больше, чем какие-либо прежде испытанные массированные движения капитала». Из Лондона последовал обычный ответ, сводившийся к уже знакомым формулировкам: «Занимайтесь своим делом» и «Тут не о чем беспокоиться». Лорд Кромер, например, заявил в 1963 году представителям Федерального резервного банка Нью-Йорка в ответ на выраженную Руса озабоченность уклонением от налогов: «Я полагаю маловероятным, чтобы объем операций такого рода вырос в очень большой степени». В свете того что нервозность проявляли и британские государственные чиновники, наглость Кромера представляется еще более поразительной. «Хотя проверяющие не выглядели очень расстроенными, – отмечалось в одном из меморандумов Банка Англии в 1960 году, – у меня сложилось впечатление, что некоторые из них тайком скрестили пальцы»41.

За решением Банка Англии не регулировать офшорные рынки стоит причудливая логика героини книги «Алиса в Стране чудес». Сходная логика свойственна и офшорной системе. Если какой-нибудь регулируемый лондонский банк подвергся бы нашествию вкладчиков, желающих изъять свои депозиты, Банк Англии почувствовал бы, что на нем как на регуляторе этого банка лежит определенная обязанность вмешаться в дело и подобрать обломки. Другими словами, регулирование, как о нем было сказано в одном из банковских меморандумов, «означало бы признание ответственности». Тогда уж, подсказывала эта извращенная логика, лучше вовсе не регулировать!42

Так почему же США разрешили своим банкам очертя голову броситься в этот нерегулируемый лондонский омут, хотя американские власти прекрасно понимали, что делая это, банки нарушают правила американского финансового контроля?

Во-первых, большинство людей считали еврорынок причудливой, чуть грязноватой, но временной аномалией – чем-то таким, что вскоре исчезнет. Журнал Time в 1962 году пришел к выводу, что «по мнению большинства экспертов, евродоллар постепенно исчезнет, если процентные ставки повысятся до европейского уровня или если платежному дефициту США будет положен конец»43. Многие американские банкиры также рассматривали евродоллары как своего рода потешные деньги, которые лучше оставить европейцам. «Подумаешь, евродоллары! – заявил в Лондоне журналу Time один американский банкир. – На самом деле, это горячие деньги – и я предпочитаю так их и называть». И действительно, эти деньги были горячими. Еврорынок, своего рода глобальный проводник антикейнсианских идей, делал краткосрочные движения капитала более чувствительными к малейшим колебаниям процентных ставок по всему миру. А еще этот механизм позволял объединять в одной точке достаточно денег для крупных спекулятивных атак на валюты, которые, по решению спекулянтов, вечно готовых удариться в бега, были очень уязвимы44.

Существовало еще одно обстоятельство, ставившее политиков США в безвыходное положение. Могущественные интересы американских банков стремились к тому, чтобы на этой офшорной поляне для игр царило максимально возможное спокойствие. Когда Хендрик Хоутаккер, младший член Совета экономических консультантов при президенте США, попытался заинтересовать президента еврорынком, его резко одернули: «Нет, мы не хотим привлекать внимания к этому вопросу»45. Как объяснял один расстроенный ученый, банкиры «умышленно уклонялись от обсуждения этого вопроса»46.

Между тем Банк Англии оставался противником регулирования. В 1973 году несколько немецких банкиров пришли с визитом к Банка, чтобы узнать, какие разрешения нужны, чтобы стать уполномоченным банком в Лондоне. Один из них вспоминает: «Этот господин посмотрел на нас и сказал: “Банк является банком, если я считаю его таковым”». Так оно в общем и было – за исключением того что Дэвид Кинастон называет «редкими, неизбежными церемониями, проводимыми во второй половине дня». Как объяснил один бельгийский банкир, регулирование предполагало обязанность «эпизодически и по очереди посещать церемонии чаепития в Банке Англии, на которых полагается рассказывать о том, чем вы там занимаетесь»47.

Еврорынки были тем глубоким и нерегулируемым финансовым морем, в котором кишели особо крупные и очень опасные акулы последнего экономического кризиса

Даже спустя много лет, когда люди уже начали задавать вопросы, в 1975 году, в отчете одного из комитетов американского конгресса выражали удивление тем, что этот новый рынок остается вне зоны видения политического радара. Эти же вопросы поколением позже, в июне 2008 года, когда финансовая паника распространялась по всему миру, повторил Банк международных расчетов. «Как могла возникнуть огромная теневая банковская система, даже не вызвавшая ясных официальных заявлений об озабоченности государственных органов?» – жалобно вопрошали сотрудники этого учреждения. Как мы увидим, оказывается, что офшорные еврорынки являются средой, в значительной мере благоприятствовавшей этой теневой банковской системе. Еврорынки были тем глубоким и нерегулируемым финансовым морем, в котором кишели особо крупные и очень опасные акулы последнего экономического кризиса – причудливо структурированные инвестиционные инструменты и каналы, недавно вызвавшие столько бед.

Увидеть происходящее сквозь эту тщательно построенную завесу секретности и непрозрачности не удалось не только американским политикам. В письмах Банка Англии ярко раскрывается та главная роль, которую сыграло это почтенное учреждение в выведении офшоров из политической повестки дня. «В прошлом у банка было несколько случаев, когда он упорно противился попыткам министерства финансов получить более полную информацию, – сказано в одном из меморандумов 1959 года. – Заместитель старшего управляющего отказался раскрывать подробности положения уполномоченных банков министерству финансов Ее Величества»48. Как пишет Гари Берн, Банк Англии «охранял свой контроль над британской банковской системой от других государственных институтов, особенно от министерства финансов, чтобы затем делегировать большую часть своих полномочий, через “представительные ассоциации”, банкам Сити».

Кто-либо в Великобритании всерьез поставил под сомнение эту схему и добивался надлежащего рассмотрения поставленного вопроса? В парламентских дебатах, состоявшихся в 1959 году, один из бывших директоров Банка Англии смело заявил, что между государственной и частной ролью банка не может быть никакого конфликта, поскольку «интересы руководителей Банка идентичны национальным интересам»49.

Вернемся к вопросу о том, почему США, несмотря на эпизодическое выражение озабоченности в официальных кругах, в конце концов вступили в сговор с Великобританией и позволили британским банкам вести офшорный бизнес. Ответ на этот вопрос приближает нас к пониманию, где находится реальная власть в этом мире. И здесь обнаруживается еще одна любопытная история.

Сегодня американский доллар – главная мировая резервная валюта. Если страны, находящиеся в менее привилегированном положении, периодически испытывают недостаток иностранной валюты, то США могут заимствовать у себя самих: США могут печатать деньги, необходимые для приобретения реальных ресурсов и долгое время жить не по средствам. Однажды советник генерала де Голля Жак Рюефф сделал следующий знаменитый комментарий: «Если бы у меня было соглашение с моим портным о том, что все деньги, которые я ему заплатил, в тот же день вернутся ко мне в качестве кредита, я был бы не против заказать у него больше костюмов».

Это обстоятельство меняет все. Оно дает президентам США то, что один разгневанный министр финансов Франции, а именно Валери Жискар д’Эстен, назвал «чрезмерной привилегией» Америки – в сущности беспредельным правом на бесплатный проезд. Как сформулировала эту мысль французская газета Le Monde, «рынок делает позицию Америки в переговорах по валютным вопросам гораздо сильнее, чем следовало бы. Американцев держат в состоянии безопасности – оно мало того что является пагубным, но и препятствует серьезному реформированию системы международных финансовых платежей»50. Возможность оплачивать зарубежные долги собственной валютой (которую США могут печатать) обеспечила Америке войну во Вьетнаме. Позднее та же возможность помогала президенту Джорджу У Бушу снижать налоги и увеличивать и без того уже огромный дефицит. А когда настанет день расплаты за этот кавардак, США смогут переложить бремя урегулирования своих долгов на другие страны.

Остальные страны используют доллары в качестве резервов, потому что долларовые рынки очень велики и ликвидны и доллар считается сравнительно стабильной валютой. Цены на нефть рассчитывают в долларах. Люди торгуют, используя при этом доллары. Когда в середине 1990-х годов я был корреспондентом агентства Reuters в истерзанной войной Анголе, крикливые уличные менялы валют в центре Луанды набивали свои сумки не евро, не швейцарскими франками и не китайскими ренминби, а долларами США. Сегодня две трети официальных запасов иностранной валюты в мире держат в долларах. Доллары заставляют мир вертеться, и если у вас есть разрешение их печатать, вы – полноправный властитель.

«Любой историк знает, – писал в 2009 году Роберт Скидельски, – что валюта-гегемон – это часть имперской системы политических отношений»51.

Еврорынки – новая, нерегулируемая и крайне прибыльная арена использования доллара, ликвидность которой растет по экспоненте, – идеальны для поддержки этой имперской роли американской валюты. Как с восторгом говорил Дуглас Диллон, заместитель государственного секретаря США по экономическим вопросам, еврорынки дали «весьма хороший способ убеждения иностранных инвесторов держать депозиты в долларах»52. Евродоллары помогли Америке укрепить свою исключительную привилегию, финансировать свой дефицит, вести войны за рубежом и распоряжаться всем и всеми. Американские банкиры не хотели месяцами мучиться, уговаривая конгресс изменить внутреннее законодательство. Гораздо проще было перенести операции в Лондон.

«С созданием еврорынка, – писал Эрик Хеллейнер, – банкиры обеих стран наткнулись на решение проблемы воссоздания финансовой оси Лондон-Нью-Йорк, которая играла такую большую роль в 20-е годы ХХ века»53. Еще более удивительно, по замечанию Гари Берна, другое:

Проект восстановления былого имперского величия лондонского Сити, по-видимому, осуществляли и в министерстве финансов, и кабинете министров, и правительственных учреждениях, и парламенте – осуществляли без колебаний и весьма плодотворно, без всяких предшествующих или последующих обсуждений, проведенных премьер-министром.

Главную роль в успешном осуществлении этого проекта сыграл Банк Англии, который после 1945 года взялся за восстановление гегемонии международного финансового капитала.

И у офшорных сателлитов Великобритании – Джерси, Каймановых островов и им подобных – была своя особая роль, которую они должны были сыграть в этой великой финансовой игре. Ронен Палан сравнивал еврорынки с кругами на воде: они расходились от центра в Лондоне и распространялись дальше по «четкому географическому маршруту». «Следующей после Великобритании стала ближайшая к ней территория, а именно Нормандские острова; вскоре круги последовали к юрисдикциям в бассейне Карибского моря, затем к Азии и наконец приблизились к тихоокеанским атоллам, принадлежавшим той же Великобритании». По словам Палана, процесс распространения офшоров занял примерно двадцать лет. Итак, начиная с 1960-х годов, эти островные полуколонии и другие сателлиты Лондона превращались в центры финансовых операций на еврорынке. Иначе говоря, они были секретными и полуфиктивными промежуточными станциями на пути, который пролегал и через рабочие бухгалтерские книги, лежавшие в офисах, и через укрытия, где самые богатые люди и корпорации мира, особенно банки, имели возможность тайно и не платя налогов прятать свои деньги и где эти деньги могли расти намного быстрее, чем в традиционных юрисдикциях.

Бухгалтерскими проводками могут заниматься несколько человек, находящихся на каком-нибудь поросшим пальмами острове. А тяжелую работу – наладку офшорной системы, весь реальный бизнес по сколачиванию крупных банковских синдикатов, синхронизацию движения шестеренок бухгалтерского механизма (он должен работать безупречно), обеспечение герметичности бизнеса – все это должны были проводить в Лондоне. Связующие двусторонние отношения между Лондоном и заморскими британскими сателлитами остаются по сей день определяющей, характерной чертой всей офшорной системы с момента ее возникновения.

Каждая офшорная юрисдикция предоставляет особый спектр услуг. Чтобы заложить основу для каких-то особенных операций, позволяющих избежать налогообложения, на Каймановых островах могут принять решение пойти на изменение законодательства. Тогда начинают снижать стандарты и на Багамах, стремясь не отставать от своего шустрого соседа. К гонке присоединяются Люксембург и Джерси. И так далее. Динамика, которую порождает такая конкуренция, обладает неумолимой внутренней логикой: необходимо продолжать ослабление регулирования и в этом процессе заходить все дальше и дальше, чтобы на шаг опережать конкурентов и не допустить утечки денег. Никакой иной путь невозможен. Единственный результат – еще большее ослабление регулирования.

Возник новый рынок, и его появление возвестило о возрождении Лондона как крупнейшего финансового центра мира. Словно в игре, называемой «колыбель для кошки», этот центр поддерживался отношениями с бывшими колониями и другими причудливыми пережитками империи. В то время как мечты Энтони Идена о сокрушении арабского национализма терпели бесславное поражение в Суэце, финансовый истеблишмент в Лондоне собирал средства, с помощью которых Лондону предстояло восстановить свое положение столицы мира, где все определяли интересы инвесторов. Так в момент своего несомненного крушения Британская империя вдруг начала восставать из мертвых.

<< | >>
Источник: Николас Шэксон. Люди, обокравшие мир. Правда и вымысел о современных офшорных зонах. 2012

Еще по теме Евродолларовые рынки, банки и великое бегство:

  1. Мировые финансовые рынки в условиях глобализации. Рынки золота
  2. Рынки
  3. ИНОСТРАННЫЕ ФОНДОВЫЕ РЫНКИ
  4. Денежные рынки
  5. Финансовые рынки
  6. Влияние глобализации на мировые финансовые рынки
  7. Коммерческие банки
  8. Финансовые рынки
  9. Коммерческие банки
  10. Австралийские рынки
  11. Ипотечные банки
  12. Ипотечные банки
  13. Центральные банки
  14. ДРУГИЕ ЕВРОПЕЙСКИЕ РЫНКИ
  15. АЗИАТСКИЕ РЫНКИ
  16. Коммерческие банки
  17. Международные региональные банки развития
  18. Банки