<<
>>

4. Улыбка небес

Апрель 1945

Окрестности Ла-Специи

Автор: Алвис Бендер

А потом пришла весна, и вместе с ней конец моей войны. Генералы, штабные крысы, послали сюда слишком много солдат, войска нужно было чем-то занять, и мы протопали маршем по всем закоулкам Италии.

Всю весну мы шагали по меловым долинам в предгорьях Апеннин. Путь был свободен, нас ждали деревни, рассыпанные по зеленым холмам близ Генуи крошками высохшего сыра. Из подвалов понемногу выбирались на свет сердитые худые итальянцы. Конец войны, мерзкая формальность. Мы ютились в брошенных землянках и бункерах. Притворялись друг перед другом, будто нам не терпится повоевать, а на самом деле были довольны, что немцы быстро отступают и мы не успеем догнать их на марше. Линия фронта, Linea Gotica, отодвигалась все дальше и дальше.

Мне бы радоваться, что остался жив, так нет же: на меня напала черная тоска. Мне было страшно, одиноко, меня корежило от варварства, царившего вокруг. Но главное несчастье пришло снизу. Ноги подвели. И превратились в красные, мокрые, распухшие от инфекции копыта.

Мои ноги перешли на сторону противника. Пока они меня не предали, я думал в основном о трех вещах: сексе, еде и смерти, думал каждую минуту на марше. Настала весна, и думать я теперь мог только об одном: сухие носки. Меня преследовали галлюцинации. Я бредил сухими носками. Я вожделел их. Представлял, как после войны куплю пару толстых вязаных носков и суну в них измученные ноги. Как я умру стариком с сухими ногами в шерстяных носках.

Каждое утро штабные крысы приказывали артиллерии обстреливать земли к северу от нас. А мы маршировали в промокшем обмундировании под мелким затяжным дождем. От Девяносто второй пехотной дивизии, целиком состоявшей из негров, мы отставали всего на два дня. Там же, впереди нас, шли два батальона интернированных японцев, которых штабные генералы привезли как пушечное мясо для тяжелых боев на Западном фронте.

Мы же просто проводили зачистки, проходя вслед за неграми и японцами по уже проторенному ими пути. Счастливчики. Нам повезло, что генералы не придумали для нас занятия получше. Я служил в помеси разведроты и стройбата. Тут были специалисты всех мастей: инженеры, плотники, похоронная команда, переводчики с итальянского (в их числе я и мой друг Ричардс). Мы должны были подходить к окраинам разоренных деревень, помогать хоронить убитых и раздавать конфеты и табак в обмен на информацию. Информацию предполагалось получать от оставшихся в живых немногочисленных и основательно напуганных женщин и детей. Считалось, будто они смогут рассказать нам, как отступали немецкие войска, где расположены минные поля, где были штабы и склады оружия. Потом поступил еще приказ записывать имена партизан-коммунистов – они прятались среди холмов и воевали на нашей стороне.

– Значит, теперь за коммунистов возьмутся, – сердито ворчал Ричардс. Его мать была итальянкой и говорила с ним на родном языке, чем спасла сына от участия в настоящих боях. – Могли бы подождать, пока мы эту войну закончим, а уж потом бы следующую затевали.

Мы с Ричардсом были старше своих однополчан. Двадцатитрехлетний Ричардс уже дослужился до капрала, я в свои двадцать два был рядовым первого класса. Оба мы успели поучиться в колледже. Мы были похожи внешне и вели себя одинаково. Я был светловолосым, долговязым жителем Висконсина, где остался мой семейный бизнес – торговля автомобилями. Ричарде был светловолосым долговязым жителем Сидар-Фоллз, штат Айова, где на паях с братьями владел страховой компанией. Но была между нами и разница. Меня дома ждали лишь несколько бывших подружек, приглашение работать преподавателем литературы да парочка жирных племянников. А вот у Ричардса были прелестная жена и маленький сын, которые очень надеялись увидеть его снова.

В сорок четвертом мы с Ричардсом не гнушались никакой информацией. Мы докладывали, сколько буханок хлеба конфисковали у местного населения немцы, какие одеяла забрали партизаны, а однажды я даже написал рапорт на пару абзацев о несчастном немецком солдате, раненном в живот: его вылечила при помощи оливкового масла и костной муки деревенская ведьма.

Доложил, так сказать, о методах паллиативного лечения. Работа, конечно, поганая, но мы старались: альтернативой было долбить известняк и закапывать трупы.

Само собой, на моей войне случались вещи и пострашнее – ходили слухи о кошмарных концлагерях и о том, что тыловые крысы собираются разделить мир пополам. Но для нас с Ричардсом война состояла из мокрого обмундирования и бесконечных марш-бросков по грязным дорогам и холмам, из окраин разбомбленных деревень да из редких допросов перепуганных замызганных крестьян, умолявших дать им еды. Небо затянуло тучами еще в ноябре, а сейчас был уже март, и казалось, этот дождь никогда не кончится. Весь март мы шагали только ради того, чтобы шагать, без всякой тактической цели, просто потому, что промокшая армия – если она не на марше – начинает смердеть, как толпа бездомных. Две трети Италии к тому моменту уже были освобождены. То есть стерты с лица земли войсками, полагавшими великолепные статуи, церкви и дома своим главным врагом. Скоро и северу предстояло стать такой же освобожденной грудой обломков. Мы поднимались по сапогу полуострова, как женщина натягивает чулок.

Вот тогда я и начал подумывать о самостреле, только никак не мог решить, куда же лучше выстрелить. И вдруг познакомился с девушкой.

Мы шагали по ослиному шоссе – двум колеям посреди заросшего сорняком поля. Справа и слева на холмах и в долинах появлялись деревни, по краям дороги стояли голодные женщины с выпученными, как от базедовой болезни, глазами. Дети, похожие на модернистские портреты в треснувших рамах, махали серыми тряпками из окон полуразрушенных домов и тянули к нам ручонки:

– Dolce, perfavore. Конфе-е-еты, американо!

Страшное цунами прокатилось по этим местам, сметая все на своем пути. Ночью мы разбивали лагерь на окраинах мертвых городков, в покосившихся хлевах, остовах крестьянских домов, на руинах империй. Каждый вечер я осторожно стягивал сапоги, снимал мокрые носки и гипнотизировал, заговаривал, ругал их на все корки, пристраивая сушиться на заборе, подоконнике или растяжке палатки.

Потом я залезал в спальный мешок, засыпал, просыпался утром, полный надежд, надевал сухие носки на сухие ноги, и тут начиналась химическая реакция. Ступни немедленно превращались в две склизкие личинки какой-то неведомой твари и принимались пожирать мою плоть и сосать мою кровь. Наш юный интендант был высок, тонок в кости и чувствителен. Ричардс считал, будто он ко мне клеится. («Да я ему в жопу дам, – как-то ответил я, – лишь бы он мне ноги вылечил».) Этот интендант постоянно раздобывал для меня новые носки и всяческие присыпки, но гнусные слизняки никогда не отступали надолго. Каждое утро я вытряхивал присыпку в сапоги, надевал сухие носки и чувствовал, что мне намного лучше. Потом делал первый шаг, и слизняки снова присасывались к моим ступням. Надо было срочно что-то придумать, долго я бы так не протянул.

В день, когда я познакомился с девушкой, я, наконец, решился. Случайный выстрел. Прострелю насквозь это проклятое копыто. Отправят меня, безногого инвалида, домой в Мэдисон, буду слушать репортажи бейсбольных матчей по радио и рассказывать племянникам героическую историю о том, как я потерял ногу (история, разумеется, будет постепенно обрастать все более и более героическими подробностями, – например, как я наступил на мину, спасая товарищей).

В тот день мы должны были остановиться в очередной деревне и допросить тех, кто остался в живых («Американо, конфе-е-еты! Dolce, perfavore»). Потребовать, чтобы крестьяне сдали нам имена своих внуков-коммунистов. Разузнать, не проболтались ли отступавшие немцы ненароком, где прячется Гитлер. Рядом с дорогой на самодельных козлах из корявых веток лежал труп немецкого солдата.

Других немцев мы той весной не встречали, только таких – трупы, выложенные вдоль дороги суровыми американскими бойцами и еще более суровыми итальянскими партизанами. Партизан мы суеверно боялись и уважали. Нет, конечно, мы и сами не были туристами, мы тоже кое-что повидали. Да, дорогие мои скучные племяннички, вашему дяде тоже выпал случай пальнуть из винтовки тридцатого калибра в направлении врага.

Я стрелял, и при каждом выстреле над вражеским окопом взлетали брызги грязи. Трудно сказать, сколько грязи я застрелил, но, поверьте мне, я старался: страшнее врага, чем она, у меня в то время не было. Ну и в нас стреляли, конечно. За пару недель до того мы потеряли двоих, когда немцы накрыли огнем восьмидесятивосьмимиллиметровых орудий дорогу на Серавеццу, и еще троих в жуткой перестрелке у Стреттуи, продолжавшейся целых девять секунд. Но это все были исключения, короткие, слепящие вспышки ужаса. Мне доводилось и самому видеть поступки поистине отважные и слышать о них от однополчан, но в основном на поле боя мы приходили уже по окончании сражения, и оставалось только разгадывать мрачные ребусы вроде этого – почему мертвый солдат, почему на козлах? Может, он делал козлы, а ему в этот момент перерезали глотку? Или его так казнили – втащили на козлы и закололи? А может, это какой-то ритуал: мертвый солдат на козлах, точно рыцарь на коне? Или это совпадение и немец просто упал на козлы, когда его убили?

Мы часто находили трупы, и всегда старались угадать, что случилось. Кто отрезал партизану голову и унес ее с собой? Почему младенца погребли в куче зерна вверх тормашками? Судя по тому, как пах труп немца и сколько вокруг жужжало насекомых, хоронить его надо было еще дня два назад. Мы сделали вид, будто не заметили тела, очень надеясь, что наш придурочный шепелявый лейтенант Бин не заставит нас рыть могилу.

Мы уже миновали немца и козлы, и было ясно, что опасность миновала, когда я остановился и передал по цепочке вперед, что сам похороню разлагающуюся тушу. Понятное дело, это я не от доброты душевной так решил. Сапоги с трупа уже стянули, знаки отличия и все прочие трофеи, которые можно было бы потом племяшам на День благодарения в Рокпорте показывать, унесли («Смотри, малец, это саперная ложка Гитлера, я ее забрал у жутко опасного фрица, которого замочил вот этими вот ногами»). Но носки-то остались, уж бог его знает почему. Я настолько тронулся умом, что эти носки казались мне манной небесной.

Пара теплых вязаных носков, они греют ноги, точно ватное одеяло в гостиничном номере. Наш душевный интендант снабдил меня целой дюжиной носков, но это все было обмундирование союзников, а тут немецкие! Может, они лучше наших?

Я сказал Ричардсу, что вернусь за носками.

– Ты больной! – ответил он.

– Больной, – согласился я.

Но не успел я тронуться с места, как приперся придурок лейтенант с новостью, что впереди еще одно тело, кто-то там на мину напоролся. Тело обнаружил другой батальон, а нам – хоронить. И я ушел, покинул самые теплые, самые уютные, самые сухие носки во всей Европе. И протопал еще две мили в мокрых, вонючих, колючих убожествах, – понятно, как я разозлился. Вот тут-то я окончательно понял, что с меня хватит.

– Все, – сказал я Ричардсу. – Сегодня ночью отстрелю себе ногу.

Ричардс слушал мое нытье много дней подряд и всерьез эти разговоры не воспринимал. Он считал, что скорее я научусь левитировать, чем отважусь на такое.

– Не валяй дурака, – ответил он. – Война почти кончилась.

– Вот и отлично, – ответил я. – Никто не подумает, что это самострел.

В начале войны меня бы с таким ранением, пожалуй, домой не отправили, но сейчас дело шло к концу и шансы демобилизоваться у меня были неплохие.

– Нет, точно, сегодня отстрелю.

Ричардс презрительно посмотрел на меня:

– Ну и ладно, валяй. Надеюсь, ты сдохнешь на гауптвахте от потери крови.

– Лучше сдохнуть, чем такая жизнь.

– Тогда какого черта ты в ногу стрелять собрался? Стреляй уж сразу в башку.

Наш взвод остановился у деревни и разбил лагерь в винограднике под стеной какого-то сарая. Мы с Ричардсом соорудили на крыше наблюдательный пункт, где нам предстояло провести всю ночь. А потом стали спорить, в какую часть ноги лучше всего стрелять, – обычно так спорят о том, где бы пообедать. И вдруг снизу послышались чьи-то шаги. Мы переглянулись, я схватил карабин, подкатился к краю крыши и увидел…

Девочку? Нет. Женщину. Очень молодую. Лет девятнадцати. Или двадцати двух? Или двадцати пяти? Трудно сказать. В сумерках не разберешь. Зато я точно видел, что она симпатичная и что идет она по грязной дороге совершенно одна. Каштановые волосы подколоты на затылке, узкий подбородок, круглые щеки, огромные темные ресницы, похожие на облачка дыма. Роста она была невысокого, как и все в этой замученной недокормленной Италии. Хотя вид у девушки был не то чтобы голодающий. На ней были платье и шаль, и мне ужасно обидно сейчас сознавать, что цвета платья я вспомнить не могу, кажется, что-то голубое с большими желтыми цветами, но я не уверен. (Странно ведь, что каждая женщина в моих воспоминаниях о Европе, каждая шлюха, каждая бабка и матрона, встретившаяся на моем пути, одета в голубое платье с большими желтыми цветами.)

– Стой! – крикнул Ричардс.

Я рассмеялся. По дороге идет дивное видение, а Ричардс ничего лучше не придумал, как вопить «Стой!». Не будь мой разум так затуманен болью в ногах, я бы вспомнил бессмертного Барда. «Кто здесь?» – и далее по тексту. Мы бы ей всего «Гамлета» наизусть прошпарили.

– Американцы, миленькие, не стреляйте! – крикнула девушка на чистейшем английском. Она не сразу поняла, откуда ее окликнули, а потому обратилась сначала к верхушкам деревьев у дороги и только потом к нашей развалюхе. – Я маму иду навестить.

Девушка подняла руки, и мы встали в полный рост, все еще держа ее под прицелом. Оказалось, ее зовут Мария, а живет она в деревне за холмом. По-английски она говорила с акцентом, но гораздо лучше, чем большинство парней в нашей роте. И еще она улыбалась. Пока не увидишь такую улыбку, не поймешь, как тебе ее не хватало. Я пытался вспомнить и не мог, когда же я в последний раз видел улыбающуюся девушку на сельской дороге.

– Туда нельзя, там все перекрыто. – Ричардс махнул винтовкой в направлении холмов, – Придется вам возвращаться.

– Хорошо, – ответила девушка и спросила, свободна ли западная дорога. Ричардс сказал, что свободна. – Спасибо! Боже, благослови Америку! – И она повернула обратно.

– Погодите! – крикнул я. – Я вас провожу!

– Ты чего, совсем дурак? – спросил Ричардс.

Я стянул с головы шерстяной подшлемник, плюнул на ладонь, пригладил волосы и повернулся к Ричардсу:

– Да провались все пропадом! Возьму и провожу. – Я чуть не плакал.

Конечно, Ричарде был прав. Покинуть пост – значит дезертировать. Но сейчас я готов был остаток войны провести на гауптвахте, лишь бы пройти с этой девушкой хотя бы пять шагов.

– Ну пожалуйста, отпусти меня! Проси что хочешь!

– Хочу «люгер», – не задумываясь ответил Ричардс.

Я так и знал, что Ричардс его попросит. Он страдал по этому «люгеру», как я – по сухим носкам. Хотел сыну подарок привезти. И это понятно, я сам думал о сыне, которого у меня пока не было, когда покупал пистолет на рынке в Пьетрасанта. За неимением сына я собирался показывать «трофей» девушкам и мерзким племянничкам, когда напьюсь. Я бы сначала притворялся, что не хочу говорить о войне, а потом доставал заржавевший «люгер» из ящика стола и заливал про то, как отобрал пистолет у безумного немца, убившего шестерых моих парней и прострелившего мне ногу. Черный рынок немецких трофеев не выжил бы без таких баек. Отступающие голодные немцы продавали свое сломанное оружие и знаки отличия не менее голодным итальянцам в обмен на хлеб, а итальянцы перепродавали трофеи американцам вроде Ричардса и меня, тем, кому нужны были доказательства собственного героизма.

Только вот «люгер» сыну Ричарде так и не привез. Он умер за шесть дней до отправки домой смертью совсем не героической – в полевом госпитале от заражения крови после удаления аппендикса. Ричарде пошел к врачу жаловаться на боль в животе и температуру, и больше я его не видел. Дебил лейтенант сообщил мне между делом: «Да, кстати, Бендер! Чуть не забыл – Ричарде умер». Последний и лучший из моих друзей, павших в моей войне. А в его войне пусть будет точкой такой эпизод: через год я приехал в Айову, в Сидар-Фоллз, остановил машину у дома с кирпичным крылечком, над которым развевался американский флаг, снял фуражку и позвонил в дверь. Жена Ричардса оказалась толстенькой коротышкой. Я наврал ей, что Ричардс умер с ее именем на устах, – лучшего я придумать не смог. И отдал их пацану коробку с «люгером», сказав, что папа отнял пистолет в бою у немецкого офицера. Я смотрел на рыжие вихры, и мне так хотелось своего собственного сына, чтобы жизнь, которую я уже решил потратить впустую, получила хоть какой-то смысл. И когда этот чудный парнишка спросил меня, храбро ли папа «сражался на фронте», я ответил совершенно искренне: «Твой отец был самым храбрым человеком в мире».

Да, это чистая правда. В тот день, когда я познакомился с девушкой, Ричардс мужественно сказал:

– Иди уж. Не надо мне твоего «люгера». Я тебя прикрою. Только потом расскажешь во всех подробностях.

Вам может показаться, что я только и делаю, что жалуюсь, как нам было страшно. Попробую оправдаться. Вот вам доказательство моей щепетильности: я и не собирался трогать эту девушку. И мне важно было, чтобы Ричарде это понял. Понял, что я бросаю боевой пост не для того, чтобы урвать немножко удовольствия, а чтобы просто пройтись с девушкой по темной дороге, почувствовать себя снова нормальным человеком.

– Ричарде, я ее не трону.

По-моему, он мне поверил, потому что вид у него стал совсем расстроенный.

– Господи! Тогда давай я с ней пойду.

Я похлопал его по плечу, схватил винтовку и припустил вдогонку за девушкой. Она шла довольно быстро. Когда я поравнялся с ней, девушка остановилась на обочине. Сейчас, вблизи, она казалась старше, ей было года двадцать три. Девушка смотрела на меня испуганно. Я решил ее успокоить и пустил в ход свое знание языков:

– Scuzi bella. Fare una passeggiatta, per favore?

Девушка улыбнулась:

– Хорошо, проводите. – Она сбавила шаг и взяла меня под руку. – Но только если перестанете подтираться итальянским.

Ага. Это любовь!

Мария, ее сестра Нина и трое братьев выросли здесь, в поселке. Отец умер в начале войны, а братьев – шестнадцати, пятнадцати и двенадцати лет – призвали на службу. Самого младшего утащили из дома рыть окопы сначала для итальянцев, а потом и для немцев. Мария надеялась, что хоть один из братьев уцелел и находится сейчас на севере, за линией фронта. Хотя надеяться, в общем, было почти не на что. Девушка коротко рассказала, как ее деревню, точно губку, досуха выжал Муссолини. А потом пришел черед партизан. А потом отступавших немцев. В конце концов во всей округе не осталось ни одного мужчины в возрасте от восьми до пятидесяти пяти. Поселок разбомбили, обстреляли и обобрали. Мария ходила в школу при монастыре. Там она выучила английский и, когда пришли американцы, устроилась к ним медсестрой в полевой госпиталь. Иногда она работала неделями подряд, но всегда возвращалась в деревню проведать мать и сестру.

– А ты после войны замуж собираешься? У тебя есть парень? – спросил я.

– Был, только вряд ли он жив. Нет, когда война окончится, я вернусь сюда и буду ухаживать за мамой. У нее ведь теперь ни сыновей, ни мужа. Может, потом, когда ее не станет, попрошу какого-нибудь американца отвезти меня в Нью-Йорк. Буду жить в Эмпайр-стейт-билдинг, покупать мороженое каждый вечер, обжираться в дорогих ресторанах и стану ужасно толстой.

– Хочешь, я тебя в Висконсин отвезу? И толстей там на здоровье.

– А, так ты из Висконсина, – сказала она. – Молочные реки, сырные берега? – Мария махнула рукой, как будто Висконсин лежал совсем близко, буквально за вон той рощей. – Коровы, фермы, Мэдисон, луна над рекой, Беджерс-колледж. Зимой очень холодно, зато летом повсюду разгуливают красивые девчонки с косичками и красными щеками.

Она так про любой штат могла рассказать: каждый американец, лежавший в госпитале, с удовольствием рассказывал ей о своей родине. Многие – перед смертью.

– А в Айдахо огромные озера, высоченные горы и бескрайние леса, а еще там на каждой ферме красивые девчонки с косичками и красными щеками.

– Мне вот пока ни одной девчонки не попалось.

– Ничего, после войны найдешь.

Я сообщил, что после войны хочу написать книгу.

Она подняла голову:

– Какую книгу?

– Роман. Обо всем об этом. Может, даже смешной.

Мария насупилась и сказала, что писать книгу – дело серьезное. Какие уж тут шутки?

– Ты не поняла. Я не буду над вами смеяться. Смешной не в этом смысле.

Она спросила, в каком же тогда, а я не знал, что ей ответить. Из мрака выступили очертания ее деревни, сидевшей на холме, точно кепка на затылке.

– Бывает, что смешно и грустно одновременно. Вот я такой роман напишу.

Мария с любопытством посмотрела на меня, и в этот момент из кустов вылетела то ли птица, то ли летучая мышь и мы вздрогнули. Я обнял Марию за плечи. Не знаю, как это вышло, но вдруг оказалось, что я лежу навзничь в кювете под лимонными деревьями, она лежит сверху, а над нами, точно гири, угрожающе раскачиваются незрелые фрукты. Я целовал ее губы, шею и щеки, а она быстро расстегнула мне штаны и заработала ладошками. Словно специальную армейскую брошюру про то, как это делается, читала. У нее и правда здорово получалось, гораздо лучше, чем у меня самого. Очень скоро я запыхтел, и она прижалась ко мне теснее. Я вдыхал аромат земли, лимонов, ее волос; потом мир куда-то исчез, а Мария чуть отстранилась, чтобы я не запачкал ее платья. Так доярки направляют струю молока. И на все про все ушла минута, Марии даже узел на затылке распускать не пришлось.

– Ну вот и все, – сказала она.

И до сего дня ничего романтичнее, грустнее и ужаснее я не слыхал. «Ну вот и все».

Я заплакал.

– Что случилось? – спросила она.

– У меня ноги болят.

Ничего умнее я не придумал. Понятное дело, ревел я не из-за ног. И даже не от благодарности к Марии и вообще к миру за то, что жив остался. Я плакал, потому что мне стало совершенно ясно: Марии не раз приходилось помогать хамью вроде меня, потому-то она и действовала своими ручками так ловко и нежно.

Я плакал, потому что за этой отточенной техникой, конечно, стояла настоящая трагедия. Мария научилась этому трюку после встречи с другими солдатами, которые швыряли ее на землю, и быстрые руки не могли защитить ее от беды.

«Ну вот и все».

– Прости меня, Мария! – плакал я.

И плакал на ее груди я тоже не единственный. Она точно знала, что делать. Мария расстегнула верхние пуговки платья и прижала мою голову к высокой груди.

– Тихо, тихо, Висконсин, не плачь! Тихо, тихо! – говорила она.

Кожа у нее была такая мягкая и сладкая, такая мокрая от моих слез, что я заплакал еще горше.

– Тихо, тихо, Висконсин.

Я зарылся лицом между ее грудей и как будто попал домой, в Висконсин. И до сего дня мне не доводи лось побывать в месте прекраснее, чем та долина между двух холмов. В конце концовя успокоился и взял себя в руки. Через пять минут я отдал ей все свои деньги и сигареты, и поклялся в вечной любви, и пообещал вернуться. А потом заковылял обратно к своему посту. И уверял моего друга Ричардса, которого вскоре не стало, что я просто проводил девчонку до деревни.

Жизнь наша сложна и хрупка. Но другой нам не дано. В ту ночь я забрался в спальный мешок совершенно опустошенным, пустой выпотрошенной раковиной.

Прошли годы, а я все та же выпотрошенная раковина, все так же снова и снова переживаю день, когда окончилась моя война. Тот день, когда я впервые осознал, как осознают наверняка все чудесно спасшиеся, что выжить и жить – это не одно и то же.

Ну вот и все.

Через год я уехал из дома Ричардса, оставив его сыну «люгер», и остановился в городском баре, чтобы выпить миллионную по счету рюмку с того самого дня. Официантка спросила, зачем я приехал в Сидар-Фоллз, а я ответил: «Сынишку навестить». Она начала расспрашивать меня о сыне, о прекрасном мальчике, у которого был только один недостаток: его не существовало. Я сказал официантке, что он отличный парень и что я ему сувенир с войны привез. Она спросила, какой сувенир. Это, наверное, что-то очень важное? Носки, ответил я.

С войны я привез только одно – печальную историю о том, как я выжил, а другой парень, куда лучше меня, умер. И о том, как под веткой лимонного дерева в придорожной канаве меня за двадцать секунд обслужила руками девушка, которая очень старалась, старалась, чтобы я ее не изнасиловал.

<< | >>
Источник: Джесс Уолтер. Великолепные руины. 2014

Еще по теме 4. Улыбка небес:

  1. Марта Таро. Сладкая улыбка зависти, 2017
  2. Февраль 1995 Том 32, номер 2 Нервные барышни: дорога на Небеса
  3. Если вы не настроены на успех, то вы никогда не обретете его, или Посадишь хрен – хрен и вырастет
  4. Улыбайтесь!
  5. Наталья Александрова. Последняя загадка Ивана Грозного, 2012
  6. Эмили А. Дункан. Жестокие святые, 2019
  7. Заговор счастливых
  8. Стручки и риски
  9. Немного о работоспособности
  10. Май 1995 Том 32, номер 5 Учимся правильно терять деньги
  11. Товар – тело – товар
  12. Все дело во времени
  13. Игроки Ренессанса
  14. Создание собственного девиза, чтобы стать успешным, обеспеченным и «просто» состояться
  15. Нежелание закрывать убыточные позиции
  16. Основные инвестиционные инструменты