<<

Когнитивный капитализм — светлое будущее научного коммунизма?

В период излета оптимистического «волюнтарист-ского» эсхатологизма («Нынешнее поколение... будет жить...») общественный разум решил приструнить волю и выбрать для артикуляции общественного идеа-ла формулы поосторожнее и пообтекаемее.
На место энтузиазма масс во главу угла решено было поставить научное управление обществом. Как всякая идеологическая мода, эта породила по всей стране массу книг, диссертаций, лекций и прочих «методологических семинаров», посвященных разным аспектам темы.
Наиболее же изощренный отряд философов4 выдвинул (в это же время или чуть позже) теорию «всеобщего труда». Имелась в виду некоторая псевдокопкретизация установки «от каждого по спо-собностям, каждому по потребностям». Всеобщим именовался труд, в идеале не мотивированный ничем, кроме тяги к реализации своих способностей. Его продукты предположительно не обменивались, а брались вволю (ну, или вплоть до исчерпания запаса). Теория эта не была придумана, а, как, впрочем, любая тогда теория, зижделась на Марксе. Например, на этом пассаже из него:
...следует различать всеобщий труд и совместный труд. Тот и другой играют в процессе производства свою роль, каждый из них переходит в другой, но между ними существует также и различие. Всеобщим трудом является всякий научный труд, всякое открытие, всякое изобретение. Ои обусловливается частью кооперацией современников, частью использованием труда предше-ственников. Совместный труд предполагает непосред-ственную кооперацию индивидуумов3.
Конечным продуктом, или собственно продуктом всеобщего труда, объявлялся сам его субъект, лич-ность. Всеобщий труд противопоставлялся труду, традиционно разделенному на физический и интел-лектуальный. Он был, конечно, прежде всего интел-лектуальным, но не в качестве социально отделенного от материального, а в качестве освободившегося от векового проклятия физического труда. Дискуссии вызывали лишь частности: например, совпадает ли всеобщий труд с духовным производством в принци-пе или только сейчас, на исторически ограниченном отрезке времени, и т.д. Маркс отличал всеобщий труд и от совместногоу как ограниченного только субъек-тами наличной кооперации, тогда как всеобщий труд брал в сотрудники все мыслящее человечество во всей его истории, живое и мертвое. Всеобщий труд — как и подобает труду творцов, изобретателей и открывателей — структурировался законами уже не рабочего, а свободного времени, поэтому никогда не терял своей конкретности, не редуцировался механизмом рынка к абстрактному труду. Моделью для него должна была служить наука, т.е. такая деятельность, где продукт неотчуждаем от производителя, где между производителями разных поколений и даже между живыми и мертвыми устанавливается бескорыстная кооперация, где обладание одним человеком неким продуктом не исключает других пользователей и т.п.
Озираясь четверть века спустя и совсем из другого зона и к тому же подключая оптику «когнитивных капиталистов», видишь в теории «всеобщего труда» уже не просто очередной «Шео^оитепоп» так на-зываемого интеллектуального марксизма. В ней ви-дится попытка, пусть и чисто теоретическая, реванша интеллигенции: в стране, где пролетариат совсем еще недавно официально сменил гнев диктатуры на ми-лость однопартийной системы, эта теория предлагала ни больше ни меньше как выбрать идеальной моделью труда — труд ученого! Она была неким сообщением, адресованным власти: пора менять лошадей, пора ставить на науку, пора ценить не только рабочего, но и инженера (пока он еще не пошел в рабочие!), не только грубость силы, но и топкость знания.
В вопросе о всеобщем труде коммунистические представления о собственности достигали предельной доходчивости.
Если простому обывателю отказ от частной собственности непросто было применить к движимости и недвижимости, то зато всем было понятно, что нелепо посягать на обладание идеей или знанием, которое само выработано в неизбежной опоре на целые поколения известных и безвестных лиц. Вскоре, когда официальные документы хором заговорили о научно-технической революции, теория «всеобщего труда» стала служить не столько оплотом сопротивления технологическому детерминизму (alias редукционизму), свойственному официальному дискурсу о «соединении НТР с преимуществами социализма», сколько прибежищем для анти-технотронщиков, для новых «гуманистов».
Имел ли Маркс в виду науку своего общества? Если да, то прав ли был он, полагая, что наука — видимо, в силу какого-то ей присущего этоса — не подчиняется общим экономическим законам? Если, нет, то считал ли он, что антиэкономическая экономика будущего общества будет равняться на — тоже идеальную — пауку этого будущего общества? Оставим эти вопросы марксоведам и зададимся другим: в какой степени реальная советская наука могла быть моделью (или хотя бы иллюстрацией) всеобщего труда? В весьма большой. Например, интеллектуальная собственность действительно не защищалась никак и вообще не была темой, т.е. действительно советский ученый публиковал все, что мог, и брал сведения, какие только мог и где только мог. Сотрудниками выступали, действительно, свои и чужие, живые и мертвые. Но у этой безусловной и безоговорочной кооперации были свои внешние пределы: железный занавес (правда, не абсолютно не проницаемый, и в обе стороны) и цензура, простиравшаяся от страшных тайн часто вполне мальчиш-кибальчишеского толка до технологических и оборонных секретов военно-промышленного комплекса, во многом составлявшего, кстати, поли-тический и экономический смысл всей этой науки. Внутренних же пределов, пожалуй, что и не было: осененный не просто аурой, а этаким символическим полярным сиянием, советский ученый с энтузиазмом отнимал у природы ее загадки, открывал и изобретал. И не только он: в меру сил, знаний и свободного вре-мени (этого «подлинного времени развития творче-ских сил») открывал и изобретал и простой гражда-нин. Эта деятельность принимала в масштабах страны характер столь бурный и неистовый, что впору видеть в ней настоящую «проклятую часть», избыток, жерт-ву, приносимую на алтарь будущего. Почтовые ящики академических и иных НИИ были переполнены разнообразнейшими предложениями — от усовершенствования открывашки до спасения цивилизации от очередного бедствия; заводские бюро рационализации и изобретательства были завалены проектами от мастеров и простых рабочих, необузданно использовавших, формализовавших, «кодировавших» в них свой опыт, свои «неявные» знания6. И такие знания отнюдь не были уделом одних только рабочих. Весь СССР был гигантским питомником по выращиванию такого «неявного знания». Теория никогда особенно не скрывала, что имела к практике отношение столь отдаленное, что без проницательности, наития, смекалки и подлинно одиссеевой находчивости пытаться
ориентироваться на практике индивиду было абсо-лютно безнадежно. И это касалось, конечно, далеко не только технических инноваций, но и повседневного поведения в социальном поле, организованном крайне запутанно, изощренно, со специфическим административным коварством и огромным числом писаных (но не выполняемых) и неписаных (но строго выполняемых) правил.
С внедрением, как известно, было посложнее. Именно невнедряемость подавляющего большинства этих проектов воплощала их подлинно бесполезный, антиутилитарный, незаинтересованный характер. Их авторы воистину производили только самих себя, и певцы «всеобщего труда» лучшего удела для (советского) человека и выдумать не могли. Но достаточно ли человеку такого целеполагания? Можно ли было мечтать побороть отчуждение, отказавшись от созидания, т.е. искоренив самое овнешнение? Что было достигнуто несомненно, так это фатальное когнитивное отставание.
С момента революции (которая была и моментом начала, несомненно, одной из самых масштабных культурных революций в истории) в стране, где свет-ская ученость и университет были еще феноменами молодыми (от силы двухвековой давности), наука стремительно набрала необыкновенно высокий сим-волический статус. Он отливался и в некоторые мате-риальные привилегии (одной из них было, например, вообще само существование Академии Наук), но в целом вознаграждение ученых было низким, низким не абсолютно, а относительно — по сравнению с зарплатой рабочих. А именно: оно было установлено на том уровне, который сочло нужным это научно — эгалитарное общество. И ученые порой роптали, как роптала самая массовая и самая ущемленная интелли-гентская триада инженеров-учителей-врачей. Да что толку? Самые «любимые артисты», самые популярные киноактеры и звезды эстрады гастролировали себе по неуютной стране с кипятильником в чемодане. Только поверхностный наблюдатель может увидеть в этом контрасте между высоким престижем и низкой оплатой противоречие. Во времена диктатуры пролетариата интеллигенция была готова работать за одно только данное ей разрешение трудиться в его интересах. Затем пролетариат стал взыскивать с нее за радость творческого труда и присвоение богатств, накоплен-ных человечеством. В этом смысле гегемон показал себя не просто рачительным хозяином, но и расчет-ливым бухгалтером экономики удовольствий: сподо-бился творению, будь добр пожертвовать денежный эквивалент радости творчества в пользу многомилли-онных ударников монотонного труда. Мы тебе уважение (плюс прожиточное пособие), ты нам бесплатный труд. И такой вот тонкий учет, заметьте, был проявлен еще в эпоху, когда будущие теоретики «когнитивного капитализма» еще «пешком под стол ходили».
Радость, однако, понималась не гедонистски, а пре-имущественно как «удовлетворение от выполненного долга», «глубокое удовлетворение» от вливания своего труда в труд своей республики и т.п. Пока идеология страны сохраняла инерцию революционного накала, это «упреждающее» или «опережающее» удовольствие (т.е. получаемое от наслаждения потомков, во имя которого выполнялся долг и вливался труд) обладало своей эффективностью. Ключевую роль в эрозии этого «бегства в будущее» сыграла война, стилизованная режимом в жертву во имя жизни как конечной цели. Отсюда и самоидентификация послевоенного поколе-ния с той самой жизнью, во имя которой все эти ненапрасные жертвы были принесены. Это поколение потому тем легче и уверовало (или сделало вид, что уверовало), что именно оно и станет тем «нынешним поколением советских людей», которое «будет жить при коммунизме». Оттепель носила поэтому уже чет-ко ощутимый гедонистский оттенок.
Не настолько, однако, чтобы подсчитать, что ин-женер (врач, учитель) мог бы тянуть вверх общество и своим потреблением, будь у него к тому возмож-ности. Сама идея потребления была чужда жертвен-но-аскетическому духу «научного коммунизма», обреченного поэтому на раннее иди позднее всемирноисторическое поражение в войне с цивилизацией удовольствия.
Вероятно, некорректно говорить вообще, приме-нительно к социализму, об оплачиваемом труде. Зар-плату можно назвать, скорее, гарантированным ми-нимумом. Это, как мы теперь знаем, не совсем то или даже совсем не то, что «когнитивисты» называют «га-рантированным социальным пособием» (revenu social garanti) или «пособием на существование» (revenu dexistence), потому что они предлагают давать его не за, а для, не как оплату за труд, а как условие будущей реализации, не как вознаграждение, а как трамплин. Иначе говоря, они представляют его себе безусловным, т.е. даваемым не за некий результат, а по факту «беды появления на свет», самого «несчастья родиться». Но они его предлагают своему обществу, обществу со структурной безработицей, а я здесь вспоминаю общество, где разумом и волей народа была введена структурная занятость, где работали практически все. Разница же в зарплате была — по меркам современного капитализма — ничтожной: между минимальной и максимальной (официальной) расхождение было, наверное, не больше чем в порядок. В этом смысле это действительно было эгалитарное общество.
Оторванность науки от производства была излюб-ленным мотивом партийной критики, но с высоты считанных истекших десятилетий видно, что именно этой — относительной — оторванности обязан успех фундаментальных исследований. Ьыла ли Марксова оценка науки констатацией или только чаянием, ясно, что он не мог предвидеть и не предвидел всех деталей последующего развития технонауки. В значительной степени утратив ореол невинности (после катастроф
XX в. сохранить его было трудно), наука в капитали-стическом обществе активно пошла на превращение знания в товар, согласилась на отказ знанию в особом статусе. Превратившись в предприятие, наука и со знанием стала обращаться, как это положено с товаром: создавая монополии, играя на конкуренции, скрывая информацию, искусственно создавая редкость. Наука уже вовсе не ускользает от экономики, она стала новым полем экономической брани. Эти тенденции особенно усилились с 1990-х годов и, видимо, не случайно. Может быть, не абсурдно предположить, что не просто идеологический факт существования крупного социа-листического государства, но, скорее, наличие мощной научной державы, игнорировавшей, в частности, весь патримониально-правовой комплекс защиты интеллектуальной собственности, служило по отношению к этим тенденциям некоторым естественным сдерживающим механизмом.
Социальный престиж советской науки был тем бо-лее высок, что наука представала передовым отрядом в стране, которая вся руководилась (и, предположи-тельно, жила) по науке. Само выражение «научный коммунизм» было, по меньшей мере, двусмысленным и означало как специальную науку, изучавшую обще-ственный идеал и средства его достижения (синоним «марксизма»), так и само общество — социализм (коммунизм), развивающийся и управляемый научно. Наука в таком обществе занимала место куда более важное, чем просто «производительной силы», пусть даже «главной». Она была ее «системным признаком»9.
Она образовывала фундамент, стратегию и религию страны. Даже альтернатива мыслила себя в терминах «системы»: это слово было ключевым и в хипповской тусовке, и наряду со словом «методология» в супертехнотропной игре Г.П. Щедровицкого, которая была тем же «научным управлением обществом», только управлением свободным, «незаинтересованным» и в упомянутом смысле «бесполезным».
С определенной стороны вопрос о знании — цент-ральный для понимания как жизни, так и смерти со-ветского строя. Можно представить себе его историю не только как «революцию, пожирающую своих детей», но и как «культурную революцию, роющую себе могилу». Обучив читать, писать и считать в кратчайшие сроки миллионы людей, режим не мог всерьез мечтать контролировать, как их дети и внуки распорядятся этими чреватыми последствиями умения.
Применение науки и машин должно было осво-бодить человека и его энергию. Здесь кончалась по-литэкономия и начиналась игра. Иначе говоря, здесь заканчивалось воображение теоретиков. Освободив-шимся от труда людям предоставлялась возможность заниматься самосовершенствованием и «бегать впри-прыжку по колокольчиковым полям». В ожидании коммунистического рая разрешалось и не очень-то убиваться на работе. Общая занятость и низкая про-изводительность труда — две стороны одной медали. В рабочее время разрешалось бегать, прыгать, спать, расти над собой и «общаться» (в очередях и не толь-ко), т.е. то, что собственно ожидается от времени сво-бодного.
Научный коммунизм был современником и, во многом, партнером индустриального капитализма. Когда первый породил из своих недр скромный цветок теории «всеобщего труда», второй стал размышлять о постиндустриальном обществе. Каждый искал достойный выход из кризиса на практике и в теории.
Второе пришествие российского капитализма оказалось настолько внезапным, что по инерции он остался тоже немножко научным. Не только плани-рующий и контролируюхций госаппарат во многом остался в структуре своей неизменным, но и «общие блага» (и прежде всего, высшее образование, наука) достались готовыми от прежних хозяев. Когда еще «general intellect» нынешнего общества станет вполне независим от своего предшественника? И каким еще он будет? Очевидно, что иным, совсем иным. Пока же за считанные годы изменился статус знания. По примеру героя «Generation П» не только поэты, но и ученые оказались вынуждены переквалифициро-ваться в управдомы и маркетологи. Процесс этот не специфичен для России и с падением коммунизма свя-зан, в лучшем случае, косвенно: как разочарование в науке — социальной, а заодно и во всякой. По крайней мере, естествоиспытательский и инженерный задор свойствен сегодня куда больше молодежи в младоиндустриальных, чем в постиндустриальных западных странах.
Как следует из «когнитивистского» анализа, при-своение капиталом «общих благ» тоже отнюдь не российская черта. Она, наоборот, может быть возведена в некий закон экстернального (? экзогенного? гибридного?) развития: современный капитализм» как и предыдущий индустриально-колониальный, живет за счет присвоения иного: способностей индивида, общественных знаний, неявных умений и навыков и проч. Присвоение это связано всякий раз с насилием, только теперь все больше само право — защита интеллектуальной собственности — становится орудием этого насилия.
Излишне говорить, что и современный российский капитализм в этом смысле идет в ногу с международ-ным: он тоже широко опирается на потенциал (пре-жде всего, образовательный) прежнего строя и в этом смысле абсолютно несамодостаточен. Предыдущее общество, действительно, не знало, что делать со своими инженерами. Но пока неизвестно, умеет ли нынешнее, за пределами действия естественной инерции, вообще их готовить. Впрочем, есть признаки того, что хотя ни обвал отечественной науки, ни коррупция высшего образования не остановлены, худшее, возможно, позади.
При взгляде через «когнитивную» призму на сам процесс перехода от старого строя к новому прива-тизация (как аналог конститутивного первоначаль-ного накопления) предстает, прежде всего, двумя сво-ими основными «когнитивными» результатами. Вопервых, она представила кооперацию как нечто ненор-мальное и подлежащее нормализации (которая как раз и пришла в лице приватизации). Па кооперацию легло тяжелое подозрение, что именно в ней и кроются все беды и исток экономической несостоятельности свергнутого общественного порядка. Приватизация стала — даром что дело происходит в «соборной» России — предельным в своей ясности знаком, сигналом и воплощением легитимации индивидуализма.
Во-вторых, сколь бы велика ни была в приватиза-ции доля прямого насилия, определенная интеллек-туальность — смекалка, хитрость, стратегическое мышление, здравый смысл, неординарность мысли — там тоже, несомненно, присутствовала. И вот другим важным результатом приватизации и стало то, что сам тип интеллектуальности, ее осуществивший, предстал теперь как основной, самый ценный, как критерий всех остальных. Эта «переоценка ценностей» имела следствием, что состоятельность всякого интеллек-туала стала измеряться его обладанием этим типом интеллектуальности. Лозунг «если вы такие умные, то чего вы такие бедные?» никогда не определял общую социальную атмосферу так полно, как сегодня. Счи-тать ли феномен резкой валоризации маркетинговых способностей в ущерб другим, в том числе и профес-сиональным, болезнью роста и временной трудностью или же знаком новой эпохи?
Или другой вопрос, тоже касающийся того, как гений (российского) места столкуется с гением (когнитивнокапиталистического) времени: необходимо ли, фатально ли считать наличие у страны богатых природных ресурсов фактором, способствующим сворачиванию ее «когнитивного» профиля? Действительно, не проще ли, не сподручнее ли похерить вместе с научной одержимостью предыдущего режима и его непомерные технологические и научные амбиции и спокойно встроиться в международное сообщество на правах бензозаправщика?
Если говорить о других переменах последнего двадцатилетия, то можно отметить бесспорное приращение экономического знания масс: от сугубо «научной» макрополитэкономии социализма (каждый тезис которой вопиял: «к реальной экономике я отношения ни имею!») произошел гигантский скачок к микроэкономической образованности. Эта последняя оказалась, особенно у молодого поколения, тесно переплетенной с высокой консуматорной компетенцией. Технология потребления выказала свою огромную не только зна-ние-, но и время-емкость. Потребление стало съедать огромную часть так называемого свободного времени. Если при всей авторитарности прежнего режима, за пределами рабочего времени и в границах дозволенного (в пределах государственных границ, например), советский (молодой) человек сам определял (или тешил себя иллюзией, что определял) свой путь, то сегодняшнему (молодому) россиянину говорят, как жить, партия (которая по-прежнему — или снова — одна), реклама и телевидение. Российский капитализм и в
этом не специфичен, если не считать некоторого локального колера.
Ибо, если при социализме управление свободным временем было демонстративно нацелено на бесполезность, и в этой бесполезности, собственно, и виделся залог свободы^ то новый капитализм отнесся к свободному времени граждан с присущим ему расчетом, извлекая из него выгоду, по меньшем мере, двоякую.
Во-первых, оказалось, что и его можно привлечь к производству, а именно: предлагая человеку учиться и переучиваться (что становится все нужнее и все ценнее производству); истолковывая как свободное то время, которое человек проводит между периодами занятости, т.е. в качестве безработного; заставляя его думать о работе 24 часа в сутки (ибо «думание» работника и думающие работники стали расти в цене); предлагая стирать грани между работой и досугом (в конце концов и там, и там сидишь перед экраном) и т.д. Во-вторых, работнику можно дать понять, что высший смысл и наилучшее использование свободного времени — это и есть потребление, что, в свою очередь, будет толкать вперед индустрию — как индустрию вообще, так и в частности специально для этих целей разработанную «индустрию свободного времени».
По «когнитивности» российский капитализм не от-стает от западного и в том отношении, что породил массу новых высокоинтеллектуальных профессий или открыл неслыханный ресурс интеллектуальности в профессиях, дотоле считавшихся заурядными и ру-тинными. Конечно, поколению, сформировавшемуся в предыдущей парадигме (типа старорежимного ав-тора этих строк), сразу трудно принять, что настоя-щими творцами стали считаться создатели рекламы (получившие, дабы не оставалось никаких сомнений, название криэйторов), а также разнообразные имидж-мейкеры, фандрейзоры и прочие мерчендайзеры, а подлинное произведение искусства или культуры теперь положено видеть уже не в картине, спектакле, книге, а — в «проекте». Но ведь это смещение внутри цеха интеллектуального труда типологически сходно с произошедшим в труде ручном на уровне перехода от мастера к мануфактуре, при расщеплении компетенции мастера на чистое знание и чистое исполнение. Подобно тому как организатор физического труда (предприниматель, менеджер, прораб) играет роль куда более важную в производстве, чем рабочий, так и галерист, и комиссар выставки играют роль значительнее более важную, чем художник.
Некоторым (типа все того же брюзгливого автора) трудно принять близко к сердцу и новые заботы, при-сущие когнитивному капитализму. Например, тревогу деятелей «аудиовизуальных искусств», которые угро-жают, если щедро не оплачивать их труды, вообще забастовать и перестать творить. Брюзгливая калоша склонна, не скрывая радости, видеть в таком исходе долгожданную, уже не чаянную перспективу пусть короткой, но передышки (а, может быть, даже и тишины). Но на то и существуют грамотные специалисты, чтобы как дважды два доказать не только глубокую политнекорректность и вящую реакционность, но и экономическую несостоятельность таких взглядов.
Кои автор нисколько не проповедует.
А всего только исповедует, дивясь тому, как за счи-танные десятилетия факел прогресса перешел из рук ученого, наивно полагавшего себя свободным от эко-номики, к «творцу», спокойно выменивающему свою свободу на наше рабство.
<< |
Источник: Андре Горц. Нематериальное. Знание, стоимость и капитал. 2010

Еще по теме Когнитивный капитализм — светлое будущее научного коммунизма?:

  1. Гипотеза о когнитивном капитализме
  2. К критической теории когнитивного капитализма
  3. Информация к размышлению об отношениях между капиталом, знанием и жизнью в когнитивном капитализме
  4. Когнитивный капитализм, исторически и территориально детерминированный способ производства
  5. Роль финансов в нериод военного коммунизма
  6. На пути к коммунизму знаний?
  7. Глава 1 Светлый путь
  8. Капитализм
  9. Войдем в капитализм
  10. «Капитализм»: история понятия
  11. Капитализм и кризис протестантизма
  12. «Денежные революции» «молодого» западного капитализма
  13. Капитализм: порочный круг
  14. Новый тип капитализма
  15. Капитализм: основные признаки религии
  16. М. Вебер: свежий взгляд на капитализм
  17. Католицизм: противостояние «духу капитализма»
  18. Альтернативные версии зарождения капитализма
  19. «Католическая этика» и «дух капитализма»