<<
>>

Фрибуржская шкода неолиберализма.«приватизация» коллективного потребления и «индивидуализация» социальной политики

Б лекциях 1978-1979 гг. Фуко предлагает курс об истории либерального дискурса от его зарождения в XVIII в. до начала 1970-х годов. Фуко видит в либерализме, скорее, «технику управления», чем экономическую или политическую доктрину.
Под управлением здесь понимается «деятельность, состоящая в управлении поведением людей в государственных рамках и с помощью государственных рычагов». Перед политической экономией, отмечает Фуко, встает проблема ограничения политической власти. Политэкономия зарождается в середине XVIII в. как интеллектуальное орудие, определяющее критерии расчета и рацио-нальности вообще, и таким образом предписывающее управляющему разуму его собственные границы. В некотором смысле она заменяет право, которое до сих пор ограничивало, правда лишь внешне, власть монарха. Однако объект политэкономии определяется двусмысленно: область политэкономии включает в себя как анализ производства и обращения благ, так и методы управления, способные обеспечить богатство нации. Фуко напоминает, что именно в статье «По-литическая Экономия», написанной Ж.-Ж.
Руссо для «Энциклопедии» Дидро, можно найти ясное опреде-ление политэкономии: как общего анализа власти (ее организации, распределения и разделения). Однако, уточняет Фуко, в политэкономии речь идет не о том, что оправдывает практику управления, а о самой этой практике и ее последствиях.

В XVIII и XIX вв. «натуралистическая» концепция преобладает: политэкономия видит в рынке выражение законов природы. Одним таким естественным законом является, например, перемещение «производственных факторов» в сферы наибольшей прибыли. «Законы рынка» мыслятся, таким образом, как «природные факты». Можно упомянуть также «природную склонность к обмену» А. Смита. Принцип «laissez-faire» становится преобладающим и начинает определять практику управления сообразно закону следования природе.

Экономистам поручается выявление законов, которые должно соблюдать государство. Принцип «laissezfaire» преследует цель: «больше государства (т.е. более мощное государство) и меньше управления». Свобода рынка должна служить как пределом правительственного вмешательства, так и доказательством мощи государства.

Рынок рассматривается здесь как обмен, как место установления соответствий. «Истинную ценность» то-варов определяет беспрепятственная торговля, подчиняющаяся законам природы. «Настоящая цена» формируется при помощи «естественных» рыночных механизмов. К тому же цены выступают мерой поли-тики управления, а значит, мерой полезной стоимости правительства и его действий в условиях рыночной экономики. Поэтому, отмечает Фуко, речь идет, ско-рее, о «натурализме», чем о либерализме. Свободный рынок, о котором говорят либералы, имеет дело со «спонтанностью» экономических механизмов. Чтобы могли действовать натуральные, спонтанные рыноч-ные механизмы, вмешательство государства должно идти в том же направлении, что и производство сво-боды. Фуко замечает, однако, что свобода формируется каждую минуту и влечет издержки. Он дает кейнсианской политике следующую интерпретацию: это «инфляция» вмешательств, гарантирующих свободу рынка18 (а также свободу от того, в чем виделись две основные угрозы человечеству: фашизм и коммунизм), и «инфляция» компенсаторных механизмов, призванных составить противовес свободам.

Кризис кейнсианства в 1970-е годы — это кризис либерализма. Неолиберальная политика знаменует собой радикальное нововведение, ибо, как считает Фуко, неолиберализм подготавливает переворот в отношениях между экономикой и обществом. Теперь само общество будет производиться по законам эко-номики, сообразно экономической рациональности, с тем чтобы отменить социальную иррациональность капитализма, как предлагала Фрибуржская школа уже в 1940-е годы19. Другими словами, ставилась задача подчинить все общество логике и критериям рацио-нальности (или рентабельности), действующим в эко-номике.

Уточним, в чем именно неолиберальная мысль представляет собой поворот в либеральной мысли.

Фуко датирует этот поворот как раз дискуссией, развернувшейся во Фрибуржской школе в конце 1940-х годов. С этого момента и по сегодняшний день либерализм, утверждает Фуко, ставит себе другие проблемы по сравнению с теми, которыми занимался классический либерализм. В классическом либерализме главной проблемой было,

как выделить пространство для рынка внутри данного политического общества. Неолиберализм же задался, напротив, вопросом, как осуществлять целокупную по-литическую власть по принципам рыночной экономики. Речь идет, таким образом, уже не о том, чтобы высвобо-дить пространство, но чтобы перенести, спроецировать на исскуство общего управления формальные принципы рыночной экономики.

Этот переворот начинается с некоторого числа концептуальных трансформаций, первая и главная из которых заключается в «разладе [dissociation] между рыночной экономикой, экономическим принципом рынка и политическим принципом “laissez-faire”».

Уже в либеральной мысли XIX в. с се теорией чистой и идеальной конкуренции сущность рынка виделась не в обмене, а в конкуренции. Принципом рынка, следовательно, является уже не эквивалентность, а неравенство. Однако на базе «натуралистической» концепции либерализм XIX в. (как и XVIII) выводит из принципа рынка (понятого как обмен или как конкуренция) необходимость «laissez-faire». Новизна неолиберализма, таким образом, состоит в пересмотре «натуралистической наивности»: рынок подчиняется не законам природы, он не возникает самопроизвольно. Механизмы конкуренции не подчиняются стихийному порядку, который государство должно соблюдать как природ

ную данность. Чистая конкуренция — это цель, и для ее достижения необходимо проведение «бесконечно активной» политики. Таким образом, речь идет не столько о развитии критики реализма в соответствии с гипотелами модели чистой и идеальной конкуренции (атомичность, однородность продукции, прозрачность информации, свободный доступ к рынку, свободное движение факторов производства), сколько о том, чтобы понять нормативную основу такой модели: она позволяет определить, какие действия правительства необходимы, чтобы подчинить конкурентной модели рынка все общество.

Неолиберализм не основан на «laissez-faire»: «Свобода рынка, — писал Ропке, — требует активной и очень бдительной политики». Фуко цитирует затем важную фразу Микша: «Может статься, что при либеральной политике число экономических вмешательств будет таким же, как и при политике плановой, но природа их при этом будет различной». А у Ойкена находим уточнение этих различий: «Вмешиваться нужно пе в механизмы рыночной экономики, а в условия рынка». Управлять нужно не из-за существования рынка, а для него, чтобы сделать возможным его существование, чтобы он мог играть свою регулирующую роль и чтобы он мог стать, наконец, принципом политической рациональности. «Вмешиваться в условия рынка» означает, что правительство не должно вмешиваться в последствия рынка, не должно их исправлять (политикой общего блага), но что ему следует воздействовать на само общество и поэтому оно должно быть «руководством не экономикой, а обществом». Однако, добавляет Фуко, мы имеем дело не с рыночным обществом, а с обществом, «подчиненным

динамике конкуренции (...). Речь идет о превращении рынка, конкуренции, и следовательно, предприятия, фирмы в то, что можно назвать формообразующей силой общества». Общество будет отныне формализовано по модели предприятия. Наконец, согласно фуколдианскому толкованию либеральной мысли, «целью неолиберальной политики является именно умножение, размножение модели предприятия внутри общественного тела». Вмешательство приобретет, таким образом, не экономический, а юридический характер. Европейское строительство, прежде всего, в области экономики показательно в смысле неолиберальной ориентации своей политики.

Подобное прочтение немецкого неолиберализма позволяет лучше понять, какого рода теории оказывают в последние два десятилетия влияние на европейскую социальную политику (получившую во Франции новый импульс в последние годы, когда национальный союз предпринимателей предложил проект «Перестройка социальной сферы»). Неолиберальная социальная политика не может иметь целью равенство (ибо, следуя принципу конкуренции, компенсационное вмешательство не способствует нормальному функционированию регуляционных механизмов дифференциации).

Вопрос ставится не о том, чтобы социализировать потребление (развитие коллективного потребления в таких областях, как здравоохранение, образование, культура) и доходы (дотационная политика), а, наоборот, об их «приватизации». С 1970-х годов в западных экономи-ках переворачивание отношений между экономикой и обществом начинает постепенно ориентировать соци-альную политику и приводит к тому, что сферы традиционного государственного вмешательства в области потребления и коллективного инвестирования (здравоохранение, информация, культура, образование, наука) превращаются в сферы, подчиненные экономической

логике и рациональности конкурентных рынков. Именно здравоохранение, информация, культура, образование и исследовательская деятельность лежат в основе нового капитализма.

Вместе с подчинением логике предприятия и конкуренции отраслей, имеющих прямое отношение к «воспроизводству биологической и социальной жизни», социальная защита также постепенно ориентируется на неолиберальные принципы индивидуализации социальной политики, а именно: «если следовать неолиберальной логике, социальная политика должна будет стать такой политикой, инструментом которой будет не перемещение доходов из одного места в другое в виде дотаций, но общая капитализация всех общественных классов». Такая доктрина социальной политики легла в основу реформ системы пособий по безработице: пересмотр п. 8 и 10 «Общего положения о страховании по безработице» может служить наглядной тому иллюстрацией.

Неолиберальная социальная политика переворачи-вает вспять историческую тенденцию, отмеченную социальной историей и борьбой за социальные права: с развитием коллективного потребления и системы социальных дотаций «воспроизводство» выводилось из сферы трудового принуждения и рыночных рисков. Именно эта автономизация социальной сферы (явившаяся некогда важным завоеванием кейнсианской политики) и составляет для неолибералов социальную иррациональность: отныне они стремятся ее исключить, вернув в общество экономическую рациональность.

Если с неолиберальной точки зрения только рост (прирост) может гарантировать каждому индивиду

альное покрытие его рисков (пропорционально его инвестициям), то в моделях эндогенного роста этот последний зиждется на инвестициях в знания и чело-веческий капитал. Однако эти модели исходят из того, что в отсутствие системы принуждения ничто не смо-жет гарантировать, что люди будут эффективно, с экономической точки зрения, использовать свое время и ресурсы. Так открывается простор для вмешательства в действия людей, простор для того, что Фуко назвал управлением поведением.

<< | >>
Источник: Андре Горц. Нематериальное. Знание, стоимость и капитал. 2010

Еще по теме Фрибуржская шкода неолиберализма.«приватизация» коллективного потребления и «индивидуализация» социальной политики:

  1. Социальная политика государства. Государственные внебюджетные социальные фонды
  2. Расходы бюджетов субъектов федерации на социальную политику и региональные социальные программы
  3. Социальная политика государства. Государственные внебюджетные социальные фонды
  4. Социальная политика. Финансирование социального обеспечения и социальной помощи
  5. Социальная защита экономически активного населения и социальная политика
  6. Задачи и принципы социальной политики
  7. Основные направления социальной политики Российской Федерации
  8. Федеральный бюджет как инструмент социальной политики государства
  9. Финансирование социальных программ – важное направление политики доходов населения
  10. Приватизация государства как цель ростовщиков
  11. Социальное измерение бюджетной политики Российской Федерации
  12. Доходы граждан как критерий социальной политики