<<
>>

Three to get ready now go cat go…[43]

Я думал прилететь в Абиджан ночью, и притом рассчитывал на то, что промежуточная посадка в Нуакшоте продлится один-два часа, не больше.

В Нуакшоте мы застряли на шесть с лишним часов.

И даже не спрашивайте меня почему. Где-то на передних креслах пара путешествующих вояк, громко хохоча, обсуждала рекорды в области затянувшихся промежуточных посадок: один случай — в 1996-м, в Аккре, а другой — в 2002-м, здесь же, в Нуакшоте: восемь часов, старик, задержка на восемь часов. И кстати, гм… там к тому же возникли какие-то проблемы с военными. В Монровии в девяностых годах было по-другому…

«Перестаньте драть глотки!» — думал я, пытаясь уснуть в дрянном кресле — достаточно жестком, достаточно твердом, со спинкой, закрепленной под таким наклоном, что ни о каком остром угле даже и заикаться не стоило.

Прилетев в аэропорт Абиджана, мы без малейших проблем прошли таможенный досмотр. Пограничники в конце смены наполовину дрыхли в своих кабинках, с осоловевшим видом машинально просматривая паспорта и электронные удостоверения, которые предъявляли им пассажиры.

Когда я протянул свою гиперкарту, во взгляде ивуарийского таможенника мелькнул смутный интерес. Ведь снабдить своих граждан подобного рода гаджетами могли только западные страны. Но мимо служащего до нас прошло множество других туристов из Европы и Америки. Рожа, изображенная на удостоверении методом голографии, совпадала с моей физиономией, а электронная виза издала правильный звуковой сигнал в устройстве для считывания штрихкода. Следом настала очередь Карен, и она привлекла к себе чуть больший интерес лишь потому, что ставший слегка навязчивым взгляд таможенника задержался на ее формах… скажем так, характерных для девушки.

Я убрал свою карточку, взял Карен под руку и беззвучно прочитал благодарственную молитву в честь Рубника и его корешей.

Рубник — это действительно классный чувак. Нет никаких сомнений в том, что без его помощи мы не сумели бы выбраться дальше Итальянских ворот Парижа. И дело здесь не только в безупречных по исполнению фальшивых гиперкартах. Когда я вручил Рубнику его процент с выручки от первого налета, он сделал мне подарок, своего рода маленький бонус.

Маленький бонус представлял собой съемный жесткий диск «SyQuest»,[44] содержащий 1 терабайт данных. В моем случае речь шла об отличных копиях примерно пятидесяти туристических виз, которые я по собственному выбору мог извлечь с «SyQuest'а» и записать на свободное место, оставленное на моей гиперкарте. Все это — благодаря программному обеспечению, произведенному усилиями Рубника и также «залитому» на гигадиск. Считается, что гиперкарты не поддаются никаким попыткам взлома, а электронные визы якобы абсолютно невозможно подделать. Эти смешные байки Рубник и его кореша по «UnderBahn» рассказывают друг другу по утрам, просто чтобы не терять форму.

Стандартные съемные диски «SyQuest» теперь прекрасно подключаются к любому терминалу Меганета. Я мог проделать описанную выше операцию в первом попавшемся номере всякого мало-мальски цивилизованного отеля и даже в обычной кабинке видеотелефона. В худшем случае мне нужно было всего лишь приобрести в первом же встреченном магазине маленький ноутбук тайваньского производства.

Я провернул необходимые действия при помощи консоли гостиничного номера в Агадире, перед тем как отправиться в аэропорт. В общей сложности пятнадцать минут на то, чтобы снабдить наши электронные удостоверения пятеркой виз, чертящих путь от Абиджана до Мапуту, через Кейптаун, Луанду, Киншасу, Лагос… Отныне мне следовало готовиться к ночевкам под открытым небом или в грузовиках, трясущихся по дорогам Западной Африки, а в лучшем случае — в «отелях», где простое упоминание кредитной карты производит такой же эффект, какой в свое время имели лунная программа «Аполлон» или оспа.

Путешествие должно было продлиться на добрую неделю больше запланированного срока.

На одну неделю? Да что там, как минимум на две. «Эпсилон» закончится прежде, чем мы увидим берег Индийского океана. Идея о том, чтобы добраться до Индии на судне, больше не казалась мне сколько-нибудь удачной. Задействовав третий набор фальшивых удостоверений личности, мы смоемся прямо в Бангкок. Иного выбора у нас не оставалось.

Именно над этим я размышлял, пытаясь дозвониться до Андая с главпочтамта Абиджана.

Я заранее приготовился к тому, что окажусь в мире, как будто иллюстрирующим традиционные представления об эпохе французской колонизации, — среди телефонов с вращающимися дисками для набора номера, тусклых и пыльных неоновых ламп, многочисленных сотрудников почты и чернокожих мамаш, кишащих, как муравьи в муравейнике. Но вместо этого я вошел в ультрасовременное здание, которое, судя по всему, было предметом гордости местного правительства и наверняка вызывало чувство удовлетворения у западных компаний, поделивших друг с другом подряды на строительные работы и поставку оборудования.

Внутри все было устроено по последнему слову техники. Банкоматы, терминалы Меганета или кабинки с обычным видеофоном, но все равно новенькие с иголочки. Вся эта красота, должно быть, стоила по крайней мере не меньше, чем абиджанский собор Святого Павла, построенный по инициативе президента Уфуэ-Буаньи.

Я несколько раз безуспешно набирал номер банка, пока не вспомнил о разнице часовых поясов. Заведение в Андае еще не открылось. Я пришел как минимум на час раньше.

Я вернулся к Карен, которая как раз вытаскивала из банкомата наличку. Сумму, эквивалентную десяти тысячам евро в разных валютах, включая доллары и местные дензнаки.

Моя подруга пребывала в слегка заторможенном состоянии, ее лицо осунулось и навевало чрезвычайно заразную меланхолию, характерную для стадий снижения вирусной активности.

«Трансвектора гамма» у нас было еще меньше, чем «эпсилона», отыскать первый из упомянутых медикаментов сложнее, дороже, рискованней и т. д. Короче, я не стал предлагать Карен дозу этого препарата.

«Трансвектор гамма» — единственное молекулярное вещество, способное положить конец депрессивной посткризисной (как ее называют врачи) фазе вируса. К счастью, она бывает гораздо реже, чем кризисы, связанные с обострением болезни. Причем наркотики на основе конопли тут категорически противопоказаны: они могут послужить заменой «эпсилону», но никак не «гамме». Насколько я знаю, науке не известно другого средства, помимо «Трансвектора гамма», которое могло бы вывести человека из депрессивной стадии развития заболевания. Впрочем, эта фаза, как правило, заканчивается сама по себе, когда активность вируса вновь начинает нарастать. Так что чаще всего меланхолию просто терпят.

Карен терпеливо забирала крупные и мелкие банкноты по мере того, как те вылезали из щели в банкомате.

Я не знаю Абиджана, но у меня в любом случае есть чертов дар предугадывания событий, включающийся в тех случаях, когда я чего-то не знаю. Старая добрая паранойя прирожденного копа.

Я ухитрился заслонить Карен от возможных скрытых наблюдателей и буквально просканировал плотную толпу взглядом, пытаясь выявить типа или типов, которые торчат на главпочтамте только для того, чтобы проследить за нами, коль скоро он или они заметили в наших руках кучу бабла.

Я не обнаружил ничего подозрительного, так что мы как можно быстрее поделили денежки и вышли из здания.

Я не знаю, куда мы шли, но мы шагали вперед, пока не наткнулись на что-то вроде бистро с несколькими столиками, расположенными прямо на тротуаре. Мы забились в самый глухой угол и заказали две кока-колы. Заведение находилось всего в двух-трех сотнях метров от почтамта. Я не хотел суетиться до звонка в Андаю; этот телефонный разговор будет записан и подтвердит наше присутствие в Абиджане, однако я ни капельки не желал облегчать копам задачу, осуществляя несколько звонков, и уж конечно не стал бы звонить из гостиницы, где мы внезапно исчезнем и где наши текущие личности с определенным набором примет внешности прекратят свое существование. Следовало оставить за собой темные зоны, ложные следы, выпустить множество целей-обманок, подобно многоцветным осветительным ракетам, запускаемым с летательных аппаратов ALAT[45] перед появлением штурмовых «вертушек».

Нужно, чтобы эти мерзавцы как следует пропотели, чтобы они взмокли от напряженной работы под солнцем Африки, чтобы это светило постоянно сидело у них в печенках.

Я сделаю ОДИН звонок. Затем мы найдем третьесортный отель в пригороде, дождемся прихода налички, посетим банк, который, насколько я знаю, находится где-то в районе вокзала, после чего дадим тягу.

Когда мы вернулись на почтамт, к кабинке видеофона, я купил местных газетенок, а также вчерашний французский листок, кроме того, раздобыл арабские издания, в том числе ежедневную рабатскую газету на французском языке.

Сложил всю прессу в стопку возле терминала и набрал номер банка.

Меня соединили напрямую с моим личным менеджером — сведущим и трусливым молодым человеком. Его лицо возникло на экране, меняясь со стандартной частотой восемнадцать кадров в секунду, правда не без срывов картинки и помех (впрочем, не стоило требовать от местных линий связи невозможного).

Раз взглянув на мою рожу, он тут же понял, что в ближайшие секунды на него обрушится целый вагон и маленькая тележка неприятных поручений. По крайней мере, именно такое чувство отразилось на сморщившейся физиономии банковского клерка.

— Мне жаль, что приходится вас беспокоить, — сказал я сухим, властным тоном, — но необходимо ускорить перевод моих фондов. Они должны быть в моем распоряжении завтра, это крайний срок.

Я увидел, что парень поперхнулся, озвученное требование действительно означало для него вагон неприятных поручений.

— Но… господин…

— Завтра. И абсолютно никаких отговорок.

Бедняга, он тут же взмок от пота. Я знал, что он мало что может, как и его непосредственный начальник, но следовало надавить на него посильнее. К прискорбию, я не вправе был требовать, чтобы перевод завершился в течение суток, но мог выиграть день. Если наличка придет завтра, мы будем способны осуществить операцию по распределению бабла по Африке до закрытия банков на уик-энд, то есть, согласно принятому в этих местах распорядку жизни, до полудня пятницы.

— Послушайте… — начал служащий.

Я тут же перебил его:

— Я знаю, что существуют процедуры, позволяющие ускорить обработку данных… Так расстарайтесь, и задействуйте эти методики… Завтра деньги должны быть у меня. И ни днем позже.

Его лицо стало пунцовым, то есть темно-серым с оттенком пурпурно-фиолетового — в доступной видеоэкрану цветовой гамме.

— Эти процедуры уже запущены, господин. Я сделаю максимум возможного, чтобы все было завершено к утру пятницы… Мне действительно жаль, но поток данных, поручений и распоряжений об их отмене сейчас обрабатывается каким-нибудь ИИ[46] где-то в Джакарте или бог знает где еще… Я намерен лично проследить за тем, чтобы регистрация ваших счетов в абиджанском отделении нашего банка была произведена в первоочередном порядке сразу же после его открытия в пятницу.

Он дышал тяжело, как велогонщик после спринтерского заезда, и явно сам был удивлен тем, что сумел выпалить всю фразу разом.

Я изобразил ярость. Я прекрасно видел, что парень лезет из кожи вон, но проверял, как далеко простираются пределы его возможностей.

— Из-за вас я по уши увяз в дерьме, — произнес я.

Клерк промокнул пот со лба и принялся ерзать в кресле.

— Мне очень жаль, господин.

Он походил на нерадивого ученика, которому вот-вот устроят показательную порку перед всем классом. Тут явно больше ничего нельзя было поделать.

«Ладно, — сказал я себе. — В пятницу утром. Это несколько часов, всего ничего, но все-таки выигрыш во времени. Я нахожусь не в том положении, чтобы воротить нос». Вслух же я издал вздох, в котором помимо покорности судьбе слышались нотки раздражения.

— Хорошо, — бросил я. — Никто не совершенен. В пятницу утром, сразу после открытия.

— Да, господин, сразу после открытия, я могу гарантировать вам это.

— Не надо гарантировать. Просто сделайте.

— Да, господин. Еще раз примите мои извинения, господин.

Он явно чувствовал большое облегчение при мысли о том, что разговор заканчивается.

— Сразу после открытия, — добавил я перед тем, как отключить сигнал.

Нужно было засунуть тлеющую головешку как можно глубже ему в штаны.

Отель «Люксор» содержал тучный ливанец, который принял нас со всей подобающей почтительностью, выказываемой обладателям славных долларов. Это был трехэтажный барак с двумя задними двориками и сортиром на улице или на лестничной клетке каждого этажа, а также с общими душевыми комнатами. Здесь все было по-простому, однако нам достался номер люкс с телевизором, то есть комната со своим собственным, пусть крошечным, совмещенным санузлом, где располагались душ, биде и умывальник. Мы жили на последнем этаже, наши окна выходили на достаточно тихую улочку; впрочем, неподалеку находился какой-то квартал, откуда доносилась музыка, постоянный музыкальный гул.

Мы провели целое утро, осваиваясь на новом месте, часами блуждали по городу, пытаясь сориентироваться в лабиринте улиц, в мешанине кварталов, где высотные здания для тех, кто высасывал средства МВФ,[47] соседствовали с трущобами для тех, кто служил смазкой для всей этой чудесной машинерии.

Стояла влажная жара. Небо было озарено сиянием светящегося газа — цвета новенькой стали. Мы провалялись в номере добрую часть второй половины дня, регулярно принимая душ.

До весны было рукой подать, сухой сезон еще продолжался, но эта небесная дымка скорее пришла с моря, нежели возникла из-за загрязнения атмосферы.

Воздух наполняли противоречивые ароматы: угарный газ, производимый городом, смешивался с благоуханием океана, ко всему этому добавлялись мимолетные запахи растений, минералов и животных, рынков и ресторанов, домашних кухонь и столовых, портовых доков и фабрик из предместий.

Казалось, музыка не желает замолкать ни на минуту. Она слышалась отовсюду — из транзисторных приемников, плееров на микропроцессорах К7[48] или устройств для воспроизведения цифровых дисков — гаджетрв, которые таскали за собой юноши, старики, женщины и мужчины, худые и толстые, люди в костюмах западного покроя и в традиционной одежде. Не стоит и упоминать об аудиосистемах, чьи динамики были разбросаны на каждом шагу и перекликались друг с другом подобно муэдзинам с минаретов мечетей-соперниц — на призыв, звучащий в одном конце города, тут же отвечали в другом.

Когда настал вечер, мы внезапно поняли, что умираем с голоду.

Мы вышли из отеля и с головой погрузились в музыку.

Я не смог бы объяснить, каким образом это на самом деле случилось. Факт состоит в том, что перед выходом я дал Карен полдозы «Трансвектора гамма» и что, вероятно, мне не стоило этого делать. В то же время я видел, что ее депрессия вот-вот усугубится, а я, наоборот, переживал одну из тех стадий возбужденного состояния, которые предшествуют обострению вирусной активности. Не следует думать, что в развитии болезни существуют некие периодические циклы или что она подчиняется каким-либо универсальным схемам. Фазы заболевания чередуются совершенно хаотичным образом, а кроме того, у Карен вирус проявился в столь мощной форме, с какой я до тех пор не встречался. И если бы стадия депрессии по своей силе оказалась симметричной тому состоянию, которое моя подруга пережила в разгар обострения заболевания, я вполне мог ожидать худшего, так что нужно было заранее принять меры предосторожности.

Короче, нам не стоило выходить из номера.

Но, черт возьми, мне так хотелось пожрать, пропустить кружечку и заставить Карен забыть о месяцах стресса, только-только оставшихся позади.

«Она почти на десять лет младше меня, совсем девчонка, — сказал я себе тогда, — ей нужно развеяться».

И уж коли речь зашла о необходимости развеяться, о да, тут она оторвалась по полной.

Я не очень-то помню, в какой момент ночи мы оказались в действительно веселеньком квартале. Мне не следовало давать Карен те полдозы «гаммы», это точно, но еще меньше сомнений вызывает тот факт, что нельзя было позволять ей пить столько пива.

В конце концов, обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, мы принялись выплясывать какой-то знойный танец — это происходило в кабачке или кабаре, причем половина его располагалась под открытым небом. Вокруг нас веселились парни и девушки, по большей части молодые, а также проститутки и жиголо, которые есть повсюду и чьи характерные признаки везде одинаковы. Там были пальмовая водка и пиво, а также одуряющий запах марихуаны. Мне достаточно было лишь немного подышать этим задымленным воздухом, чтобы начала кружиться голова.

В какой-то момент мы, донельзя уставшие, все в поту, рухнули на что-то вроде банкетки, стоявшей в глубине зала. В руках у нас было пиво. Мы уселись за освободившийся столик.

Я видел, что Карен сбросила с себя груз забот, она хохотала, она выглядела расслабленной и одновременно воодушевленной, она проделывала со мной всякие штуки, в общем-то невозможные, под столом, и мы говорили друг другу разные глупости. Подобное состояние духа у нас бывало нечасто, можно вспомнить разве что один такой случай — между двумя налетами.

— Добрый вечер, вы французы?

Голос вонзился между нами будто тяжеленная наковальня, упавшая на гнездо с птенцами. Уже не помню, о чем мы в тот момент трепались, одновременно целуясь.

Оторвавшись от губ Карен, я повернулся в ту сторону, откуда прилетела наковальня. И оказался лицом к лицу с худым высоким человеком, со светлыми, как мочало, волосами, ниспадавшими на плечи. Его глаза прятались за настоящими полицейскими солнцезащитными очками «Ray-Ban», а рот кривился в подобии дружелюбной ухмылки. Парень был одет в слишком широкие для него, относительно строгие джинсы и футболку размера XXL ярких, броских цветов, какие носят сёрфингисты, притом довольно потную.

Я возненавидел этого типа с первого взгляда. Незнакомец подошел ближе и наклонился к нам. В тот же самый момент неведомо откуда появился еще один мужик и разместился рядом с ним. Это был негр, но он не принадлежал ни к одной из национальностей, представители которых преобладают в Абиджане — он не происходил ни из Буркина-Фасо, ни из Гвинеи, ни тем более из Ганы; в нем скорее имелось что-то от жителя Сахеля, Мавритании или какой-нибудь соседней территории. Его кожа была просто очень смуглой, но не черной. Светлые, возможно, серые глаза. Метис или кто-то в этом роде.

Белобрысый тип вновь скорчил гримасу, пытаясь изобразить улыбку:

— Ну так что, вы французы?

Я по-прежнему молчал, и у меня не возникло ни малейшего желания поболтать.

— Nein… — произнес я наконец. — Ich bin ein Berliner,[49] — добавил я, вспомнив трюк, о котором прочел в книге про Джона Кеннеди.

«Сёрфингист» наклонился ближе, опершись на спинку свободного стула, что стоял напротив меня. Улыбка стала еще шире. Если я произнесу фразу по-французски, он наверняка отодвинет стул и усядется на него.

Незнакомец предпочел не дожидаться, пока я обращусь к нему на языке Мольера, а сразу примостился на сиденье. «Друг пустынь» остался молча стоять сзади, и его непроницаемое лицо выглядело бесстрастным как у каменной статуи.

В тот момент, когда наглый «сёрфингист» садился на стул, я заметил характерные следы уколов у него на руках.

— Хватит шутки шутить, — сказал он. — Я слышал, как вы целый вечер трепались по-французски.

Я смерил нахала холодным взглядом. Ему не следовало разыгрывать из себя важную птицу. Я сделал хороший глоток местного пива.

— Я шучу только с друзьями, — объявил я. — А друзей выбираю весьма тщательно.

«Битва проиграна. Я ввязался в разговор. Вот дурак!» — подумал я.

Белобрысый хлыщ откинулся назад, прямо на спинку стула, устраиваясь поудобнее.

— Вот так номер! — произнес он странным, полунасмешливым тоном, который мне пришелся весьма не по душе.

Карен молчала. В зале как будто разворачивались две отдельные дуэли: одна — между сахельцем и Карен, другая — между мною и белобрысым «сёрфингистом».

Я подождал, пока он перейдет к тому, ради чего сюда явился.

Он не стал медлить. И резким движением наклонился над столом. Я увидел пару собственных отражений в стеклах его дурацких черных очков.

— Ну? Вы же здесь, блин, чтобы прожигать жизнь, а? Так надо оттянуться по полной, это же Африка…

— Да ладно, это ты, что ли, оттягиваешься по полной? — спросил я недоверчиво.

Белобрысый моргнул, и его правое веко задергалось как от нервного тика. Он пытался держать удар, но получалось плоховато. Улыбка застыла у него на губах.

— А? Что? — переспросил он. — Не желаете взять кое-что с собой, чтобы веселее провести ночку, а?

Я молчал, не сводя с него глаз. Я видел, что он колеблется между желанием потихоньку улизнуть и стремлением к выгодной коммерческой операции.

Торговец победил, и нежданный собеседник устремился в атаку.

— Может, немного «герыча»,[50] самого качественного? — продолжил белобрысый. — Или «белого»,[51] или, если угодно, «травки»,[52] у нас есть — заирского производства, зуб даю. А может, крэка?[53] У нас даже имеется экстези…[54] голландская штучка, суперклевая…

— А вантуза для унитаза у тебя случайно нет? — ответил я.

Белобрысый застыл без движения, на этот раз всерьез. После чего вновь прочно оперся на спинку стула.

— Ах ты гаврик… — произнес он с прежней улыбкой-ухмылкой.

— Нет, я — парень, который проводит спокойный вечер, потягивая свое пиво, и который не желает, чтобы ему докучали, — поправил я.

Он опять наклонился ко мне — впрочем, на этот раз не так близко. Я в очередной раз увидел пару собственных отражений в его очках полицейского типа.

— А скажи-ка, гаврик, м'жет дадим высказаться дамочке, нет?

Карен не снимала свои очки с металлическим напылением из-за все еще заметных и, надо сказать, весьма живописных (даже для Африки) побочных эффектов вируса. Я понял, что этот псих принял ее за торчка,[55] вроде него самого. «Вот олух», — подумал я.

— Дамочка пьет пиво и тоже не хочет, чтобы ей докучали, — ответил я вслух.

— Угу… — произнес делец, — м'жет стоит спросить ее мнение об этом, ты не считаешь?

Я одарил его самой широкой из своих улыбок и сказал:

— Давай спроси.

Он повернулся к Карен, которая разглядывала его, положив подбородок на руку, с видом человека, испытывающего колоссальную скуку.

— Ну так что, мисс, — продолжил он, причем достаточно нагло, — как насчет славного, свеженького «кокса»[56] из Колумбии, а? Или хорошей заирской «травки», одни только соцветия, ничего другого, а…

Карен смотрела на «сёрфингиста» через зеркальные стекла очков, столь же бесстрастная, как и парень, стоявший за его спиной, — прямой, подобно колышку для палатки, разбитой посреди пустыни.

Губы девушки чуть шевельнулись, окаймляя еле заметную, мимолетную улыбку.

— Слушай, — произнесла Карен, — а ведь ты до сих пор не ответил на вопрос, заданный моим парнем…

— По поводу чего?

— По поводу вантуза для унитаза.

Белобрысый на какую-то долю мгновения замер в нерешительности, а затем нахмурился.

— Что это за глупости? — вскричал он рассерженно.

— Ну как же, — тут же подала реплику Карен, — просто если бы он у тебя был, ты бы мог засунуть его поглубже себе в задницу, чтобы вычистить оттуда все это дерьмо… понял?

Следом наступил волшебный миг высшего напряжения — чистого, бесконечно чистого.

Мы как будто замкнулись внутри непроницаемого шара, и весь мир двигался вокруг в замедленном ритме. Мы четверо — «сёрфингист», сахелиец, Карен и я — образовали что-то вроде VIP-зоны посреди управляемого роком казино. Мой мозг находился в состоянии максимального возбуждения. Я пытался сдержать фазу обострения вируса, вспоминая уроки дзен-буддизма, полученные в Центре № 14 и сеансы тайцзицюань,[57] которые мой наставник по кунг-фу заставлял нас проделывать перед каждой тренировкой. Очистить сознание, целиком сосредоточиться на энергетическом центре в районе солнечного сплетения, держать мускулы расслабленными, не думать, слышать, видеть, предвидеть, предугадывать, предчувствовать.

Не думать. Стоп!

Я уверен: белобрысый сукин сын буквально застыл на месте. Он еле сдерживался, побледнел, сжал челюсти; казалось, у него вот-вот полетят предохранители.

Я же оставался не более чем легким ветерком, ласкающим листок ивы на берегу пруда, — мысленный образ, рекомендуемый профессором Шен Лином и очень действенный при возникновении подобного рода ситуаций. Впрочем, как говаривал наставник своим тихим голоском, который временами мог сравниться и с ревом десяти разъяренных тигров, легкий ветерок способен стать ураганом, листок иногда режет как бритва, а из ивы получается прекрасный таран. «А пруд?» — всегда спрашивал какой-нибудь ученик, из тех, что желают выслужиться перед учителем. «Какой пруд?» — неизменно вопрошал Шен Лин у подопечного, за долю секунды демонстрируя последнему, как при помощи британского юмора можно в один присест сформулировать суть всей философии дзен-буддизма. Ведь если ученик продолжал упорствовать, говоря что-то вроде: «Ну пруд с ивой, листок которой ласкает…», престарелый гонконгский наставник, в конце XX века иммигрировавший в Панаму, спрашивал у него, видит ли он этот пруд своим мысленным взором. Конечно, ученик отвечал «Да». «Видишь ли ты, как ивы отражаются в водах пруда?» Подопечный, как правило, закрывал глаза и говорил: «Да, учитель». — «Видишь ли ты юношу на берегу пруда?» — «Да», — отвечал парень, находясь в полугипнотическом состоянии. «Узнал ли ты в нем самого себя?» — «Да, да», — говорил ученик. «Так брось себя в пруд». — «Ладно, — соглашался выскочка, — готово». В это мгновение Шен Лин отворачивался от собеседника, не удостоив того ни единым взглядом, и уходил куда-нибудь в другой конец зала, где принимал ту или иную позу. Спустя пару секунд, держа глаза по-прежнему закрытыми или уже нет, старательный ученик реагировал на эти действия наставника и спрашивал, заикаясь от беспокойства: «Учитель, а что я должен делать теперь?»

И тут Шен Лин обязательно поворачивался к нему и отвечал с широкой улыбкой: «Учиться плавать».

Как правило, для ученика это было равносильно полновесной оплеухе, болезненным ударом по повседневным привычкам рядового представителя болтливой западной цивилизации: прежде чем осмелиться задать вопрос, нужно научиться делать это правильно.

Знаете ли, на то, чтобы рассказать вам это, мне потребовалось лишь чуть-чуть больше времени, чем длилась та наэлектризованная, наполненная напряжением пауза, когда мы вчетвером вперились друг в друга взглядами будто во время роковой сдачи покера, где на кону стояла жизнь одного из нас, или перед револьвером, заряженным для игры в русскую рулетку.

«Сёрфингист» в полицейских «Ray-Ban» медленно выпрямился, вновь откидываясь на спинку стула, он явно не сводил с нас глаз, прячущихся за стеклами очков, он источал ненависть и отчаянную жажду стереть нас в порошок, он охотно схватил бы одну из стоящих на столике пивных бутылок, чтобы запустить ее мне в рожу, после чего занялся бы Карен. Я с легкостью читал это намерение во всей его позе, и это было не телепатией, а всего лишь результатом непрерывного наблюдения.

В конце концов белобрысый почесал пальцем уголок рта и прищелкнул языком:

— Что за славная парочка сопляков, а, Ахмед? Бритоголовый придурок и любительница отсосать, на которую не польстились бы даже в порту…

Сахелиец довольствовался легким, еле заметным кивком, что для него было равнозначно благодарственной речи по случаю присуждения степени академика наук.

«Сёрфингист» резко поднялся и пнул стул в нашу сторону, так что тот загремел под столик.

Парень с огромным трудом сдерживал желание убить нас на месте, но сознавал, что этот номер не удалось бы безнаказанно провернуть среди такого скопления людей; к тому же вокруг было полно копов, которые разъезжают почти повсюду в своих старых, прогнивших джипах.

Я читал все это на его морде, на ней прямо-таки было написано: «Я приберегу силы для другого раза, засранцы!»

Он лишь направил на нас указательный палец и погрозил: «Как глупо, ребятки, мы еще встретимся. Где-нибудь в темном уголке, и эта встреча закончится кровью».

В ответ я улыбнулся — спокойно, без малейшего намека на провокацию; я был листком ивы, который ласкает ветерок на берегу пруда…

Белобрысый и сахелиец исчезли, прокладывая себе путь в толпе, подобно змеям в высокой траве.

— Вот идиоты! — сказала Карен.

Когда мы оказались на улице, я сообщил подруге, что она слегка перебрала. Мы немного прошли наугад по кварталу, расположенному возле порта, откуда доносился запах соленой морской воды. Мы были слегка навеселе. Карен шла чуть впереди меня, исполняя акробатические номера на выступах стеновых блоков, которые выстроились в линию вдоль подножия домов.

— Я не пьяна и прекрасно держусь на ногах, — ответила Карен. — Смотри…

Она взобралась на торец бетонной плиты и приняла позу балерины. Как-то Карен обмолвилась о том, что занималась танцами и гимнастикой — до того, как по результатам теста на обнаружение опасных вирусов угодила прямиком в Центр № 14. Где она ухитрилась сохранить привычку ежедневно тратить по несколько часов на физические упражнения. Между прочим, я там показал себя гораздо более ленивым человеком; и за исключением сеансов йоги, которыми увлекся в конце моего пребывания в Центре, я не делал практически ничего, разве что иногда гулял вокруг модульных зданий быстрой сборки.

Мое состояние стабилизировалось, вирус задержался на стадии слабого обострения, благодаря чему окружающий мир обретал четкость HD-изображения[58] с резкими линиями и отчетливыми световыми эффектами.

Мы как раз подходили к порту, оказавшись возле доков. В гавани были пришвартованы многочисленные суда — российские, индонезийские или бразильские сухогрузы, местные траулеры и паромы. Однако на том участке, к которому мы приближались, не было ничего — разве что маленькая ржавая баржа, нагруженная металлоломом.

Что-то засверкало слева передо мной — неподалеку от скрытого в ночной тьме строения, возле нагромождения металлических бочек; отблески рождались и умирали вновь, двигаясь параллельным курсом. Мое сердце позволило себе забиться чуть сильнее — фортель, которого Шен Лин не одобрил бы.

Мозг обработал поступившие данные и пришел к очень простому выводу. За нами следят. Нас преследует некий человек в очках, отражающих свет. Вроде солнцезащитных очков «Ray-Ban» полицейского типа.

«Можно было догадаться заранее, парни: это ваш цирковой номер», — подумал я.

Странно — теперь, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, будто я был готов к чему-то подобному с того момента, как двое торговцев наркотой исчезли в толпе. Соответствующая идея преспокойно обосновалась где-то в подвалах моего сознания. Это было слишком очевидно, как сюжет плохого романа с трагическим концом, но тем не менее это было так: упомянутые парни, и особенно «сёрфингист»-торчок, конечно, не оставят всё как есть, не допустят, чтобы последнее слово осталось за Карен. Это импульсивные ребята, уличные хищники, и тонкого налета цивилизованности им хватает только на то, чтобы не совершать непоправимых действий при свидетелях — так что у них наверняка возникнет желание коварно подловить нас в каком-нибудь безлюдном уголке.

Я подошел к Карен тихо, даже ничуть не торопясь, и с удивлением для самого себя констатировал, что все еще остаюсь листком ивы и т. п.

Девушка пробовала разные виды прыжков с одного уступа на другой.

— Карен, — сказал я, — сейчас мы с тобой немного займемся легкой атлетикой, если ты не против.

Она посмотрела на меня, приспустив очки до странного сексуальным движением. Ее глаза сияли — это был блеск разнузданности и вожделения. До меня очень быстро дошло, что Карен поняла мои слова превратно, и я в ту же секунду продолжил:

— Нет. Я о другом. Предлагаю тебе небольшой забег до конца пирса.

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто никакой другой мой поступок не мог бы удивить ее сильнее:

— Хочешь расслабиться, позабыть крутой шухер последних дней?

Карен одним раздраженным щелчком вернула очки с металлическим напылением на место.

— Нет, — ответил я, — хочу оторваться от двух крутых придурков, которые преследуют нас.

Я увидел за зеркальными стеклами что-то вроде полосатого узора из ультрафиолетовых пятен.

«Вот черт, — подумал я, — как такое возможно? Она же должна находиться в посткризисной фазе. Свечение же обычно появляется только на стадиях обострения вируса».

— Не волнуйся, — сказала Карен, — ничего плохого с нами случиться не может.

Несколько секунд я пристально смотрел ей в лицо. Меня снедало желание спросить, как же тогда вышло, что с нами уже случилось столько малоприятных вещей, но я сдержался. Карен двадцать один год, она еще не взрослая, но уже и не совсем юная, она постоянно колеблется между этими двумя состояниями, постоянно ищет хрупкое равновесие между своими желаниями и осознанными фактами реальности.

— Ладно, но ты все же согласна на небольшую пробежку, просто ради поддержания физической формы?

Она взяла меня за руку:

— Послушай, расслабься. Мы пойдем вон туда.

Она потащила меня в сторону пристани, к кафе-ресторану — закрытому и темному.

Мой перевозбужденный мозг зафиксировал последний движущийся отблеск металлического оттенка, затем все погасло. Мы шли вдоль края пристани, слева от нас находился массивный пакгауз, чуть дальше располагалось кафе, а за ним в ночи терялись погрузочные площадки и краны — еще дальше, в действующей части порта. Здесь же все казалось обреченным на уничтожение. Вход в кафе-ресторан был заложен камнем. И вскоре здание должно будет исчезнуть под натиском бульдозеров. Порт Абиджана становился одной из самых посещаемых гаваней Западной Африки.

Мы миновали кафе-ресторан и пошли вдоль какого-то ангара из рифленого листового железа в сторону другого складского помещения. Пристани были освещены тусклыми фонарями, разбросанными на большом расстоянии друг от друга, а также несколькими дежурными оранжевыми лампочками, установленными над воротами ангаров или на борту судов.

Мой мозг почувствовал что-то еще до того, как это произошло. Некая черная, зловещая вибрация, какой-то сигнал…

Будто завороженный, я наблюдал за тем, как из-за угла пакгауза, в тридцати метрах от нас, внезапно появляются две фигуры.

«Сёрфингист» шел вдоль фасада из листового железа, мавр — по краю пристани.

Они даже не пытались делать вид, будто гуляют здесь от нечего делать, они направились прямо к нам, в хорошем темпе. Обмануться насчет их намерений было невозможно.

«Сёрфингист» мчался вперед будто бык, опустив голову, мавр в бело-голубой гандуре[59] скользил следом как призрак.

«Сёрфингист» снял очки, и я различил глубоко запавшие глаза неопределенного цвета, горевшие жаждой убийства. В руке он держал какую-то штуковину, в которой я не без труда распознал свинцовую трубу длиной добрых шестьдесят сантиметров. Рук мавра вообще нельзя было разглядеть, он прятал их в полах своей гандуры.

Я поискал глазами какой-нибудь предмет, валяющийся в пределах досягаемости. И нашел лишь пустую бутылку из-под пива.

Они шли нас мочить.

Я всего раз видел, как Карен дралась. Это произошло в Центре № 14, в ее модульном доме быстрой сборки, расположенном прямо напротив моего — в соответствии с кольцевой структурой лагеря, разработанной урбанистами из Министерства внутренних дел.

В здании Карен, на 17-м этаже, квартировала одна мерзавка, Мира. Это была активная лесби,[60] нахрапистая и достаточно порочная. К ее услугам имелась куча «подружек» и многочисленные рабыни по всему зданию. Однажды вечером двум «амазонкам» Миры вздумалось заняться Карен, которая много раз отвергала ухаживания со стороны «хозяйки». Карен свалила нападавших несколькими идеально точными и по-настоящему жестокими приемами. Все обитатели мужского корпуса, в том числе и я, наслаждались зрелищем из зарешеченных окон своих «сот», и все как один аплодировали двум техничным нокаутам. Мира больше никогда не пыталась трахнуть Карен, у нее и так имелось все, что нужно, так что не стоило создавать себе проблемы с этой «кокеткой», отправившей двух внушительного вида бабищ в санчасть Центра с тяжелыми травмами. Карен перевели на другой этаж и поселили в одиночную комнату, предварительно наказав.

Позже, когда мы оказались в блоке доктора Коэн-Солаля — исследовательском корпусе, где жили и мужчины, и женщины, — один из первых вопросов, который я задал Карен, был о том, какое боевое искусство она изучала. Тхэквондо? Шаолиньская техника боя, маньчжурский стиль?

«Нет, — ответила она, — тсахал».[61]

Еще позже мне все-таки удалось вырвать у нее признание: один из ее дядей, странноватый брательник отца, с 1965 по 1982 год служил в спецподразделении ВДВ Израиля.

На его долю выпало участие во всех крупных войнах, которые вело Еврейское государство, за исключением Войны за независимость[62] и Суэцкого кризиса.[63]

Именно дядя впоследствии обучил Карен многочисленным приемам рукопашного боя из убийственного арсенала десантника — специалиста по ночным рейдам. Занятия понравились Карен, и она даже решила использовать полученные навыки для балета — хореографической версии «Apocalypse Now»,[64] которую она планировала однажды поставить. «Между прочим, — добавила девушка, — это помогло мне выпутаться из многих опасных ситуаций».

Я посмотрел на Карен. Она была ошеломляюще прекрасна. Моя подруга только что сняла очки, ведь никто не дерется с подобными предметами на носу или перед глазами. Ее очи казались двумя шарообразными каплями цвета вороненой стали, вирус добавил им холодного сияния.

— Мы — в критическом положении, — сказал я.

Карен повернулась ко мне с улыбкой, как бы повторяя: «Не волнуйся, ничего плохого с нами случиться не может». Она намотала на запястье кожаный ремешок от рюкзака, и тут эти типы напали на нас.

«Сёрфингист» бросился на меня, тогда как мавру, судя по всему, было поручено заняться Карен. Я не смог проследить за тем, что с ней происходило, и успел увидеть лишь первое движение своей подруги: она изо всех сил швырнула рюкзак прямо в рожу негру. Тот успел уклониться лишь наполовину. Обладатель футболки поблекшего оранжевого цвета налетел с криком: «Сукин сын, получай!» Свинцовая труба, казавшаяся продолжением его руки, отбрасывала серую тень. И вот эта тень обрушилась на меня, будто хищная птица правильной геометрической формы, рухнувшая с неба.

Я уклонился от удара, как ива, согнувшаяся под порывом ветра. Шен Лин принадлежал к числу тех наставников-традиционалистов, которые предпочитали возрождать старинные приемы, добавляя к ним новые или позаимствованные из других боевых искусств, вроде айкидо. Учитель Шен Лин — это эксперт в том числе и в области указанного японского стиля борьбы, и притом очень авторитетный.

Я крутанулся вокруг «сёрфингиста», будто попав в сферу его притяжения, и оказался за этой полинявшей светящейся массой, тогда как тело противника потеряло равновесие, а труба встретила на своем пути лишь пустоту. У меня было немного вариантов: удар ногой сбоку в район лопаток — и парень полетел на бетон; я разбил пивную бутылку о стену ангара и встал в боевую позицию — южнокитайская стойка, подправленная Брюсом Ли.

«Сёрфингист» развернулся ко мне: ухмылка на слюнявом рту, горящий взгляд, поза, напоминающая лягушачью, — полуприсед, одна рука упирается в землю. Он только-только начал вставать с бетона.

— Сукин сын… — бросил белобрысый наркоторговец сквозь зубы.

«Не хватало мне только его болтовни», — подумал я. Моя нога ушла вбок и вверх после двух маленьких «пристрелочных» «шассе»[65] — прием из тайского бокса, другого вида боевых искусств, которым я занимался наряду с тренировками у учителя Шен Лина.

Сокрушительный удар должен пробить щеку или висок противника.

Но я попал по шее, потому что в это самое мгновение белобрысый начал выпрямляться. Он захрипел, качнулся вбок, упал и по-крабьи пополз по покрытому рытвинами бетону пристани. Увеличил дистанцию, после чего вновь встал, все еще немного оглушенный.

В десяти метрах от меня мавр пытался достать Карен ножом с изогнутым лезвием. Девушка только что уклонилась от очередной атаки и ответила ударом рюкзака по роже африканца, после чего очень умело двинула противника ногой в пах. Мавр выругался на языке обитателей пустынь.

«Сёрфингист» вновь двинулся на меня, на этот раз с большей осторожностью. Теперь он пытался изобразить фигуру «я подпрыгиваю на месте, как Мохаммед Али»; он похлопывал свинцовой трубой по открытой ладони другой руки, отбивая короткий ритм; он воображал себя героем фильма «Механический апельсин», придурок. Он хохотал, в его глазах полыхал пожар, зажженный «коксом», или «герычем», или «спидом» — они горели яростью чистого магния.

Я дождался, пока противник подойдет вплотную, и сдвинулся вбок; он последовал за мной и кинулся в атаку: свинцовая труба взметнулась в воздух, опять став продолжением его руки. Я крутанулся в сторону, противоположную первоначальному направлению движения, и выбросил ногу назад — классический удар с разворота. Попал в грудь — достаточно сильно для того, чтобы нейтрализовать атаку трубы, но слабовато, чтобы по-настоящему оглушить противника. Тот вновь бросился на меня, получил ботинком в брюхо, но я в свою очередь не смог избежать жестокого удара трубой, наотмашь, от груди, нацеленного в плечо или ребра, с оттягом — куда бы он ни попал, мне все равно пришлось бы несладко.

Последнее время я мало тренировался и потому не успел среагировать. Присел в последней, отчаянной попытке уклониться — «ошибка, дурак!» — и в итоге получил трубой по голове. Удар был настолько оглушительным, что мне показалось, будто у меня под ногами разорвалась атомная бомба; перед глазами поплыла красная пелена, а все тело охватила внезапная боль, как от молниеносно распространяющихся раковых метастазов. Подавив крик, я опрокинулся навзничь — «потеря равновесия, вот черт!», — и рука, державшая бутылку, ударилась о бетон пристани. Стекло разбилось на мелкие кусочки под моей ладонью, и я здорово порезался. Тут я увидел, как мне в лицо несется ботинок. Я откинулся назад, но недостаточно быстро и недостаточно далеко — удар ногой пришелся прямо в лоб. Пытаясь избавиться от густой пелены, заглушавшей звуки, я со всей возможной скоростью покатился по земле, и почувствовал при этом, как по шее течет какая-то теплая жидкость. Многочисленные порезы на левой руке горели огнем. Башка была тяжелой, как спелый арбуз. Я встал на ноги, уже не столь уверенный в собственных силах. Попытался выпрямиться, но меня шатало во все стороны. Увидел, что ко мне приближается чуть светящаяся фигура и различил жестокую улыбку, одурманенные наркотиком глаза и темно-серый предмет цилиндрической формы, который разрезал воздух.

— Сукин сын… — повторил белобрысый.

Я атаковал, целиком положившись на инстинкт самосохранения; дыхание стало ураганом, ива — тараном. Тайский бокс, сверхпростой удар — ногой вперед, в самую середку светящейся оранжевой фигуры, прямо в грудную клетку; удар, обычно имеющий целью удержать противника на расстоянии. Я не так уж плохо изловчился. Образ сооружения из тонких планок-ребер, прибора, который необходимо разрушить, стоял перед моим мысленным взором в тот момент, когда моя нога устремилась навстречу врагу. Я вложил в это движение всё возможное ци,[66] издав сиплый крик. Послышался глухой удар. Белобрысого как будто прошили насквозь, он согнулся пополам, издав странный звук, что-то вроде хрипа задыхающегося астматика.

Я никак не мог прийти в себя, и потому, хотя удар достиг цели, сам потерял равновесие и повалился назад. Здорово приложился о бетон пристани. Всем копчиком. Боль поднялась вдоль спинного мозга с быстротой электрического сигнала.

Но размякать было не время, я встал, издав крик жестокой муки. Карен продолжала биться против высокого мавританца, умело чередуя удары ногами и рюкзаком, что позволяло держать типа и его нож на расстоянии, однако долго ей было не продержаться. Парень начал парировать удары, вскоре он перейдет в решительную атаку.

«Сёрфингист» оставался передо мной, глаза наркомана наполнились слезами. Ему явно было чрезвычайно хреново после удара по корпусу, и он упорно пытался восстановить дыхание. Несмотря на это, он вновь двинулся вперед. Окутывавшая его аура бешеной ярости казалась почти видимой. У меня же очень болела задница, и я знал, что это не пройдет; наоборот, если я сломал копчик, мое состояние будет только ухудшаться. Нужно было положить конец этой дрянной пародии на потасовку в салуне.[67]

«Сёрфингист» сменил тактику: он атаковал в стиле третьесортного карате. Попытался провести серию ударов ногами, приберегая свинцовую трубу для тычка исподтишка.

Я неплохо парировал пару пинков, но один из них все же достаточно болезненно задел бедро. Увернулся от попытки достать меня трубой, хотя моему левому предплечью здорово при этом досталось. Но ничего не смог противопоставить третьему удару ногой, пришедшемуся прямо по ребрам. Что ж, тем хуже: я просто хотел, чтобы белобрысый выдохся еще чуть-чуть сильнее.

Противник тоже стремился покончить со мной побыстрее. Его глаза сверкали как копия очков «Ray-Ban». Он готовил удар своей проклятой трубой — достаточно тщательно для того, чтобы я воспользовался представившейся возможностью. В тот самый момент, когда наркоман бросился вперед, я контратаковал серией ударов из тайского бокса и шаолиньского стиля, затем врезал ему пяткой в подколенную впадину опорной ноги (удар «а-ля Брюс Ли», что причинило противнику безумную боль и полностью остановило его атакующий порыв). Потом настала очередь серии прямых ударов, увенчанных боковым махом ногой, по корпусу. Враг попятился, а я продолжил славной затрещиной правым кулаком, врезавшимся в скулу с сухим треском. Это оглушило наркомана, он зашатался. Пришла пора сократить дистанцию боя: боковой удар ногой — пяткой по ребрам, чтобы он потерял ориентацию; сближение вплотную, удар локтем в челюсть и сразу за ним — еще один удар в лицо, опять же кулаком непораненной руки, — и противник попятился, спотыкаясь. Я еще раз дал ему по морде — хук[68] в самую середку физиономии, — его голова закачалась взад-вперед, как кукла-неваляшка, и он отступил еще на шаг. Этот придурок никак не хотел падать.

Кровь из моей раны лилась ручьем. Она была повсюду, заливала лицо, глаза, шею, но я хорошо приноровился к этому. Как следует прицелился и двинул белобрысого ногой по башке. Он попытался парировать эту атаку своей трубой, но тем не менее сполна получил по виску. Взамен свинцовый цилиндр сильно повредил мне лодыжку.

— Что ж, совсем неплохо, — сказал я.

— Сукин сын, — скорчил гримасу наркоторговец, его глаза остекленели.

Но белобрысый по-прежнему не падал.

Я опять сменил позицию. Он вновь бросился в атаку подобно раненому зверю или быку, ослепленному яростью и болью. Он вопя выбросил вперед трубу, как и во время предыдущего удара, но попытка вышла очень неточной, к тому же на этот раз я видел начало замаха.

Я поставил блок. Ушу.

Поймал его руку в захват, очень жестоким болевым приемом заламывая запястье и одновременно нанося удары коленом — тайский бокс — как бешеный: два, три, четыре раза подряд, пах, печень, бедро и, в завершении серии, по яйцам. Удар головой в нос. Удар коленом под ребра. Вращательное движение, чтобы завернуть противнику руку и сломать запястье при помощи веса его собственного тела. Приемы, повторенные тысячи раз в тренировочном зале учителя Шен Лина. Треск кости показался мне идеальным аккордом в составе длинной и сложной мелодии.

Его вопль странным, вибрирующим эхом отразился от металлической поверхности ангаров. Труба покатилась по бетону с характерным звоном.

Я отпустил белобрысого. Он шатался, как марионетка, внезапно лишившаяся поддерживающих ее ниточек. Ноги ослабли, глаза, покрасневшие от мучительной боли, закатились.

— Сукин… — простонал он.

— А не нужно было наступать на мои blue suede shoes,[69] балбес.

Я врезал ему прямо по морде славным, амплитудным ударом ноги. Толчок швырнул его на стену ангара. Наркоторговец попытался выпрямиться, извиваясь на листе железа. Он больше ничего не видел, но все еще хотел доказать себе, что круче всех крутых.

Я покончил с противником, без затей пнув его носком ноги в брюхо, после чего тщательно подготовил «удар милосердия», пока он сгибался, выпуская воздух из легких. Я достал его кулаком — прямо в челюсть, сбоку, на уровне рта. Кровь брызнула так, будто кто-то взмахнул мокрой кистью в воздухе. Белобрысый рухнул навзничь, как безжизненная кукла, ударившись головой о стену ангара, после чего осел на землю будто куча тряпья.

У меня по-прежнему здорово болела задница, из раны на голове сочилась кровь, в левой ладони было полным полно осколков стекла, и, более того, правая рука казалась жесткой, как баскетбольный мяч под сильно хлопнувшей по нему ладонью.

За спиной раздался хрип умирающего человека.

Под холодным голубым светом фонаря я сначала различил лишь две фигуры, сидевшие друг напротив друга в странных позах, на бетоне, покрытом радужной пленкой от отработанного масла.

Я увидел серо-голубую гандуру и черный тюрбан мавра, прислонившегося к корабельному приколу.[70] Сразу за ним находилась серо-рыжая от ржавчины поверхность старой баржи, заполненной металлоломом, — своего рода противопожарный металлический занавес, а напротив — Карен. Скрестив ноги, она играла с чем-то невидимым для меня.

В этот момент раздался новый хрип, но я не понял, чьи легкие его издали.

— Карен, — крикнул я. — Карен, ты в порядке?

Я кинулся к краю пристани.

Девушка не ответила, и я чертовски забеспокоился.

Я присел на колени рядом с Карен, та машинально теребила нож мавра — прекрасный традиционный кинжал, лежавший у нее на бедрах. Ее глаза излучали яркий УФ-свет, а взгляд был обращен в бескрайнее никуда. Ноги негра выглядели продолжением нижних конечностей Карен, он опирался спиной о корабельный прикол и дышал с трудом; глаза африканца закатились, а руки дрожали, хотя остальное тело казалось потерявшим всю свою гибкость и окоченевшим как статуя. В искаженных чертах его лица я прочел смертельный ужас, его рот был судорожно сжат, а взгляд блуждал, не задерживаясь ни на чем.

И в этих глазах исподволь отражался сиреневый свет со вспышками всех оттенков спектра.

Я повернулся к Карен, которая уставилась в какую-то точку, расположенную между ее ногами и галактикой Андромеда. Затем вновь — к подыхающему мавру. Никакого следа. Никакого следа раны или крови, ничего.

Я опять посмотрел на Карен. Ее лицо было мертвенно-бледным, в уголках губ выступила зеленоватая пена, в глубине зрачков кружился вихрем УФ-свет — своего рода блестящие круглые витражи.

— Карен, — повторил я, — Карен, ты в порядке?

Она промолчала, но я услышал, как за спиной что-то пробормотал мавр.

Я в очередной раз повернулся к нему.

Его губы дрожали, он пытался протянуть руку в нашу сторону.

Африканец упорно повторял несколько слов на непонятном языке, смутно походившем на арабский.

Я безмолвно разглядывал его, как бы побуждая произнести фразу отчетливее.

Дрожь на губах мавра стала замирать, повторяясь все реже, рука вновь упала на землю, постепенно деревенея. Его глаза словно вопили нам о том, что он умирает и, умирая, полностью осознает свою судьбу.

Наконец слова на туарегском наречии перестали звучать. Взор негра стал пустым, если не считать фиолетовой искорки, которая несколько секунд еще трепетала в его радужке, а потом в свой черед пропала.

Боковым зрением я увидел, что все мускулы Карен напряглись в отчаянном усилии.

Ее взгляд устремился к ночному небу, куда-то над головой мавра.

Она находилась в трансе, она соединилась с чем-то — тут же понял я.

Но с чем?

Можно подумать, она была святой, до глубины души пораженной божественным явлением.

УФ-свет спокойно переливался в зрачках Карен, но лицо оставалось бледным, а его осунувшиеся черты свидетельствовали о полном истощении сил.

Она взглянула мне прямо в глаза и вздохнула.

— Вколи им наркотик, — холодно прошептала девушка.

— Что? — глупо переспросил я.

— Сделай укол, у них карманы битком набиты их чертовыми дозами, нужно вколоть им наркотик.

Она сказала это как какую-нибудь банальность, которую вдалбливают неисправимому маленькому сорванцу.

— Зачем? — удивился я все с тем же глупым видом.

Карен испустила весьма недвусмысленный вздох:

— У них есть «Steribox»,[71] полным-полно доз, нужно, чтобы ты вколол им наркотик.

— Постой-ка, это что — ответ на вопрос «зачем», да?

Она долго смотрела на меня взглядом невинного ребенка; УФ-свет, казалось, говорил: «Осторожно, я столь же невинен, как оружие, которое уже дважды убивало».

Карен вздохнула:

— А зачем, по-твоему? Нужно создать видимость, будто они убили друг друга под воздействием очередной дозы.

Я бросил взгляд на массу, распростертую у подножия ангара, — она не двигалась, но была еще жива. Мавр же отдал концы. Да, это точно. Должно быть, Карен оказалась в тяжелом положении и влепила по нему своей чертовой нейровирусной баллистической ракетой. Но вот что касается моего кореша-«сёрфингиста» — я оставил бессознательное тело, но не остывающий труп.

— Тогда потрудись объяснить мне, как оставшийся в живых парень мог получить смертельный удар от кого бы то ни было.

Карен не сводила с меня своих невинных глаз.

— О чем ты говоришь? — произнесла она.

Я указал на массу в одежде из поблекших светящихся красок. Парень еле-еле шевелился в своем углу.

— Я говорю о нем. Как видишь, он еще не совсем умер.

Ее взгляд переместился к ангару из рифленого листового железа, где тихо стонал лежащий мужчина.

Затем Карен вновь повернулась ко мне.

Она протянула руку, чтобы я помог ей встать, что я и сделал. Медленно приблизилась к фигуре в светящейся одежде. Остановилась в нескольких шагах и плюнула на землю.

— Сожалею, — сказала она, — я только что лишилась по меньшей мере десяти миллионов нейронов, занимаясь вон тем засранцем, у меня не осталось ни микрограмма энергии… Я ничего не смогу сделать…

Я пристально посмотрел на нее:

— На что ты намекаешь, на хладнокровное убийство?

Карен смерила меня взглядом — как умела делать только она.

— А как ты думаешь, дурачок, — продолжила девушка, — второй придурок уже окочурился, а этот ничем не лучше. Он сдаст нас ивуарийской полиции с потрохами. Тебе не кажется, что у нас и без того достаточно неприятностей?

Я смотрел на нее, на самом деле не видя.

Под моими ногами как будто разверзлась пропасть. Карен права.

Именно этот факт было ужаснее всего, сложнее всего признать. Идиот-«сёрфингист» видел нас в баре, он знал, что мы французы, мог описать нашу внешность. Абиджанские копы станут преследовать нас по пятам, пусть даже смерть наркодилера-туарега (можно в этом поклясться) уж точно не заставит их рыдать.

— Знаю, — ответила Карен, когда я в нескольких словах объяснил ей суть моей проблемы («хладнокровное убийство — не для меня»), — я могла бы заставить сердце мавра произвести десяток ударов в то время, пока мы будем вводить ему содержимое шприца. Этим нужно заняться немедленно — впрыснуть ему «передоз».[72]

— Я не вижу никакой разницы, — произнес я.

— Ты вообще ничегошеньки не видишь, — заметила Карен, — подвинься, я сделаю это.

Я поймал ее за руку, Карен развернулась и посмотрела мне в лицо: УФ-свет, казалось, медленно угасал, но на ее лице отражались противоречивые эмоции — ярость, жестокость, отчаяние и крайняя степень меланхолии.

— Это не им мы сейчас впрыснем наркотик, нет, это ты сейчас смирненько вернешься в гостиницу, примешь свою дозу «эпсилона» и отправишься на боковую.

Она не отвела взгляда.

— Хотелось бы, но ты, кажется, что-то говорил об ивуарийской тюряге? Желаешь еще раз увидеть эту страну, не так ли?

Я не сводил с нее глаз. Очевидная правота Карен казалась бездонным колодцем, который становился все шире под моими ногами. Я чувствовал, как рассыпаются в прах последние нравственные барьеры, стоит только представить африканские подземные застенки или какой-нибудь «made in France»[73] аналог спецпоселения при Центре № 14, только с еще более жестким дисциплинарным режимом.

Я смутно чувствовал, что мы попали в какую-то дьявольскую спираль, что копы будут идти по нашим следам, находя в среднем по одному трупу в каждой из пересеченных нами стран (если учесть провалившийся вооруженный налет, который на нас навесили), так что в конце концов за нами по пятам погонится все сборище Объединенных Наций.

Совершенно верно, нельзя давать им ни малейшей возможности сократить дистанцию.

Но самый-самый последний барьер отказывался сдаваться, стоило подумать о неизбежном убийстве.

Мне в голову внезапно пришла одна хитрая идея.

— Скажи, неужели ты думаешь, что два убийства вместо одного улучшат наше положение? Как по-твоему, а вдруг найдутся свидетели, которые вспомнят, что мы болтали с убитыми в баре… Тебе не кажется, что ты совершаешь огромную ошибку?

— Наоборот, это ты сейчас несешь ерунду… К тому времени, как местные копы сведут воедино все свидетельские показания, мы будем уже далеко, а вот он наоборот сдаст нас с потрохами, как только придет в сознание.

«Давай, еще одна попытка», — подумал я.

— А как он объяснит драку? Мы хотели ограбить их и устроить им хорошую трепку, а у моего кореша было «перо»,[74] чтобы порезать девчонку? Наркота? Ой, мы всего лишь торчки, приторговывающие дурью,[75] чтобы заработать деньжат на дозу для самих себя, простите нас…

Карен открыла было рот, собираясь что-то сказать, но так и не сделала этого; довод подействовал, мне следовало продолжать в том же духе, безжалостно, как я несколько минут назад поступил с белобрысым придурком, которому я сейчас, сам не знаю почему, пытаюсь спасти жизнь.

Еще одна идея ослепительной молнией пронеслась по моему мозгу, и я инстинктивно повиновался:

— Скажи-ка, а ты спрашивала разрешения на это у «парня сверху»?

Я увидел, как ее взгляд наливается непониманием.

— Ну, у «парня сверху», — продолжил я, — у саксофониста-космонавта, этого твоего святого Альберта. Он снабдил тебя нейровирусным оружием и, видимо, разрешил им пользоваться, но про этого торчка ты у него спрашивала? Ты не интересовалась, можно ли вколоть смертельную дозу какому-нибудь типу просто потому, что он сможет проболтаться о нас?

Карен дернулась, она явно хотела стряхнуть мою руку, но я только усилил хватку.

— Ты у него спросила?! — с неистовой силой завопил я.

— Нет.

— А должна была бы.

— Почему это?

— Потому что обладание подобным оружием не дает тебе неограниченных прав, и, как ты сама мне только что говорила, твои батарейки на нуле, поэтому ты больше не можешь им пользоваться…

— Но я еще могу вколоть дозу этому засранцу.

— Нет, этого тоже не можешь.

— А почему? — Она с вызовом посмотрела на меня.

Я не дрогнул — время для этого было неподходящее.

— Потому что я не хочу, и Альберт не хотел бы этого. Потому что мавр свое отжил, такова была его судьба, а он (я показал на «сёрфингиста», который шевелился на земле и еле слышно хрипел) — нет, он — это другое дело, он выжил.

Она бросила на «сёрфингиста» взгляд хищницы — зверя, который гнушается попробовать недостаточно хороший для него кусок мяса.

— Он даже не заслуживает того, чтобы оставить его в живых, этот наемный Beach Boy…[76] Он бы не колеблясь прирезал нас, более того, эти засранцы изнасиловали бы меня, ты же знаешь…

Карен пыталась выкрутиться по-хорошему, давя на жалость. Мне нельзя было свалять дурака.

— Он не скажет, — произнес я.

— Что?

— Он не скажет.

— Ага, как же, а у политиков есть мозги.

— Говорю тебе, он не скажет.

Она освободилась резким рывком:

— Отпусти. Мне больно, и мы теряем время.

— Ты мне позволишь сделать по-моему?

— Что?

— Ты мне позволишь сделать по-моему. Гарантирую: он ничего не скажет, ни полсловечка, ничегошеньки.

— Ты что, попик, тебе платят за раздачу пустых обещаний?

— Я не дам тебе совершить хладнокровное убийство, Карен, так что соглашайся с моим решением.

— Или что?

— Я не говорил, что существует какое-либо «или».

— Если это «или наши пути здесь разойдутся», я готова примириться с последним вариантом.

— Пока что тебе ни с чем не придется примиряться, и мы действительно теряем время, ты позволишь мне поступить по-моему, и на этом всё, точка.

Мы принялись сверлить друг друга взглядами, и мне нельзя было дать слабину.

Карен почувствовала, что больше ничего не сможет от меня добиться.

— Да пошел ты, — выругалась она, и только.

Девушка направилась к краю пристани. Проходя мимо меня, она излучала холод, достойный хорошей морозильной камеры.

Я подошел к «сёрфингисту». Он уже перевернулся на спину, не переставая стонать, и пытался встать, помогая себе локтями, но я действительно здорово его оглушил.

Я встал на колени возле него — в той позе ложного сострадания, которую часто можно видеть в фильмах; в руке я небрежно держал чертову свинцовую трубу. Конец ее я упер ему в грудь. Затем поставил ногу ему на руку — думаю, ту самую, сломанную моими стараниями; она лежала под странноватым углом.

Взял наркоторговца за щеку — в том месте, куда угодила мощная затрещина, там все уже было синее, — он заворчал от боли.

— Слышишь меня, балбес? — спросил я.

Он поспешил согласиться, что-то бормоча сквозь зубы, — это означало «да».

— Тогда слушай хорошенько: ты вляпался по самое не могу, мы ишачим на ивуарийское государство, ясно? Нам платит южноафриканское агентство по подбору наемников, которое в данный момент находится на службе у чернокожего правительства этой страны, усек?

Белобрысый вновь выразил согласие бормотанием, ведь я не отпускал его щеку.

— Мы здесь на задании, и соплякам вроде тебя не стоит ставить нам палки в колеса, я понятно выражаюсь?

Он промедлил с реакцией, и я немного дернул его за щеку и стукнул головой о бетон:

— Я не слышу ответа, балбес.

— Д-да, д-да, — пробормотал он сквозь дырки от выбитых зубов, изо рта текла кровь.

— Так вот, сейчас я объясню тебе суть нашей сделки. Вам чертовски повезло уже с тем, что мы не укокошили вас прямо на месте, но на этом задании у нас есть определенные правила: никакого огнестрельного оружия, так что нам придется придумать другой выход. Твой кореш вон там, ты сейчас сделаешь ему славный укол, введешь большую дозу дури, от которой ему станет плохо, смертельно плохо, ты меня понял?

Этот придурок ничего не ответил — опять; я почувствовал, что он перестал реагировать на мои слова.

Я сильно дернул его за щеку и прижал к земле, положив трубу поперек шеи:

— Послушай меня хорошенько, дубина, ты измарал в дерьме всех нас, в том числе и своего кореша, но я обещаю тебе, если ты сейчас не подчинишься или если завтра я узнаю, что ты разболтал что бы то ни было портовым цыпочкам, или твоим дружкам, или собаке твоей консьержки, клянусь тебе — успеваешь за моей мыслью? — обещаю тебе, что аккуратные парни из эскадрона смерти придут, чтобы отрезать тебе яйца. Для начала они пожарят их в масле прямо на твоих глазах, а затем станут строгать их кружками, и эта операция продлится всю ночь, улавливаешь?

Он промямлил что-то неразборчивое, кивнув. Это означало «да».

— У местных парней, — сказал я ему, — у высокопоставленных мерзавцев из министерства, а также у наших ребят, не говоря уже о нас, есть крутые покровительницы, смекаешь, балбес?

Я перекрыл ему доступ воздуха при помощи трубы, выкручивая истерзанную щеку: нужно, чтобы моя мысль молниеносно добралась до его черепушки.

— Д-да, д-да, — произнес он — значит, до него дошло.

Я ослабил давление.

Я видел, что он приходит в себя, и очень быстро.

— У тебя есть «Steribox»? — спросил я.

Он утвердительно кивнул головой.

— У тебя есть «Striker»?

«Striker» — это новый и очень мощный синтетический «крэк».

Секундная заминка. Затем новый утвердительный кивок.

— Тогда ты сейчас пойдешь с нами, — сухо приказал наркоторговцу я.

Я выпрямился, твердо встав на ноги; в руке я крепко держал импровизированную дубинку — нужно было, чтобы белобрысый ни на секунду не заблуждался относительно того, кто здесь командует.

Ему потребовалось добрая минута на то, чтобы подняться и принять устойчивое вертикальное положение.

Мы направились к телу мавра; проходя мимо, я велел Карен идти за нами. Она двинулась еще медленнее, чем «сёрфингист», шатавшийся как человек, который сильно перебрал спиртного. Карен вновь надела очки.

Я поставил «сёрфингиста» на колени возле мавра. Увидев состояние своего кореша, белобрысый ничего не сказал, лишь поднял на меня недоуменный взгляд, в котором звучала немая мольба: «Не убивайте меня, пожалуйста».

Я подождал, пока Карен подойдет к нам вплотную, но она остановилась в нескольких метрах.

— Иди сюда, — сказал я.

— И что я должна буду сделать?

— А как ты сама думаешь, спеть арию из оперы? Ты провернешь штуку, о которой говорила, пока мы вколем ему дозу, пока вот этот господин вколет дозу.

Я погладил «сёрфингиста» трубой по макушке: если я хочу, чтобы он сдержал слово, мне нужно играть роль беспощадного злодея до конца, я непременно должен запугать его до чертиков.

Копы африканского континента пользуются той еще репутацией; где бы вы ни оказались — в Абиджане или Лагосе, в Киншасе или Ломе, — простое упоминание слов «Министерство внутренних дел» вызывает устойчивое чувство тревоги у любого мало-мальски сознательного гражданина. А трюк с южноафриканским агентством я выудил из какой-то газеты: «EXECUTIVES OUTCOMES»[77] — частная компания из ЮАР, занимающаяся подбором наемников, работала на многие правительства этого региона планеты, в том числе и власти Кот-д'Ивуара. Из прочитанного мной следовало, что во время апартеида эти парни сражались против АНК[78] в Натале и негритянских гетто, против СВАПО[79] в Намибии и марксистского режима МПЛА[80] в Анголе, но после прихода Нельсона Манделы к власти переключились на выполнение частных заказов. В середине 90-х годов они предоставляли свои услуги вчерашнему врагу — марксистскому режиму Луанды и помогли ему уничтожить их бывшего союзника — организацию УНИТА[81] Жонаса Савимби. Они тоже пользовались той еще репутацией, о них знали в любой точке Африки, а также на всем пространстве от Кабула до Йемена, от перуанских Анд до Зондских островов… Недавно я слышал, будто русские солдаты, ранее служившие в Советской армии, только что открыли собственное агентство, вдохновленные примером южноафриканцев…

Я состряпал этот план за несколько секунд. Слова Карен были совсем неглупы, но она совершила серьезнейшую ошибку, с головой бросившись в дерьмо вместо того, чтобы хладнокровно проанализировать ситуацию. Моя подруга подверглась жестокому испытанию, которого я бы ей никогда не пожелал.

Однако я ухватился за ее идею вколоть мавру смертельную дозу наркотика. Теперь, когда я переварил тот факт, что Карен способна вновь запустить его сердце на время, необходимое для инъекции, я понял, как найти решение головоломки. «Сёрфингист» гораздо лучше послужит нам живым, чем мертвым, поскольку возьмет на себя роль козла отпущения. Конечно, я тихий и в общем-то благовоспитанный парень, но у всего есть предел: белобрысый мог бы благословить меня за одно только то, что я не стану его убивать.

— Доставай свой «Steribox»… — скомандовал я.

Наркоторговец тотчас повиновался, действуя здоровой рукой, тогда как другая безвольно висела вдоль тела так, что сломанное запястье оказывалось лежащим на его бедре.

Но тут в моей голове возникла новая идея — еще одна штучка, характерная для копа.

— Погоди-ка, у твоего кореша был еще один?

«Сёрфингист» повернулся ко мне:

— «Steribox»? Угу… ясное дело.

Мне нужно было как можно скорее принять решение. Достойная копа мысль, которая пришла мне на ум, формулировалась следующим образом: почему мавр не воспользовался собственным «Steribox», чтобы сделать себе смертельную инъекцию наркотика? Таким вопросом обязательно задался бы любой маломальский профессиональный полицейский, наткнувшийся на тело мавра с лежащим рядом «Steribox» «сёрфингиста». Ага, ага, одно предположение вытекало из другого, достаточно стремительно, потоком неуловимых идей. Итак, если мавр не прибегнул к собственному «Steribox», значит, последний был либо пустым, либо недействующим по причине X или Y, и рядом нашелся какой-то другой человек, который сделал ему укол при помощи своего «оборудования» — кто-то, чьи отпечатки пальцев найдутся на шприце. «Годится, — подумал я, приходя в еще большее возбуждение. — Это подходит».

Я вытащил из кармана пару хирургических перчаток из тонкоизмельченного латекса — стандартная модель, штука из тех, что мы каждый день носим с собой, — и надел их.

— Вытащи «Steribox» твоего кореша и дай мне, — велел я. — Вытаскивай очень осторожно.

«Сёрфингист» повиновался, он вдруг стал очень благоразумным. Он вынул из кожаной сумки массивную серо-белую коробку — «Steribox», в полной комплектации, с бонусом.

Я взял коробку из белого полистирола и аккуратно открыл ее.

Внутри находились пистолет для инъекций последней модели, с небольшим поршнем, работающем на сжатом воздухе, — профессиональная штучка, — а также десяток пустых ампул, полдесятка полных и медицинский жгут из неолатекса производства компании «Dupont de Nemours».[82]

На размышления у меня ушла пара секунд. Ага.

Я взял пять-шесть пока что полных ампул и швырнул их в море — все, кроме одной, — подпольная продукция, смесь, изготовленная в кустарных условиях. Я узнал два вещества, четко отличающиеся друг от друга по цвету. Их разделяла непроницаемая промасленная мембрана, из тех, что в наши дни можно засунуть внутрь ампулы, располагая минимальным набором инструментов. Мне были знакомы сероватый оттенок жидкости и белесые хлопья суспензии — раствор под названием «White Trash»,[83] мощнейший амфетамин; а также розоватые светящиеся блики, мерцающие в недрах второго вещества — модного психотропного препарата, известного как «Nerzac».

Из того, что я знал о подобного рода «лекарственных средствах», следовал вывод: данная смесь более чем противопоказана к применению одновременно с «мета-крэком» типа «Striker». Я сунул ампулу в карман и отдал коробку «сёрфингисту», приказав вернуть ее туда, откуда он ее взял.

После чего легонько погладил белобрысого металлической трубой по макушке.

— Ну, — произнес я, — отвернись и несколько мгновений полюбуйся красотами порта.

Он поднял на меня вопрошающий взгляд.

— Просто слушайся меня, и с тобой ничего не случится.

Я повернулся к Карен: механизм запущен, и она больше не вправе отказываться от участия в игре.

Подруга поняла меня без всяких слов. Она опустилась на корточки возле мавра, пока «сёрфингист» осторожно разворачивался, не вставая с колен.

— Готовь укол, — холодно сказал ему я. — Дозу «Striker».

Пока белобрысый открывал свой «Steribox» и брал маленький пистолет для инъекций, пальцы наркоторговца дрожали. Дрожь усилилась, когда он, действуя единственной здоровой рукой, поместил ампулу в углубление для поршня на сжатом воздухе.

Затем «сёрфингист» взялся за алюминиевую рукоятку. Большим пальцем руки включил крохотный механизм. Я услышал щелчок. Пистолет был готов к инъекции.

— Даже не думай об этом, — с угрозой проговорил я, перехватив его косой взгляд, направленный в мою сторону.

Я держался на расстоянии не менее метра от него, труба была наготове, я сбил бы хитреца с ног прежде, чем он успел бы глазом моргнуть; по крайней мере, я делал все для того, чтобы сохранить в нем уверенность именно в таком варианте развития событий.

Карен уже успела положить ладони на грудь мавра, на то место, под которым находилось сердце покойника. УФ-свет мерцал за стеклами ее зеркальных очков, у нее больше не было сил на убийство, но она могла запустить сердечную мышцу на десять-двадцать секунд — я учел данную способность при составлении плана, как бы ни был поражен ею.

— Ты не должен видеть ничего из того, что мы станем делать, — объяснил я «сёрфингисту», — потому что это сверхсекретная штука. Один тот факт, что ты при этом присутствуешь, даже не понимая ничего из происходящего, — смертный приговор для тебя, вынесенный самыми кровавыми спецслужбами планеты, усек? Всё, что ты увидишь после, — лишь верхушка айсберга, но забыть и это — в твоих интересах.

Я должен был гарантировать его молчание, обязательно, пусть даже рискуя слегка перегнуть палку.

Звук дыхания Карен изменился, она открыла рот.

На этот раз не раздалось никакого неприятного шума, как это было в Рабате, в случае с Месаудом. Я уловил лишь что-то вроде волны — чрезвычайно правильную синусоиду, на самом дне которой слышался перелив призрачных струн, что-то вроде арфы, небольшая звонкая вариация, — и все опять смолкло.

Руки Карен по-прежнему лежали на груди покойника, над сердцем. Изо рта девушки капала пена.

Подруга повернула в мою сторону зеркальные стекла очков.

— Давай, — сказала Карен бесстрастно.

Я окликнул «сёрфингиста»:

— Повернись.

Он подчинился — и тут же застыл при виде неожиданного зрелища. Нельзя было терять ни секунды.

Я как следует огрел его трубой по лопаткам:

— Шевелись. Накладывай жгут.

«Сёрфингист» положил пистолет для инъекций на колени и обмотал ленту из латекса вокруг обнаженной руки своего приятеля. Белобрысый со священным ужасом взирал на зеркальные стекла очков Карен, за которыми кружилось несколько ярких фиолетовых пятнышек. Впрочем, парень не обратил на это внимания, он смотрел на Карен и ее руки — ладони, прижатые к груди его мертвого кореша, его дружка-мавра. И эта грудная клетка опустилась один раз, затем поднялась. Чудо. Затем движение повторилось…

«Сёрфингист» не понимал, как такое возможно, а главное, он не врубался, зачем мы так хлопочем над оживлением мертвеца — только на время, необходимое для того, чтобы вколоть ему дозу наркотика. Но до белобрысого это скоро дойдет.

— Затяни жгут, балбес, — выругался я. — Пошевеливайся.

Он перетянул жгутом руку над локтем покойника.

На всё про всё нам потребуется немного времени — десять секунд, самое большее — пятнадцать. Достаточно, чтобы наполнить вену кровью, а затем ввести туда все это дерьмо; еще два-три сердцебиения, чтобы снадобье добралось до самого дальнего уголка организма, — и судмедэксперты ни хрена не поймут.

— Делай ему укол, — сказал я, чтобы немного придать белобрысому бодрости.

Содержимое ампулы было впрыснуто в кровеносную систему, после чего послышалось шипение сжатого воздуха, и использованная капсула вылетела из гнезда пистолета. Все это время со стороны полумертвеца не наблюдалось никакой особой реакции.

«Сёрфингист» приготовился снять жгут еще до моей команды — он, без сомнения, старался зарекомендовать себя с лучшей стороны. Однако я тут же остановил его:

— Подожди. Дай-ка мне твою штуку.

Я протянул руку, чтобы забрать у него маленькое алюминиевое устройство для инъекций. Белобрысый повиновался. Я вставил ампулу с запрещенной кустарной смесью в обойму и вернул шприц владельцу. Я увеличивал имеющуюся у нас фору, а ведь каждый час для нас был на вес золота.

— Делай ему укол, — повторил я, демонстрируя «сёрфингисту» импровизированную дубинку.

Он сделал инъекцию. Без какой-либо заминки. Тот парень уже мертв, разве нет?

Я посмотрел на Карен так, как командир воздушного судна смотрит на второго пилота, взглядом спрашивая у него о положении дел.

Девушка сделала короткий знак головой, показывая, что все в порядке.

Она по-прежнему не отнимала ладоней от грудной клетки мавра.

— Ослабь жгут, — сказал я после того, как раздалось очередное шипение сжатого воздуха.

«Сёрфингист» размотал ленту из латекса.

Две-три секунды ничего не происходило, а затем труп мавра сотрясла сильнейшая судорога.

Его конечности утратили гибкость. Карен все еще не убирала рук с груди негра, но сама вдруг окоченела, а рот скорчился в достаточно жуткой ухмылке.

Тело покойника замерло, на этот раз окончательно.

Руки Карен по-прежнему оставались на грудной клетке мавра, который за пять минут умер дважды.

Когда Карен наконец оторвалась от тела покойника, как бы против воли, я понял, что она вымоталась до предела. Но расслабляться не следовало, мы еще только выкручивались из создавшейся ситуации, и я должен был обеспечить успешное окончание начатой операции. Я не видел выражения лица Карен за этими проклятыми зеркальными очками, но подозревал, что она обессилела и вот-вот свалится.

Я обошел труп кругом и помог Карен встать. Она с трудом поднялась на ноги, судорожно ловя ртом воздух, и несколько мгновений качалась из стороны в сторону, прежде чем обрела хоть какое-то подобие равновесия.

«Сёрфингист» смотрел на все это с таким видом, будто находится во сне, в данном случае — в кошмарном.

Оборудование для инъекций валялось возле наркоторговца, а сам он находился в состоянии шока — весьма удачный момент.

— Спихни его в море, — произнес я, указывая на мертвеца концом трубы. — Шевелись.

Он изловчился как мог со своей единственной здоровой рукой — и докатил труп до края пристани.

Когда тело мавра упало в сильно загрязненную воду порта, как раз между баржей и причалом, раздался тихий, деликатный плеск. Я долю секунды задавался вопросом, достойна ли столь гнусная смерть человека, предки которого пережили другую эпоху — время, когда кочевники царили в пустыне, прежде чем явились мы, чтобы уничтожить их ракетными ударами с вертолетов. Я даже сделал попытку произнести про себя молитву за этого парня из Сахары, закончившего свои дни в водах Атлантического океана, за воина песков, сгинувшего в мире, где для него не нашлось места.

Но нам следовало продолжать операцию. До конца было еще далеко.

Телефонная будка — я помнил, что мы натолкнулись на нее при входе в порт, в пустынном месте.

Я хотел, чтобы ивуарийские копы нашли «Steribox» с отпечатками пальцев «сёрфингиста». Какую бы версию событий они ни предпочли — несчастный случай или убийство, — им следовало знать, что именно белобрысый наркоторговец сделал укол.

Кроме того, я не желал, чтобы «сёрфингист» при первой же возможности вернулся на пристань и избавился от всех улик, которые я нарочно там оставил.

Ну и, наконец, в мои намерения не входило оставлять собственный голос, пусть даже измененный, на полицейской аудиозаписи.

Так что выбор у меня был невелик, даже если мои последующие действия подпортят механизм, который я собирал, импровизируя по мере необходимости.

Я зашел в кабинку вместе с белобрысым и набрал номер экстренного вызова полиции.

После чего протянул трубку наркоторговцу:

— Говоришь только, что в порту возле баржи есть труп, и всё. После чего тут же отсоединяешься. Уловил?

Он утвердительно кивнул, принимая трубку.

Когда мы вышли из кабинки, Карен находилась примерно в двадцати метрах от нас, высматривая то, что еще можно было разглядеть на пристани.

«Рехнуться можно, — подумал я. — Мне почти удалось привыкнуть к этому парню. Не то чтобы я находил его присутствие приятным, но, в конце концов, оно кажется мне вполне сносным».

Но я не был действующим лицом какого-нибудь дурацкого романа, в котором два типа, только что совершившие нечто подобное нашей драке, падают друг другу в объятия, разыгрывая мужественных бойцов, глубоко уважающих своего соперника.

Нужно, чтобы этот парень сыграл свою роль. Он не умер, потому что у него другое предназначение — послужить нам и пустить свору легавых по ложному следу.

— Сейчас я опишу тебе положение дел. Через десять минут сюда нагрянут копы. Через двадцать они обнаружат тело твоего кореша и «Steribox» с твоими отпечатками. Что касается нас, старик, знай, нас здесь вообще нет, мы не существуем. Только заикнись о нас — и ты кончишь жизнь в пасти крокодила, перед этим тебя еще живьем нашинкуют на мелкие кусочки. Только намекни на то, что ты видел этой ночью, — и ты исчезнешь с лица этой планеты, как будто вообще никогда не рождался. Понял меня?

Во взгляде его голубых глаз читалась тоска торчка, яростная, убийственная тоска, за которой я смог также распознать настоящий страх. Я почувствовал, что он купился на все мои россказни.

Наркоторговец кивнул головой, медленно.

— Собирай свои манатки и мотай из города, — добавил я. — Уезжай из страны. Уезжай из Африки. Ляг на дно где-нибудь на Аляске. И молись, чтобы никто и никогда не узнал, что произошло здесь этой ночью.

Мы дождались, пока он исчезнет во тьме, чтобы двинуться в противоположном направлении. Сирены полицейских машин уже слышались на другом конце порта.

Занималась утренняя заря. Когда мы, Карен и я, вернулись в отель, красно-оранжевый шар солнца показался из-за городского горизонта.

Мы потихоньку прокрались к себе в номер через задний двор.

Оказавшись в комнате, Карен бросилась к холодильнику и залпом выпила полулитровую упаковку фруктового сока, затем вскрыла дозу «эпсилона».

— Мне нужно поспать, — только и сказала моя подруга.

Я же направился в ванную и принялся промывать порезы на ладони и гематомы, обнаружившиеся почти по всему телу.

Я взглянул на отражение своей рожи в зеркале.

— Боксер, только что покинувший ринг. Неброский и элегантный, что идеально подходит для проведения международных банковских операций, — сказал я себе с иронией.

После чего вздохнул и откупорил пузырек с девяностоградусным медицинским спиртом.

Я приложил все силы к тому, чтобы как можно лучше завершить самую длинную ночь в моей жизни.

<< | >>
Источник: Морис Дантек. ПРИЗРАК ДЖАЗМЕНА НА ПАДАЮЩЕЙ СТАНЦИИ «МИР». 2011

Еще по теме Three to get ready now go cat go…[43]:

  1. Усреднение короткой позиции
  2. И. К. Беляевский. Коммерческая деятельность, 2008
  3. Введение
  4. Коммерческая деятельность в бизнесе
  5. Понятие и сущность коммерции и коммерческой деятельности
  6. Продавцы и покупатели на рынке товаров
  7. Маркетинг в коммерческой деятельности
  8. Торговля как коммерческий процесс
  9. Роль научно-технического прогресса в коммерции
  10. Социальные аспекты коммерции
  11. Организация хозяйственных и договорных связей в коммерческой деятельности
  12. Понятие хозяйственных связей в коммерческой деятельности
  13. Понятие договора (контракта) и его роль в коммерческих отношениях
  14. Процесс заключения договора: этапы и оформление
  15. Поиск партнера в процессе заключения сделки
  16. Основные экономические и финансовые категории и показатели коммерции