<<
>>

1

Форма войска подобна воде… Вода устанавливает свое течение в зависимости от места; войско устанавливает свою победу в зависимости от противника. Поэтому у воды нет неизменной формы, у войска нет неизменной мощи.

Сунь-Цзы[2]

Жить — это было потрясающее ощущение. Самый прекрасный день мог оказаться последним, а ночь, проведенная в постели со смертью, гарантировала, что вы доживете до рассвета. Следовало соблюдать несколько важнейших правил: никогда не менять убеждений, никогда не поворачиваться спиной к окну, никогда не ночевать в одном и том же месте, всегда находиться между солнцем и предполагаемым наблюдателем, никому и ничему не верить, нажимая на спусковой крючок и выпуская на свободу спасительный кусок металла, задерживать дыхание, уподобляясь живому мертвецу. Иногда эти правила могли меняться под влиянием обстоятельств: расположения солнца, погоды и навыков противника.

Прижавшись к склону, Тороп находился прямо над своей жертвой, лежавшей внизу на тропе. На западе солнце уходило за горизонт, покрывая бурую землю предгорий Восточного Тянь-Шаня толстым слоем оранжево-желтого лака.

Сухой и нереально прозрачный воздух еще дрожал от накопленного за день тепла. Погода идеально подходила для убийства.

С востока, из низовий, потянуло свежим ветром. Там раскинулась великая пустыня Такла-Макан — по-уйгурски это означало «место, куда ты войдешь, но не выйдешь». Здесь, на высоте двух тысяч метров, знойный воздух резал легкие как штык. Когда солнце исчезнет за горными пиками, покрытыми броней вечных льдов, он станет невыносимо холодным быстрее, чем человек успеет сделать вдох или испустить дух.

Парень лет двадцати лежал на спине. Его рука, откинутая вбок под прямым углом, упала в заросли колючек, другую он подвернул под себя. Он был еще жив, но день для него явно выдался неудачный.

При каждом вдохе его сотрясала дрожь, он хрипел, изо рта у него лилась кровь. Тороп знал, что раненому осталось жить всего несколько минут, но они покажутся ему часами. Пуля диаметром 12,7 мм под углом вошла в его тело в области печени. Кусочек свинца скоро доберется до бедренной артерии, спинного мозга или еще какого-нибудь жизненно важного органа.

На лице мужчины, словно под действием проявителя, появилось изумление от того, что его существование оборвала какая-то дурацкая пуля, которая вращалась вокруг своей оси, а потом стала метаться внутри его тела. Энергия поражающих элементов подобного типа распространяется с такой силой, что, помимо физической травмы, волна болевого шока вызывает серьезные неврологические нарушения. В остекленевших глазах на красивом маньчжурском лице застыло недоумение: неужели жизнь так хрупка по сравнению с несущим боль металлом?

Тороп вспомнил афоризм из «Книги перемен», на котором основана четырнадцатая из тридцати шести стратагем: «Не я прошу простака о помощи, он сам подает ее мне». Любопытно, что четырнадцатая стратагема называется «Позаимствовать труп» и гласит следующее:

Тот, кто еще может действовать, не позволяет себя использовать.

Тот, кто сам больше ничего не может, умоляет о том, чтобы его использовали.

Использовать того, кто больше ни на что не годен, так, чтобы он служил нашим целям.

Полезное наставление, особенно с учетом обстоятельства. Бившийся в агонии молодой человек прекрасно послужил целям Торопа, который спустился со склона, уже зная, что делать дальше.

Три молодых луня с клекотом слетелись к умирающему и, не обращая внимания на приближающегося человека, принялись топтаться по форменной куртке цвета хаки. Они пробивали ткань одним отточенным ударом, выхватывали кровавые куски плоти, которую тут же глотали, резко вскидывая голову. Тороп отчетливо видел последний рефлекторный жест обреченного, пытавшегося отсрочить неизбежный конец. Видел, как содрогнулось тело, как дрожащая рука тщетно пыталась подняться, но лишь начертила на земле неразборчивое послание.

Тороп не отводил взгляда от кровавого цветка, развернувшего лепестки на животе солдата — там, где пировали птицы, — и от черной лужи крови с красными краями, которую жадно втягивала каменистая, оранжево-желтая земля.

Когда Тороп подошел совсем близко, один из луней забил крыльями, недовольно заклекотал и угрожающе нахохлился. Две другие птицы продолжали пировать на животе раненого, шлепая лапами в мешанине из крови и плоти.

Ветерок доносил до Торопа запах умирающего человека. От этого благоухания во рту оставался привкус, как от прогорклого пива. Тороп вытащил «шишков»[3] из чехла, висящего у него на спине. Это была «Аврора» — многофункциональное оружие, подходящее для быстрого реагирования на любую экстренную ситуацию, и просто лучший автоматический карабин на свете. Он резким движением взвел затвор, прицелился и всадил пулю прямо в голову умирающему солдату.

Эхо выстрела долго звучало среди высоких гор. Тороп расслышал облегченный вздох человека, наконец избавившегося от мира плоти и стали, от жизни и от трех луней.

Хищные птицы взметнулись в воздух, а грохот выстрела еще метался по бесконечному пространству, расстилавшемуся перед Торопом. Он подумал, что ситуация, бесспорно, достойна четверостишия Руми или куплета из «Dead Man Walking».[4] Однако легкая вибрация в районе бедра прервала его размышления. Сунув руку в карман брезентовой куртки цвета хаки, Тороп вытащил маленький мобильник «Моторола», оснащенный GPS. На экране появилось сообщение от главного командования, сообщавшее, что в этом квадрате появились китайские беспилотники. Текст был в виде цифрового альфа-кода, созданного с использованием специальной программы ЦРУ. Умники из НОА[5] могли пытаться расшифровать этот код сколь угодно долго, даже с помощью компьютеров «Фуджитсу», модернизированных по последнему слову техники на сычуаньских подземных фабриках за счет средств якудза. Ведь, по словам русских контрабандистов — поставщиков программного обеспечения, этот шифр не поддавался раскодированию, и для решения этой задачи даже не хватило бы и пятидесяти лет непрерывного труда всех программистов планеты.

Код для шифровки сигнала каждый раз выбирался случайным образом из бесконечной последовательности вариантов, а вся система была построена на основе математической модели хаоса. Так во время демонстрационного показа объяснял уйгурским боевикам один очкарик с сильным британским акцентом. Слушатели, которые на всем протяжении показа сонно клевали носом, оценили лекцию довольно сдержанно. Для уйгуров все сказанное сводилось лишь к одному: Аллаху неугодно, чтобы НОА могла расшифровать их переписку. Так стоит ли об этом столько говорить?

Тороп посмотрел на запад, присел рядом с трупом и принялся его обшаривать. Пистолет-автомат местного производства, достаточно точная копия не выходящего из моды кольта образца 1911 года, и две полные обоймы патронов. На другом боку к поясу подвешена французская противопехотная граната. В кармане форменной куртки он нашел пачку сигарет «Кул», сделанных в Пекине. Он ненавидел «Кул», но их можно было обменять на русские «Мальборо» или индийские «Кэмел».

Тороп толкнул тело ногой, и оно покатилось по каменистой земле. За спиной мертвого солдата окровавленным прикладом кверху болтался АК-47. К автомату был подсоединен магазин с тридцатью патронами — новенький, только что вышедший с роботизированного конвейера министерства военного планирования. Тороп привычно присвоил добычу. Таков закон гор, охотничий кодекс, ритуал обмена между жизнью и смертью. Трофеи были фетишем, священным символом этого процесса. Если вдуматься, совершенно обычное дело, восходящее к началу времен.

Тороп уверенным движением закатал рукава утепленной форменной куртки. Биобиппер GPS цвета сажи пульсировал под кожей в районе левого запястья, выше очень красивых золотых часов. Основной функцией биппера было через равные промежутки времени отправлять закодированный радиосигнал, сообщающий о местоположении носителя и скорости его обмена веществ. Технология была позаимствована у американской армии. Сейчас под кожей беззвучно мигал маленький красный светодиод. Сигнал означал, что носитель пребывает далеко не в лучшей форме и наверняка еще достаточно долго останется на том же самом месте.

Тороп разрезал кожу десантным ножом, выковырял крохотное устройство и зашвырнул на дно оврага, а золотые часы положил себе в карман.

Потом он снова перевернул труп и позаимствовал у мертвеца удостоверение личности в виде магнитной карты и несколько смятых банкнот, относящихся к разным местным валютам. Удостоверение личности нужно было Торопу только для того, чтобы задать работенку бюрократам из НОА. А деньги еще пригодятся — на алма-атинские бары со шлюхами, хорошую «травку» от казахских наркодилеров, а при случае — тайваньский фильм с русским переводом. Правда, смотреть его придется в кинотеатре, построенном еще в советские времена: помпезный конструктивизм и залатанные сиденья, истертые задами всех послехрущевских поколений.

Тороп отвлекся от размышлений и направился к лошади — красивой, серой в черных яблоках киргизской кобыле. Конь Торопа погиб три дня назад, неудачно упав на горном склоне. Так что эта кобыла была подлинной милостью Аллаха, как сказали бы уйгуры. Выносливая и диковатая, молодая, но хорошо обученная лошадь горца. Он погладил ее по морде, взялся за поводья и взобрался в седло армейского образца с латунными застежками, на которых была выгравирована красная звезда. Лошадь безропотно позволила сесть на себя. Тороп спустился по тропинке, подъехал к трупу и, бросив на него последний взгляд, прикрепил снайперскую винтовку «Баретт» к седлу, убрал «Аврору» в чехол на спине, подвесил китайский АК-47 на грудь и, гикнув, ударил лошадь пятками по бокам. Он двинулся в сторону освещенного солнцем склона, повернувшись спиной к заснеженным пикам Туругарта.

Тень Торопа была похожа на силуэт Дон Кихота, который собрался на войну. Он ехал вперед посреди безмолвного пейзажа.

Стук подков по каменистой тропе заглушал клекот луней, которые снова принялись кружить над трупом. Когда всадник спустился на дно прохода, солнце уже скрылось за горами. Синеватая тень пала на серые скалы, придавая им неземной вид. Небо приобрело насыщенный фиолетовый цвет, показались первые звезды. Узкий месяц появился между двух заснеженных пиков — нагромождений потухшей магмы, искрящихся в лучах ультрафиолета и как будто облитых ртутью. Ночное светило поднималось к зениту. От этой красоты захватывало дыхание.

* * *

Убивать не меньше двух человек в неделю. Жить как хищный зверь, добывая себе оружие, боеприпасы, пищу, наркотики, деньги, одежду, лошадей. Постоянно перехватывать переговоры врагов, чтобы узнавать маршруты пограничных патрулей. Все время находиться в движении, перемещаясь по ночам, прячась от беспилотников, которые ведут разведку или готовятся нанести ракетный удар. Иногда целыми днями сидеть в засаде, пока в объективе оптического прицела не появится человеческий силуэт. Вступать в безмолвный диалог с мишенью за мгновение до того, как нажмешь на спусковой крючок. Опять уходить во тьму, чтобы раствориться в ней и немного поспать в ожидании утра. И нового человека, которого нужно убить.

Такой отныне была его жизнь, и Тороп не видел в ней ничего предосудительного. Как он однажды заметил в интервью военной корреспондентке, искавшей «ярких персонажей» для репортажа, кто-то должен делать то, чем он занимается. Нужно, чтобы горстка плохих людей сражалась на краю мира ради заведомо проигранного дела, а иногда и кое-чего похуже. Нужно, чтобы колесо истории продолжало перемалывать жизни, раз уж остальной мир предпочитает по-прежнему питаться картинками с телеэкрана.

Девчонка с Би-би-си ничего не ответила Торопу. Она лишь навела на него объектив портативной цифровой видеокамеры, похожий на черный выпученный глаз машины-вампира. Но Тороп понял: журналистка решила, что он безумен. А затем подумал: разве могла она понять его? Ведь только полоумный решился бы проводить жизнь в горах и степях Центральной Азии с двумя-тремя китайскими трактатами по военной стратегии в кармане; спасательным одеялом для военнослужащих арктических подразделений российской армии, способным выдерживать сверхнизкие температуры до минус пятидесяти градусов по Цельсию; аптечкой для пилотов ВВС США, в состав которой входили все медицинские препараты и инструменты, необходимые в экстренной ситуации, плюс целый ящик новейших метаамфетаминов во всех возможных видах (пластырь, ампулы, заряженные в одноразовые шприцы для инъекций, таблетки), каждый из которых предназначен для одной, чрезвычайно узкой функции — усиления восприимчивости органов чувств или двигательной активности, противодействия усталости, насыщения крови кислородом, регулирования количества эритроцитов, стимулирования памяти или способности мозга обрабатывать информацию. Тороп обычно замечал с улыбкой, что ассортимент препаратов современного охотника за людьми значительно превосходит набор лекарственных средств, которые тратятся на целый отряд велосипедистов, участвующих в многодневной гонке «Тур де Франс».

Во время того интервью он не имел права предоставить журналистке полную информацию. Просто процедил сквозь зубы какую-то банальность вроде: «Война — это наука, которая не прощает ошибок».

Журналисты, особенно из западных стран, так наивны. Приходится все время напоминать им самые очевидные вещи.

Тороп без конца спрашивал себя, почему его дар обнаружился только в последние месяцы войны в Хорватии и Боснии.

На первом этапе боснийского конфликта правительственные войска оказались неспособны скоординированно отвечать на совместные атаки югославской армии и нерегулярных формирований Караджича, Аркана или Шешеля. Правда, в защиту боснийской правительственной армии нужно сказать, что в первые месяцы войны ее попросту не существовало, поскольку само государство только появилось на свет и получило признание ООН. Вот почему в то время боснийские солдаты представляли собой разношерстный отряд из бандитов, авантюристов, наемников и дезертиров, в ряды которых затесались новобранцы, только что сменившие электрогитары на АК-47.

Благодать снизошла на Торопа, когда он в составе отряда боснийского спецназа участвовал в летнем наступлении 1995 года. Она не имела ничего общего с религиозной экзальтацией или реакцией на кокаин или с теми секундами, когда возбуждение нервной системы достигает пика под действием опасности. Нет. Это выглядело так, будто давнее, упорно не поддававшееся решению уравнение внезапно сдалось. Война оказалась самой простой вещью на свете, в которой, тем не менее, труднее всего добиться успеха. Потому что единственное ее правило гласит, что никаких правил не существует. Каждая война изобретает собственные законы в созидательном хаосе насилия. Те, кому удается верно сформулировать эти положения, побеждают. В бывшей Югославии, равно как и на всех прочих разоренных войной территориях, где впоследствии довелось побывать Торопу, эти правила были неизвестны большинству из тех, кто воевал с оружием в руках. Те, кто их устанавливал, собирались в просторных залах на международных форумах и решали судьбу вооруженного конфликта от имени умиравших на поле боя. Это было сейчас одним из тех законов войны, которые каждая эпоха, умирая, уносит с собой. И Тороп подумал, что и сам, вероятно, канет в небытие вместе с ней.

С ноября, в ожидании Дейтонских соглашений,[6] Тороп вернулся в Сараево и поселился прямо у подножия горы Игман, в Храснице, предместье, которое на протяжении всей войны как пуповина связывало столицу боснийского государства с небольшой подконтрольной ему территорией.

Первое, что потрясло Торопа, когда он вылез из громоздкого «мерседеса», было чувство дежавю и одновременно ощущение нереальности происходящего. Ему достаточно быстро удалось разобрать на составляющие то, от чего без видимой причины пересохло в горле. Храсница оказалась чем-то вроде Ля Курнёв или любого другого парижского пригорода, унаследовавшего те же старые принципы градостроительства и архитектуры.

Окна стали первым, что привлекло его внимание. Они были тщательно закрыты кусками автомобильных покрышек и кусками полиэтилена, натянутыми в квадратных проемах. Стены зданий испытали на себе действие всех видов оружия, находившегося в распоряжении стран — участниц Организации Варшавского договора[7] и близких к ней государств. Выбоины от выстрелов и залпов орудий разрушали стены, как язвы венерической болезни, поразившей город. Крыши были вскрыты, как животы, попавшие под нож сумасшедшего хирурга.

В каком-то смысле эта картина символизировала Европу двадцать первого века. Здесь было прекрасно показано ее будущее — поп-искусство разрушения во всей его полноте, современная городская инфраструктура, разрушенная войной. Ле Корбюзье, исправленный Сталиным и его «катюшами».

Конечно, с 1991 года Тороп повидал немало разоренных городов, но чаще всего это были небольшие населенные пункты, представлявшие собой образцы традиционной балканской архитектуры. От Дубровника до Вуковара, от Зеницы до Доньи-Вакуфа — руины мечетей и церквей. Да, он насмотрелся этого вдоволь. Осенью 1992 года, когда он сражался в Сараеве, обстрелу подверглась старая, историческая часть города. Та же самая картина ждала его, когда он проходил через Мостар, возвращаясь после наступления на Бихач. Но здесь, в Храснице, не было музеев, исторически ценных мостов или библиотек, достойных спасения. Одним словом, никаких символов, которые торговцы идеями стали бы защищать. На месте Храсницы вполне могли оказаться Иври-сюр-Сен, Монтрёй, Ля-Гарен-Коломб. Невзрачные частные дома, разграбленные торговые центры, многоквартирные здания из бетонных панелей. Бернар-Анри Леви[8] здесь не ночевал.

Стемнело и сильно похолодало. Зима в Сараеве наступает быстро. Тороп стоял на небольшой пустынной площади, заваленной мусором, обломками самых разных вещей и тысячами маленьких желтых гильз от патронов калибра 7,62 мм. Они сверкали как диковинные самородки, рассыпанные повсюду чьей-то щедрой рукой. Улицы, сады и площади также были усеяны гильзами от патронов для АК-47. Они хрустели под ногами, валялись на лестничных клетках.

Повсюду стояли грузовики. Тридцативосьмитонные машины были похожи на зафрахтованный гуманитарной организацией «мерседес», который только что подвез Торопа сюда. Он молча глядел на безмолвную и неподвижную карусель, которая с рассветом снова начнет вращаться, благодаря тысяче двигателей мощностью в триста пятьдесят лошадиных сил каждый, и станет обдавать все вокруг вонючим дымом. Вереницы машин растянутся на километры до самых блокпостов СООНО,[9] контролирующих въезд в центральные кварталы города.

На площади стоял какой-то жалкий торговец, его палатка — единственное пятно света в окрестностях. Ток для лампочки вырабатывал бензиновый электрогенератор на основании, смонтированном из каменных блоков, шумевший неподалеку. В Сараеве снова появилось электричество, но ток в первую очередь подавался в центр города и на стратегически важные объекты.

Три-четыре парня неопределенного возраста, одетые в гражданские и военные шмотки, болтали с торговцем, заказывая пиво и кебаб.

Тороп был голоден. У него имелись двадцать одна немецкая марка и пригоршня хорватских кун — целое состояние, которое он не обменял бы на полуприцеп боснийских динаров.

Он заказал кебаб с сосиской из баранины и непонятную жидкость, которую местные жители называли пивом, потом спросил, где можно снять комнату. Имевшихся у него денег хватило бы примерно на месяц. По акценту торговец догадался, что перед ним иностранец, однако благодаря нашивке 108-й бригады на форменной куртке Торопа сразу все понял. Парень явно уже сталкивался с подобными знаками отличия.

Продавец поднял руку и на ломаном английском сказал «One minute, I'm back».[10] Он вышел из палатки, попросил Измета, парня в комбинезоне и белой с синим куртке из гуманитарной помощи, присмотреть за товаром и растворился в темноте, удалившись в сторону длинного и приземистого многоквартирного дома, стоявшего рядом с площадью, за пустынным торговым центром. Стены этого темного, угрюмо молчащего здания были в выбоинах от снарядов и пуль.

Не прошло и двух минут, как торговец вернулся в компании нескольких подростков, один из них вышел вперед и назвался Кемалем Хасановичем. Он сказал, что может сдать комнату в квартире, принадлежащей его семье.

Тороп посмотрел на мальчика — двенадцать или тринадцать лет, житель Сараева. С ним вполне можно заключить сделку, он уже считается взрослым. Договорились о цене — пять немецких марок в месяц. Да, мальчишка сделал ему подарок, но взамен тоже кое-что получил: Тороп заметил, как у мальчишки загорелись глаза при виде эмблемы боснийского спецназа, и подумал, что, если он ею пожертвует, это поможет сделке состояться. Мальчишка наверняка подумал то же самое.

Хасановичи оказались типичной для Сараева семьей. Мать, Ирина, была сербкой, родившейся в этом городе. Отец — здоровенный детина с внушительными черными усами — мусульманином из Зворника. Они жили на седьмом этаже, в квартире, напоминавшей рекламные ролики пятидесятых годов, за исключением нескольких деталей. Кемаль и новый жилец разулись в прихожей, а когда Тороп проходил мимо ванной комнаты, он заметил, что умывальник и ванна до краев наполнены водой.

В коридоре, который соединял комнаты и заканчивался гостиной, стояли ряды канистр и пластиковых бутылок. Они также были полны под завязку. Жители Сараево по несколько часов в день могли пользоваться электричеством, но у них почти не было водопроводной воды.

Войдя в квартиру, Кемаль первым делом повернул кран, чтобы проверить, не появилась ли вода. Не появилась. Мальчик снял кроссовки «Адидас», полученные в качестве гуманитарной помощи. В квартире было темно, только в гостиной горело несколько свечей. Электричество иногда отключали в начале вечера, особенно в предместьях и в те дни, когда энергии не хватало историческому центру города, например парижским интеллектуалам, остановившимся в отеле «Холидей Инн» отдохнуть или поспорить о современном театре.

Кемаль познакомил Торопа с родителями и родственницей со стороны отца — девушкой, которая подверглась жестоким издевательствам четников[11] и страдала от приступов эпилепсии. Тороп знал, что склады Хорватии и Боснии ломятся от медикаментов. Лекарств тут на душу населения было больше, чем вина во Франции, но все смотрели сквозь пальцы на спекулянтов, и таблетка аспирина стоила дороже патрона для автомата Калашникова.

Тороп провел первый вечер вместе с Хасановичами за распитием сливянки. Отец семейства служил в боснийской армии, как почти все здешние мужчины. Каждый день он отправлялся на пост возле горы Игман, а вечером возвращался домой. Он ставил свой АК-47 к стене у входа в гостиную, словно это был зонтик. Что ж, эта работа ничем не хуже других, подумал Тороп. К тому же тут ее навалом.

Вот почему Тороп не стал скрывать, кто он и чем занимается. Сидя за бутылкой сливянки, хозяин и гость обменивались фронтовыми воспоминаниями. Тороп произнес несколько магических названий: Брчко, Купрес, Доньи-Вакуф, Яйце, Бихач. После этого Хасановичи предложили ему жить и питаться у них бесплатно, но он вежливо отказался и сказал, что будет платить три немецкие марки в месяц. Сделку тут же обмыли второй бутылкой сливянки. Падая на постель, Тороп зафиксировал в памяти последнее, что увидел в тот день, — разрезанные автомобильные покрышки, которыми было заложено окно в его комнате, и знакомый силуэт АК-47. Автомат, прислоненный к противоположной стене, слегка подрагивал, как будто был частью миража.

Первые два-три дня Тороп слонялся по городу, однако в его измученном мозгу очень быстро начался некий процесс.

Ему страстно захотелось увидеть штабные карты. Он хотел понять стратегические замыслы, которые воплощались в жизнь, пока он бегал под пулями.

С помощью знакомых из редакции «Лильян» — газеты боснийских вооруженных сил — Торопу удалось обзавестись полным набором карт, иллюстрировавших движение фронтов на разных направлениях неделя за неделей. Он проводил в своей комнате дни и ночи напролет, изучая карты, наполняя память вереницей движущихся графических изображений, внезапными колебаниями линий, пробуксовкой армий на месте и возникновением прорех в обороне. Это было похоже на столкновение сложных организмов, абстрактный мультфильм, который Тороп отчаянно пытался увязать с собственным фронтовым опытом.

После мучительного бдения он в конце концов проваливался в тяжелый, беспокойный сон, яркость которого усилил местный гашиш. Но и во сне Тороп продолжал видеть штабные карты вперемежку с навязчивыми, повторяющимися картинками пережитых им сражений. Это было очень страшно. Иногда эти образы являлись Торопу посреди какого-нибудь безобидного сновидения. Например, на столешнице розовой прикроватной тумбочки или в глубине безмолвного водного мира, вытатуированными во рту гигантской рыбы, которая глотала его.

После того как в ноябре были подписаны Дейтонские соглашения, Сараево окутал странный психологический смог. Когда Тороп получил официальный приказ о демобилизации, то долго-долго держал документ кончиками пальцев, словно это было послание, положившее конец его мечте. Сербов, живших в предместье Илиджа и других городов, «попросили» покинуть территорию. СООНО эвакуировали, заменив подразделениями НАТО. Тороп подумал, что с точки зрения Европы все происходящее вполне логично. Вкратце это выглядело так: сначала, когда здесь бушевала война, на место конфликта прислали миротворцев, а затем, после подписания мирного договора, — войска Североатлантического военного блока! От этого рассудок Торопа помутился до такой степени, что однажды вечером, основательно напившись и накурившись гашиша, полученного от Кемаля и его приятелей, он набросился на двух мужчин из СООНО. Они как раз прощались с городом и праздновали это событие в кафе, неподалеку от знаменитой рыночной площади, с громкими хлопками открывая шампанское и устилая стойку бара пачками немецких марок.

Нерешенное уравнение в голове Торопа внезапно начало распадаться на простые составляющие. Старший сержант СООНО получал около двадцати пяти тысяч франков в месяц, то есть зарплата простого солдата была сопоставима с окладом руководящего сотрудника среднего звена. Легко было представить, насколько больше получал любой представитель командного состава. Месячный оклад рядового боснийской армии составлял одну немецкую марку. Во время международных кампаний солдаты второго класса и унтер-офицеры получали столько же. Таким образом, за тридцать четыре месяца службы Тороп получил примерно тысячу двести франков. И лишь благодаря одному журналисту в Мостаре, который освещал ход войны по заказу газеты «Либерасьон», он смог пополнить этот капитал на двадцать одну немецкую марку — положенную ему марку в месяц плюс двадцать, которые удалось получить в обмен на несколько аутентичных рассказов из фронтовой жизни.

Оба парня были из французской интендантской службы — Тороп разглядел знаки отличия. Но по их рассказам выходило, что они вдвоем обратили в бегство всех сербов, осаждавших Сараево. А сейчас они клеили девушек из какой-то гуманитарной организации, «Международная гармония», «Врачи богатого мира» или «Артисты-трахают-мух-ради-Сараево» — поди разберись.

Это вывело Торопа из себя. Он повернулся на табурете и презрительно посмотрел на веселую компанию.

— Здорово, вояки, — сказал он.

Парни прервались на полуслове и с легким интересом уставились на незнакомца.

— СООНО? — спросил Тороп.

Они пристально разглядывали его, пытаясь разобрать надписи на боснийской эмблеме. «Вот сопляки», — подумал Тороп. Он быстро раскусил их. Гениальная стратегия. Эти тыловые крысы царапали бумажки в своей конторе. Они были даже не из тех «стражей порядка», которые с белым жезлом в руках регулировали движение под прицелом сербских снайперов.

Один из парней попытался изобразить профессионального военного:

— Угу. Морпехи, второй полк.

Улыбка Торопа стала шире.

— Серьезно? — переспросил он, протягивая руку. — А я из сто восьмой боснийской бригады.

Парни оцепенели, но один все-таки машинально протянул ему руку. Схватив ее, Тороп выпалил:

— Похоже, парни, вы заврались!

С этими словами Тороп резко сдернул парня с табурета. Его колено с размаху устремилось навстречу паху незадачливого вояки, а голова рванулась вниз так, будто он намеревался забить воображаемый мяч в футбольные ворота.

О том, что произошло дальше, у Торопа остались довольно смутные воспоминания. Он повалил обоих парней на пол, но их приятели, которые выпивали в глубине зала или только что вошли в бар, вмешались в потасовку, прежде чем на место событий нагрянули боснийская полиция и представители французской военной комендатуры. Тороп очнулся в местном полицейском участке с опухшей головой, но он был уверен, что славно отделал обеих канцелярских крыс и как минимум еще одного молодого придурка, который решил поиграть в Рэмбо. Правда, с четырьмя другими дело пошло хуже.

Благодаря друзьям из 1-го корпуса, Торопа освободили к концу первой ночи. Именно столько потребовалось, чтобы полюбовно уладить инцидент с руководством подразделения СООНО. Под утро за ним явились три парня из боснийской армии с оформленными по всем правилам бумагами и физиономиями убийц. Увидев их, местные легавые сразу решили не задавать лишних вопросов. Инцидент предали забвению, подразделение СООНО должно было покинуть Сараево в ближайшие дни, а Тороп снова обосновался в Храснице.

Когда он проснулся на следующее утро, стояла очень ясная и очень холодная погода. И у Торопа тоже стояло. Произведя нехитрые подсчеты, он с изумлением понял, что уже почти два года ни с кем не спал. Он нехотя убрал руку, уже крепко схватившую набухший член.

Он встал, наскоро умылся и тщательно смазал ссадины, покрывавшие его лицо, руки и спину. Закончив разглядывать себя в зеркале, Тороп вынужден был признать, что на героя-любовника он не похож. Синяк под левым глазом был не очень большим, но на щеке с той же стороны был фиолетовый кровоподтек, а на бритой макушке змеился шрам от бутылочного осколка. На другой стороне лица — несколько порезов и старый рубец от сербского штыка — память об одной из немногих рукопашных схваток, в которых ему довелось участвовать. Это случилось под Брчко, когда его отряд напал на позицию пулеметчиков. Рубец был коротким, поскольку тот парень умер прежде, чем успел закончить начатое, но штык успел прочертить кровавую линию от правого виска к верхней челюсти.

В лучшем случае эти шрамы можно было бы списать на неудачное столкновение с лобовым стеклом, в худшем — на последствия отвратительной кожной болезни с каким-нибудь экзотическим названием. Так что на встречу с местной Клаудией Шиффер надеяться не приходилось.

В итоге Тороп накупил хорватских и итальянских порножурналов. Это отвлекло его на несколько дней — время, необходимое, чтобы подыскать себе новую войну.

Перед тем как он снова оказался в Грозном — в первые дни декабря 1995 года, в самом начале русского наступления, — события развивались очень быстро. К середине ноября по Сараеву поползли слухи. Расформированные исламские подразделения нанимались на службу в Чечню, их примеру последовали некоторые международные добровольцы. В Сараеве стала действовать сеть по подбору наемников, во главе которой стояли бывшие советские офицеры — азербайджанцы и чеченцы, а также агенты турецкой разведки. А у Торопа в боснийской столице было множество знакомых.

Он тянул с решением до утра, наступившего после 20 ноября — даты американских выборов. Впрочем, это было лишь совпадение. К тому времени у него оставалось пять немецких марок, из которых он заплатил за комнату. Остальные деньги Тороп потратил на черном рынке, чтобы купить самое необходимое: полблока хорватских сигарет «Вулф», пригоршню шоколадных батончиков «Марс» из гуманитарной помощи и шарик гашиша, приобретенный у четырнадцатилетних торговцев наркотиками — знакомых Кемаля. За это Тороп подарил ему знак отличия боснийского спецназа. Затем он коротко попрощался с семьей Хасановичей и пешком пошел к центру Сараева вдоль колонны грузовиков, тянувшейся к контрольно-пропускному пункту. Тороп точно знал, к кому обратиться, чтобы немедленно отправиться в Грозный.

Карты требовали свою порцию крови… и истины.

К тому же в кармане у Торопа осталась всего пара жалких боснийских динаров.

* * *

Два дня Тороп ехал без остановки, если не считать коротких привалов раз в четыре-пять часов, чтобы помочиться, подкрепиться отвратительным сухим пайком «Made in Russia» и запить глотком холодного чая таблетку «спида».[12] Киргизская лошадка тащила снаряжение и трофеи, добытые за месяц охоты в приграничных горах. Последнюю часть дороги Тороп прошел пешком. Он не хотел истощить силы лошади и рисковать, что она сломает ногу, как это произошло с ее предшественником. Усталость уже давала о себе знать — микропровалы в сон становились все более частыми и длительными. Тороп сунул руку в карман и нащупал мешочек из бараньей шкуры, набитый листьями местной коки. Уйгуры жуют их, если им нужно долго идти в горах.

Он жевал горькую кашицу, и эффект не заставил себя ждать. Сонливость прошла, ноги стали двигаться в прежнем ритме — непрерывное движение сапог вперед-назад превращалось в гипнотический танец, в котором участвовали черная кожа и темно-серая ткань горетекс.[13] Каменистая почва превратилась в обрызганный ярким светом барабан, издающий энергичную дробь.

Тороп шел весь день не останавливаясь и сделал привал только после захода, словно его активность зависела от солнца.

Когда он проснулся на рассвете, через несколько часов, с точностью до секунды отмеренных специальным пластырем на сгибе локтя, стояла отличная погода. Голубое небо было пугающе ясным. Солнце не успело подняться высоко, но уже заливало песчаные равнины нестерпимо ярким светом.

Тороп тронулся в путь.

Перед ним возвышались заснеженные пики Ферганских гор, отроги которых он сейчас преодолевал. За спиной, далеко внизу, на дне долины, он еще мог различить длинную цепочку солдат — патруль киргизской армии. Отряд из шестидесяти человек растянулся на целый километр. Как писал Че Гевара в «Путевом дневнике», скорость группы пехотинцев равна скорости самого медленного ее участника.

Какая-то дрянная ослица упиралась, отказываясь идти вперед. Тороп наблюдал, как на помощь двум солдатам-киргизам, которые тащили ее за поводья, подоспело еще несколько человек, но ослица так и не сдвинулась с места. Тороп пошел дальше. У всех свои проблемы.

Он находился примерно в двух днях пути от лагеря и скоро должен был встретить дозорных, которые охраняют подходы к объекту.

Тороп поднес флягу к губам. Сделал большой глоток противного теплого чая, чтобы уничтожить горький привкус, остававшийся во рту. Тело двигалось само по себе — пропотевший и одурманенный усталостью механизм.

Ему было хорошо.

<< | >>
Источник: Морис Дантек. ВАВИЛОНСКИЕ МЛАДЕНЦЫ. 2012

Еще по теме 1:

  1. И. К. Беляевский. Коммерческая деятельность, 2008
  2. Введение
  3. Коммерческая деятельность в бизнесе
  4. Понятие и сущность коммерции и коммерческой деятельности
  5. Продавцы и покупатели на рынке товаров
  6. Маркетинг в коммерческой деятельности
  7. Торговля как коммерческий процесс
  8. Роль научно-технического прогресса в коммерции
  9. Социальные аспекты коммерции
  10. Организация хозяйственных и договорных связей в коммерческой деятельности
  11. Понятие хозяйственных связей в коммерческой деятельности
  12. Понятие договора (контракта) и его роль в коммерческих отношениях
  13. Процесс заключения договора: этапы и оформление