<<
>>

Глава 1 Седьмая операция

«Снаружи чертовски холодно», — думал я, и мои зубы выбивали барабанную дробь. Был сочельник, 23 декабря 2010 года, до Рождества оставались считанные часы, а я трясся от холода, словно стоял на вершине Гималайских гор, а не лежал в кровати в своей Калифорнии.

Интересно, какая температура? Я потянулся за айфоном. Десять градусов. Неужели? Почему же меня знобит? Я натянул одеяло до подбородка, но теплее не стало. Я испугался.

Внизу на кухне громыхали кастрюли и сковородки. Жена с детьми готовила обед. Когда они расставляли тарелки, до меня донесся тонкий аромат индийских пряностей, которые добавлялись в кушанья. От этого аромата у меня всегда текли слюнки. Сегодня меня чуть не стошнило.

Я накрылся с головой, чтобы не слышать телевизор. Два часа назад моя жена Арпана включила Си-Эн-Эн, оставила меня в спальне, а сама пошла вниз на кухню. «Постарайся заснуть, — сказала она. — Разбужу тебя к обеду». Как только за ней закрылась дверь, я принял обезболивающую таблетку. Сколько же их было в тот день? Я надеялся, что высплюсь.

Но мои надежды не оправдались. Я проснулся одурманенным, злым и напуганным. Низ живота и мошонка опухли и воспалились. Мне очень хотелось помочиться, но я не смог выдавить больше трех капель.

«Я это не заслужил, — подумал я. — Я же врач!»

Я вспомнил старые добрые дни моей молодости, когда еще не было этих шести операций, которые привели меня в такое плачевное состояние.

Я переехал в Бейкерсфилд из Луизианы, чтобы заменить другого врача-анестезиолога. Больница адвентистов седьмого дня в Сан-Хоакине заключила со мной контракт на один месяц. После долгих лет, проведенных на Восточном побережье, окунуться в тепло калифорнийской долины Сан-Хоакин было настоящим наслаждением. Немного позже меня пригласили остаться работать на постоянной основе, и я согласился не раздумывая.

Арпана открыла свой стоматологический кабинет, а я вскоре сменил госпиталь и занял вакантное место анестезиолога в кардиоцентре Бейкерсфилда, где проводились сложнейшие операции на сердце. Через несколько лет я возглавил анестезиологическое отделение. Немного погодя мы достигли такого уровня материального благополучия, о котором могли только мечтать. Мы обменяли свой домик на дом побольше, а потом переехали в огромный особняк, так как наша семья тоже разрослась — мы воспитывали двух сыновей — Рагава и Арджуна — и дочку Амбику.

Скромные «Форды» и «Тойоты» уступили место «Мерседесу» и «Лексусу», а затем спортивному «Порше» и «Хаммеру». Я мечтал, как однажды в моем гараже поселится «Феррари», который я накрою чехлом и буду выгуливать только по большим праздникам. Моей целью было преумножить все. Мне хотелось иметь большой дом, большие машины, большую коллекцию картин, большой счет в банке. За мою двадцатипятилетнюю работу в кардиоцентре был такой момент, когда я взял девятимесячный отпуск, так как увлекся игрой на бирже. Я зарабатывал миллионы долларов, иногда один миллион долларов за день, но деньги исчезали так же стремительно, как появлялись, так как мне казалось, что я могу анализировать тренд фондового рынка точнее профессионального игрока. Но поскольку этого не произошло, я наконец решил, что это блажь, и снова вернулся в больницу.

Мои соседи-индусы в своих мини-замках преследовали те же цели. Каждый новый дом в нашем квартале стремился затмить по своим размерам другие. Это выглядело смешно, но только не для моих соседей. Размер имеет значение, особенно если владелец дома ставит грандиозный памятник самому себе и хочет обессмертить свое имя.

Архитектурные проекты всех домов в округе соответствовали замыслу их владельцев. Это были средиземноморские виллы (например, такая как наша), испанские домики и ультрасовременные здания, причем один дом был копией Белого дома в миниатюре. В его внешнем облике проглядывало нечто монструозное, но все понимали, кто его строил и зачем.

Как еще этот человек мог доказать, что он — такая же важная «шишка», как президент Соединенных Штатов? (Владелец дома зарабатывал на жизнь, торгуя автомобилями.)

Проехаться на автомобиле по нашему кварталу было все равно что проехаться по Диснейленду. Но автомобильные прогулки по кварталу были совершенно невозможны без кодового ключа. Район был герметично закупорен и отгорожен от внешнего мира воротами, и я хотел верить, что болезням сюда путь тоже заказан. Врачи не болеют. Я убедил себя в этом. А если и болеют, то мы можем вылечить болезнь немедленно, подавить ее в зародыше.

Так я видел себя: хозяин своей судьбы и волшебник, которого болезни обходят стороной.

В современной медицине легко возомнить себя владыкой мира. Только в моей специальности врача-анестезиолога, который участвует в операциях на сердце, медицинские технологии продвинулись так далеко, что мы можем буквально возвращать пациентов с того света и осуществлять самые разные манипуляции, начиная с баллонного расширения артерий и заканчивая пересадкой или даже подшиванием артерии к трансплантируемому сердцу. За последние десять лет смертность от сердечно-сосудистых заболеваний снизилась на сорок процентов, и не в последнюю очередь потому, что в нашем кардиоцентре регулярно внедрялись новые медицинские технологии. Целые семьи плакали от радости, понимая, что врачи подарили их близким многие годы, возможно, десятки лет жизни.

Может быть, именно потому, что кардиохирургическая бригада помогает людям обмануть смерть, у нас возникает смутное подозрение, что мы можем обмануть и свою собственную. Разумеется, это не так. Вечная жизнь не может быть нашей целью, потому что еще никому не удавалось жить вечно, по крайней мере не в этом бренном теле. Человек может только создать наследие, которое будет жить вечно. Все другие представления о жизни — это не более чем миф, но я жил им.

Этот миф разбился о реальность. В 2008 году, на плановом медосмотре у меня обнаружилось резкое увеличение простатспецифического антигена.

Это один из признаков рака предстательной железы. После биопсии я понял, что надо готовиться к худшему. Однажды вечером, когда вместе с женой мы пили чай на заднем дворе, откуда открывался вид на поле для гольфа, раздался телефонный звонок уролога. Он был моим хорошим знакомым. «У меня есть для тебя две новости — одна хорошая и одна плохая, — огорошил он. — У тебя рак предстательной железы. Но твоя болезнь на ранней стадии. Мы вырежем железу, и ты вылечишься».

Мне был пятьдесят один год, и я был в ужасе. И рассержен. Почему я? За что мне такое наказание?

Мы пересекли страну, отправившись в Майами к одному из лучших хирургов. Я поделился своими опасениями насчет недержания мочи и импотенции. «С практически стопроцентной уверенностью могу предположить, что осложнений не будет. Через несколько недель вы снова вернетесь в норму», — сказал хирург. Он досконально изучил эту железу размером с грецкий орех и к тому же был моим коллегой. Как я мог не верить ему?

Мы запланировали хирургическую операцию. Это была радикальная лапароскопическая простатэктомия, иначе говоря, полное удаление простаты через маленькие отверстия в брюшной полости с помощью трубкообразных инструментов, оснащенных видеокамерой и режущими лезвиями. В течение нескольких дней после операции стало очевидно, что я буду мочиться в штаны, да к тому же стану импотентом. Хирург принес свои извинения. Я злился.

Рубцовая ткань закупоривала мочеточник не один раз, а три раза. Все три раза я ложился на операционный стол в Бейкерсфилде, и хирурги испаряли рубцовую ткань лазерным лучом. Боль после операции была так сильна, что приходилось принимать обезболивающие. Я пил таблетки горстями, и когда боль утихала, я продолжал пить их, предвкушая наркотический кайф и анестетический эффект.

Во время пятой хирургической операции в университетской клинике мне был введен антирубцовый препарат, но недержание мочи было нестерпимым. Я носил подгузники и менял их каждые два-три часа во избежание опрелостей.

Жизнь превратилась в мучение, стало трудно работать, тем более что многие сердечные операции затяжные и сложные и иногда продолжаются от пяти до шести часов. Я подвергался риску инфекционного заражения, что в свою очередь вызывало необходимость в применении более сильных антибиотиков и обезболивающих.

В итоге мой хирург из университетской клиники посоветовал искусственный сфинктер. Это был механический имплантат, который позволял опорожнять мочевой пузырь нажатием кнопки под кожей. Шестая операция состоялась 13 декабря 2010 года.

Но не прошло двух недель, как стряслось нечто ужасное: вокруг искусственного сфинктера распространилась инфекция, и брюшная полость заполнилась гноем.

Я сразу же начал пить самые сильные антибиотики, какие мог найти. Я начал с лошадиных доз кефлекса, но когда это лекарство не подействовало, я перешел на ципро — тяжелую артиллерию при инфекциях мочевыводящих путей. Но все было впустую. В ночь перед Рождеством я почувствовал жар и нарастающую тяжесть в животе. Это были симптомы стремительно развивающейся инфекции.

За дверью послышались шаги вверх по лестнице. В комнату вошла Арпана. Она держала в руках блюдо с разными закусками для меня, но когда она посмотрела на меня, выражение ее лица стало тревожным. Она чуть не выронила тарелку из рук, а потом откинула одеяло и взглянула на мое лицо.

«Боже мой!» — воскликнула она, доставая градусник. Она встряхнула его и положила мне под язык. Столбик быстро поднялся до сорока с половиной градусов.

Она сбежала по лестнице вниз и стала звонить в университетскую клинику, где хирурги вставляли мне искусственный сфинктер. Позже я узнал, что когда ее соединили с хирургом и она назвала мою температуру, он велел срочно ехать в больницу.

До меня доносились обрывки телефонного разговора. Я слышал отчаянный шепот и торопливые фразы, и потом вся семья гурьбой повалила вверх по лестнице.

Арпана усадила меня на край кровати и помогла одеться, дети в это время стояли рядом и полными страха глазами смотрели, как их плачущая мать пытается одеть отца.

«Помогите нам!» — сказала она нашим трем детям. Они бережно помогли мне встать и, поддерживая, свели вниз по лестнице на подкашивающихся ногах. За те несколько минут, пока моя жена усаживала меня на переднее кресло своей «БМВ», я совершенно обессилел. Обычно такая лихорадка бросает то в обжигающий жар, то в знобящий холод, причем и то и другое сочетается.

Дочь накрыла меня одеялом, Арпана завела машину, и по ее лицу бежали слезы. Ее сильно напугало мое состояние, и как она призналась мне позже, она очень боялась, что в пути мне станет совсем плохо. И что бы она тогда делала — одна посередине горного перевала по дороге от дома до больницы?

Я попытался усесться поудобнее и не обращать внимания на всхлипывания жены. Разогнавшись, она вылетела на автостраду и направилась на юг, к Лос-Анджелесу. До города было сто шестьдесят километров. Я начал думать, что лучше было бы ей вызвать скорую.

Из-за лихорадки и инфекции мои мысли беспорядочно прыгали в голове. Пока мы мчались вперед к Лос-Анджелесу, я перебирал все самое плохое в своей жизни примерно в следующем порядке: я — неудачник, я — раковый больной, я — инфицированный, я — зависимый от обезболивающих, я — депрессивный материалист, я — капризный, не умеющий любить, раздражительный эгоист.

Из-за нежелания признаваться себе самому в своей болезни я злился на самого себя. Я — врач. Почему я не распознал, что что-то пошло не так? Но правда была в том, что я знал, что со мной не все в порядке. Я просто не стал ничего делать. Как и многие другие врачи, я не отнесся к симптомам достаточно серьезно и теперь расплачивался за свое отрицание проблемы.

Я думал о жизни и злился. Во-первых, я роптал на Бога, что это по Его вине у меня рак предстательной железы. Даже если я мог бы поверить, что всё, что ни делается, всё к лучшему, то почему же Он наслал на меня такую ужасную болезнь? Разве я ее заслужил?

И потом, эти обезболивающие. Пока жена везла меня в больницу, я окончательно признался себе, что пересек ту черту, за которой начинается наркотическая зависимость. Согласно медицинскому определению, человек зависим, если употребляет больше назначенной дозы. После операций и послеоперационных осложнений, которые вызывали боль в паху, мне выдали рецепт на обезболивающие. Поначалу они были эффективны, потому что помогали справиться с последствиями операций и возможными инфекциями. Но боль не утихала, наркотический эффект ослабевал, а справляться с работой и домашними делами становилось все сложнее и сложнее. Я увеличивал дозы, принимал более сильные лекарства и очень хотел держать ситуацию под контролем. Наконец-то я понял истину, которая уже была известна некоторым моим пациентам: легко пришить человеку ярлык наркомана, хотя он хочет только одного — избавиться от боли.

Но это было еще не все. Рак, который накладывался на лекарственную зависимость, вгонял меня в глубокую депрессию. Чтобы справиться с этим состоянием, я начал пить антидепрессанты. Довольно скоро мне почудилось, что мое хорошее настроение так же зависит от них, как от обезболивающих. Опираясь на знания, полученные в мединституте, и расспрашивая наркологов в своей больнице, я понял, что если хочу избавиться от лекарственной зависимости, то хотя бы двенадцать дней должен полежать в стационаре. Почему же я позволил своей жизни выйти из-под контроля?

Мне вспомнился мой сын Рагав. Поскольку он был старшим сыном, я больше давил на него, чем на других детей, и надеялся, что он пойдет по моим стопам. Но он учился в мединституте уже четыре года и учился плохо. Хотя он не пропускал занятий, ему не хватало энтузиазма, и оценки подтверждали отсутствие интереса к профессии врача. Тем не менее я упорно настаивал, чтобы он продолжил учиться.

В то время как любовь моей жены к нашему сыну была безоговорочной, она всегда поддерживала его, моя же любовь была другой. За многие годы я хорошо усвоил взгляды на воспитание детей в Индии, которые привил мне отец. Их можно свести к поговорке: «Кривой гвоздь надо выравнивать молотком». Во всяком случае, мой отец «выравнивал» меня всегда, когда считал, что я не оправдываю свой интеллектуальный потенциал. В то время физические наказания в Индии были обычным делом, но я дал себе слово, что никогда не подниму руку на детей. Но годы шли, и отцовский гнев стал моим гневом, и мои дети часто страдали из-за него.

Возможно, теперь Рагав боялся меня или даже ненавидел. Будет ли у меня шанс помириться с ним? Я терялся в догадках, а машина с ревом неслась в ночную тьму. Где сейчас мой сын? Почему он не сидит в этой машине со мной, когда я особенно нуждаюсь в его помощи?

К тому времени, когда мы въехали через ворота скорой помощи на территорию университетской больницы, я вспомнил всю свою жизнь, и мой гнев разрастался, словно лесной пожар, пока не озарил истину: я ответственен за свою жизнь. Я обязан был быть более внимательным, выбирая дорогу.

Должно быть, когда я пришел к этому выводу, то громко ахнул, потому что один из санитаров, который грузил меня на носилки, ободряюще сжал мою руку.

«Теперь вы в безопасности», — сказал он.

Не помню, я то ли отрицательно покачал головой, то ли кивнул ему в ответ. Я в полной мере осознавал весь предстоящий ужас: у меня высокая температура и паховая инфекция, она не лечится антибиотиками.

Из-за стремительного развития инфекции меня покидали последние крохи уверенности в том, что у меня будет еще один шанс. Так или иначе, я готовился умереть.

<< | >>
Источник: Пол Сперри, Раджив Парти. Умереть, чтобы проснуться. 2017

Еще по теме Глава 1 Седьмая операция:

  1. Промежуточные операции коммерческих банков. Операции с валютой и валютными ценностями
  2. Депозитные операции и операции по вкладам физических лиц
  3. Аутентификации лиц, совершающих операции как основа безопасности карточных операций
  4. Расчетно-кассовые операции как одна из важнейших операций коммерческого банка
  5. Бартерные операции. Старейшая форма товарообменных операций — бартер.
  6. Глава седьмая, в которой бюджет придает уверенности шестилетней Сюзанне
  7. Пассивные операции коммерческого банка. Общая характеристика пассивных операций банков
  8. Активные операции коммерческого банка. Понятие активных операций и их содержание
  9. Активы коммерческих банков. Кредитные операции коммерческих банков. Операции межбанковского кредитования
  10. Предисловие к седьмому американскому изданию
  11. Сергей Пономаренко. Седьмая свеча, 2016