<<
>>

Глава 2 В реанимации

Медперсонал собрался в полном составе. Начинались рождественские каникулы, но вокруг меня сновали врачи, ассистенты и медсестры. Одна медсестра взяла меня за запястье и считала пульс, другая мерила температуру, один реаниматолог выслушивал сердце через стетоскоп, другой светил фонарем в глаза.

Вокруг каталки сгрудилось столько врачей и медсестер, что Арпану оттеснили назад, и ее тревожно осунувшееся лицо казалось мне таким маленьким на фоне сверкающе чистой голубой стены.

Мне было лестно внимание врачей, но я хорошо понимал, что оно означает. Мой хирург успел позвонить в реанимационную и поделиться своими опасениями насчет пациента с высокой температурой. Любой другой на его месте сделал бы то же. Такая высокая температура в послеоперационный период означала, что инфекция могла проникнуть в кровь и стремительно распространиться по организму. Вероятность смертельного исхода при септическом шоке — более шестидесяти процентов, и как только инфекция начинает распространяться, ее очень трудно остановить.

«Ставим катетер, — сказал один из врачей, надавив на переполненный мочевой пузырь с такой силой, что я застонал. — Похоже, он не сможет помочиться, а я не хочу, чтобы у него отказали почки».

«Аминь», — сказал другой.

«Аминь… Аминь…», — пронеслось в моей голове. Несколько часов меня бил озноб, и я не мог ничего с этим поделать. Странное ощущение. Из-за высокой температуры у меня был жар, но мышцы и внутренности тряслись мелкой дрожью, пытаясь побороть инфекцию, которая подавляла метаболический процесс. «Очень сильный жар для такого озноба и очень сильный озноб для такого жара», — думал я. Я умирал.

Медсестра вставила иглу в вену и подсоединила пакет с физраствором, чтобы не произошло обезвоживание организма. Потом она ввела рассчитанную дозу наркотиков, чтобы организм расслабился перед болезненной процедурой, которую ему предстояло пережить.

Со зловещим скрипом раздвинулись створки ширмы. В чаду боли и жара я видел, как неловко одна из медсестер обращается со смазанной трубкой катетера. После наркотических препаратов я был расслаблен, но не настолько, чтобы не чувствовать боль при скольжении трубки по уретре. Но боль сменилась огромным облегчением, после того как полностью опорожнился мочевой пузырь. Когда исчезла тяжесть в низу живота, я облегченно вздохнул и еще глубже вдавился в простыни.

«Благодарю», — пробормотал я.

И заснул.

Прошли два часа. Сильно кружилась голова. Позже, листая медицинскую карту, я прочел, что врачи вводили антибиотики внутривенно и делали ультразвук брюшной полости, когда я спал. Этот эпизод был белым пятном в моей памяти, я был мертв для мира, но это ничто по сравнению с тем, что случилось потом, когда мне ввели более сильные наркотические препараты.

Я помню только, как постепенно рассеялся туман перед глазами, и я увидел медсестер, которые сгрудились вокруг каталки и готовили меня к операции. Живот был выбрит, из вен тянулись трубки, пакеты с физраствором свисали со стальных шестов. Я попытался взять ситуацию под контроль.

«Где хирург? Я должен знать, что со мной происходит», — сказал я.

Появился хирург в стерильном халате. Его лицо было закрыто маской, он бережно сложил ладони, словно богомолец, подавая знак, что руки дезинфицированы и можно надеть перчатки. Как это умеют только хирурги, он говорил без обиняков.

«На ультразвуке мы увидели очаг инфекции, — сказал он. — У вас серьезная инфекция, которую не убьешь антибиотиками из-за скопления гноя. Мы вас вылечим, но сначала надо вычистить гной».

Он говорил очень громко, и сложилось впечатление, что он уже говорил мне про эту операцию. Убедившись, что я понял, насколько серьезно мое положение, он приступил к делу, и я остался наедине со своими мыслями.

Опасная инфекция… Уничтожить инфекцию… Морально я был готов к операции, но она все равно выглядела пугающе. Губительная реакция иммунитета на инфекцию — возможный сепсис — тоже пугала меня.

Иногда инфекция заносится грязной булавкой, иногда бывают случаи посерьезнее. Часто сепсис возникает у пациентов при разрыве аппендикса. В этом случае аппендикс лопается, и его содержимое выливается в брюшную полость и заражает ее патогенными микроорганизмами, которые подавляют защитную реакцию иммунитета. Мой случай представлял собой нечто среднее между уколом булавкой и лопнувшим аппендиксом. Картина была безрадостной — в брюшной полости распространилась инфекция, а в области паха скопился гной.

Я знал про такие случаи. В Калифорнии, в больнице Сан-Хоакина я входил в бригаду хирургов, которая несколько часов выскабливала инфицированные ткани и гной из брюшной полости пациента с разорванным аппендиксом. Как рассказывал впоследствии один из моих коллег, он чувствовал себя ассенизатором в выгребной яме. Тогда мы весело расхохотались, живо представив эту картинку, но сейчас мне было совсем не до смеха, ведь теперь я сам лежал на операционном столе.

Я снова погрузился в туман, вспоминая подробности этой «грязной» операции.

И проснулся только в операционной.

Я увидел спины врачей и медсестер. Врачи заполняли карты, медсестры раскладывали хирургические инструменты — они активно готовились к предстоящей операции. Неужели они забыли о моем существовании? Я вспомнил, как один из моих пациентов отреагировал на точно такую же картину. Он поднял голову со стола и крикнул: «Эй, ребята, я здесь!»

Я медленно обвел взглядом комнату и увидел анестезиолога. Хотел бы я с ним поменяться местами! Мой коллега был погружен в свои инструменты и бумаги. Он писал, что я получил правильную дозу анестезии. Я смотрел на него с минуту, которая показалась вечностью, и вдруг он повернулся ко мне.

«Я тоже анестезиолог», — сказал я.

«Я понял», — ответил он.

«Чем вы меня угостите на этот раз?» — спросил я.

«Тем же, что и всех остальных», — ответил он.

Я сообразил, что он имеет в виду пропофол. Этот анальгетик предпочитают чаще всего, потому что он погружает пациента в глубокий сон.

Этот гипнотик короткого действия получил шуточное название «молоко амнезии», причем не только за свой молочный цвет в готовой инъекционной форме, но и потому, что вызывает состояние, когда человек ничего не помнит о том, что происходило во время операции. Поскольку пропофол не является обезболивающим, его мешают с фентанилом — мощным анальгетиком, и тот заглушает мучительную боль, которой сопровождается эта «грязная» операция.

Смесь анестезирующих препаратов была единственным положительным моментом моих размышлений на операционном столе. Эта смесь погружает человека в бессознательное состояние, похожее на смертный сон, потому что в это время пациент ничего не знает, ничего не помнит, ничего не чувствует. Именно этого я и хотел. Это была седьмая по счету операция. После операций наступали периоды боли и страданий, потому что ткань опять зарубцовывалась, и меня унижали хирургические манипуляции в такой деликатной области. Мне казалось злой насмешкой, что только одна операция была связана с онкологией — удаление предстательной железы. Последующие четыре раза хирурги выскабливали уретру.

«Как несправедлива жизнь!» — думал я и наблюдал, как медсестры подвозят лоток со сверкающими хирургическими инструментами. Я лежал под тонкой простыней, и на меня дул прохладный воздушный поток из кондиционера в операционной. По телу пробежала дрожь, но это был никакой не озноб. Это был страх перед неизвестностью. Я видел его много раз у пациентов перед операцией на сердце, когда стоял во главе операционного стола и рассчитывал правильную дозу. Иногда люди плакали и спрашивали: «Нужна ли мне эта операция?» Другие спрашивали о своих шансах на выживание после операции. Один старик плакал и звал свою мать, которая давно умерла. Другие молились и не всегда про себя.

В этот день я не сделал ничего из вышеперечисленного. Я был стоек и хладнокровен, как только мог, потому что верил в профессоров, которые меня учили: «Врач всегда должен быть совершенно спокоен в операционной. Если он потеряет мужество, запаникуют все остальные».

«Как быть врачу, если он — пациент? — недоумевал я. — Как быть врачу, когда он сам лежит на операционном столе под ножом?»

Надо мной склонился хирург. «Вы готовы?» — спросил он и махнул рукой анестезиологу. Но я заснул прежде, чем смог дать ответ.

<< | >>
Источник: Пол Сперри, Раджив Парти. Умереть, чтобы проснуться. 2017

Еще по теме Глава 2 В реанимации:

  1. Концепция «реанимации» финансовых активов
  2. Глава 11
  3. Глава 6
  4. Глава 3
  5. Глава 1
  6. Глава 2
  7. Глава 4
  8. Глава 5
  9. Глава 7
  10. Глава 8
  11. Глава 9
  12. Глава 10
  13. Глава 12
  14. Глава 13
  15. ГЛАВА 2.
  16. Глава восьмая, в которой анализируется соответствие трат и жизненных приоритетов
  17. ГЛАВА 1. ВВЕДЕНИЕ