<<
>>

Глава 5 Мое избавление

Краешком глаза я увидел свой второй шанс — и это был последний человек, которого я ожидал здесь увидеть (хотя я часто думал, что уж он-то точно попадет в ад). Это был мой отец.

Я его сразу узнал, хотя он выглядел лет на тридцать моложе, чем ему было в год его смерти.

Его волосы чернели как смоль, и он казался стройным и моложавым в своей униформе авиадиспетчера. Наверное, я был ужасно напуганным, потому что отец взял меня за руку и увел от ада, как если бы я снова оказался ребенком.

Я был потрясен. Мой отец приобнял и приласкал меня. Это сочувствие пугало. Когда я был ребенком, мой отец никогда не баловал меня своим вниманием. И руку ко мне он протягивал, чтобы только наказать. Сейчас я ожидал того же. Представьте себе, я так и думал. Мне было пятьдесят три года, но я все равно боялся, что отец станет бить меня.

Я был уже немолод, но все равно боялся насилия с его стороны, и это было признаком серьезного разлада между отцом и сыном. Несмотря на наши взаимоотношения, я закончил среднюю школу с отличием и в двадцать три года поступил в мединститут.

Мой отец был разочаровавшимся в жизни бюрократом. Он хотел стать врачом или инженером, но не смог поступить в университет по стечению обстоятельств, которые я не мог понять вплоть до этого момента своего околосмертного переживания.

Я живо помню пугающие впечатления детства, из-за которых я так боялся этого человека, что чуть не делал в штаны от одной его угрозы или строгого взгляда. Хотя сейчас он улыбался мне с большой нежностью, мои руки вспотели от нервного возбуждения, и я не мог посмотреть ему в глаза, потому что боялся сердитого окрика, пощечины или выговора. Вместо того чтобы обрадоваться встрече с отцом, я мысленно перенесся в годы моего детства и снова пережил событие, которое произошло со мной в старшей школе.

Я учился в десятом классе и вместе с плохими ребятами прогуливал уроки третий день подряд. Мы были такими же, как остальные прогульщики. Как и в предыдущие два дня, мы собирались пойти в кинотеатр в центре города и накуриться сигарет.

Когда директор школы позвонил домой отцу и спросил, где я был эти три дня, мой отец рассердился. Мама попыталась его успокоить, отчего он и вовсе рассвирепел. «Мальчишка не понимает, что делает, — орал он на нее. — Ты всегда его выгораживаешь, но если гвоздь пошел криво, его надо выправить молотком!»

Я хорошо понимал, что это означает. Учителя в Индии часто бьют детей палками. Отец повел меня в спальню, припер к стенке и потребовал ответа, где я был последние три дня. Когда я все рассказал, он схватил мою биту для крикета и начал избивать меня по заднице и по ногам. Все это время он изрыгал проклятья, и его слова жгли, как раскаленные угли.

Сейчас я знаю, что в мире много отцов, которые поступают со своими сыновьями точно так же, но если я знал бы об этом тогда, мой страх и недоверие не уменьшились бы. У меня были такие синяки после побоев, что еще три недели я не ходил в школу. Но к чести моего отца, он не бил меня больше ни разу.

Там, на пороге ада, мне вспомнилось яркое событие, когда я вновь пережил не только то, что чувствовал тогда сам, но и то, что чувствовал в этот же момент мой отец. Я словно вновь испытал на себе его тяжелую руку, но на этот раз его гнев воспринимался как мой собственный, и я видел то, что видел он, и думал так же, как он, когда бил меня палкой. Это было неприятное и мучительное впечатление, потому что я чувствовал и понимал все происходящее и одновременно испытывал все то же, что чувствовал и понимал он в этот напряженный момент.

В сознании отца я видел не ненависть, а страх. Он боялся, что я не реализую свой потенциал и пойду «левой тропой», что в индийской культуре означает неверную дорогу.

Я увидел причину его страха. Он сам не пошел левой тропой, но и не смог найти правую. История вынудила его проторить собственный путь.

Когда в 1947 году образовалась исламская республика Пакистан, индусам, проживавшим на территории нового государства, и в том числе моему отцу, пришлось уезжать за границу, то есть эмигрировать в Индию. Это была насильственная депортация. Мусульмане планировали «зачистить» новое государство и убивали индусов тысячами.

В восемнадцатилетнем возрасте мой отец решил бежать из страны, и чем быстрее, тем лучше. Боясь, что его задержат в пути, он запрыгнул на поезд до границы и ехал на открытой платформе с сотнями других индусов, которые мечтали спастись, как и он. Где-то возле границы на поезд напали исламские боевики и изрешетили пассажиров пулями. Десятки людей погибли. Выжившие счастливчики лежали под трупами и не смели шелохнуться, пока поезд не пересек границу.

Но даже в Индии ненависть не прекратилась. Индусы по ту сторону границы обвиняли его в том, что он — мусульманин, и не давали ни хлеба, ни воды. В отчаянии он спустил штаны, чтобы разъяренная толпа видела, что он не обрезан. Поскольку ислам предписывает своим последователям обрезываться, индусы приняли его, как единоверца. Они предложили ему кусок хлеба, который он съел с благодарностью, и сняли его с платформы, груженной мертвецами, которым повезло меньше, чем ему.

С тех пор он много раз спускал штаны, чтобы успокоить обезумевших вооруженных людей или убедить раздававших милостыню в том, что он — правоверный индус. Пока мой отец добрался до Нью-Дели, он натерпелся немало унижений, и все потому, что религии враждуют между собой.

Я слышал эту историю и раньше, но никогда ее не понимал. Теперь я прозрел. Я догадался, что мой отец требовал уважительного и почтительного отношения к себе. Я очень хорошо понимал, почему он любил надевать униформу авиадиспетчера даже в выходные дни. Без нее он был простым человеком, у которого была светлая голова и которому не удалось поступить в университет из-за того, что обстоятельства вышли из-под его контроля. Он хотел стать инженером или врачом, но стал авиадиспетчером.

Он радовался, что остался в живых и что у него есть работа, но он не чувствовал себя счастливым — чувствовал себя жертвой.

Стоя рядом с ним в загробной жизни, как же я теперь понимал его личную трагедию!

Из-за жестокого обращения отца я не мог видеться с теми моими друзьями, которые, как он считал, оказывают на меня дурное влияние. А если я пытался ослушаться, то подвергался риску физического наказания, для которого мой отец, не задумываясь, пускал первое, что попадалось под руку. Меня постоянно оскорбляли. Меня проклинали несколько раз на дню. Каждый день он называл меня «идиотом», «дураком», «бестолочью» или того хуже. Неужели он не мог добиться от меня своего добром? Я спрашивал мать, почему у отца такой характер, но она была немногословной. Разумеется, она за меня боялась, но молчание было безопаснее для нее самой.

Но даже у самого тоненького бутерброда есть две стороны. После последних побоев мой отец изменился, и эти перемены пошли мне на пользу.

На следующий день после злополучного звонка директора школы мой отец будил меня ежедневно в четыре часа утра и заставлял читать и решать математические задачки. В эти ранние утренние часы он оставался со мной и следил, чтобы я не заснул. Опасаясь очередных побоев, я старательно зарывался носом в книги и вскоре сам уже с нетерпением ждал занятий. Помимо домашних заданий, в эти предрассветные часы интеллектуальной работы я с упоением читал и дополнительную литературу. Когда в одном из учебников истории я нашел упоминание о греческих философах, то принялся изучать их труды самостоятельно. Вскоре я начал задаваться риторическими вопросами, которые мучили человечество не одну сотню лет. Что такое душа? Что такое сознание? Зачем мы приходим в этот мир? В чем смысл жизни?

Когда я попытался поговорить об этом с отцом, он укоризненно покачал головой. После бегства из области, где сегодня находится Пакистан, он возненавидел религию во всех ее проявлениях и полагал, что эти вопросы относятся к религиозному мышлению.

«Читай книги. Может быть, найдешь для себя ответ, — сказал он. — Больше посоветовать ничего не могу». Итак, я принялся самостоятельно изучать Библию, Коран, Бхагавад-гиту и священные тексты индуизма. В конце концов, меня так заворожили эти сочинения, что я втайне ото всех решился бежать в Гималаи и принять монашеский обет.

Ранним утром я сел на автобус и вскоре предстал перед настоятелем индуистского монастыря. Это был ашрам Рамакришны. «Хочу быть святым человеком, — заявил я. — Хочу быть монахом».

Настоятель внимательно выслушал мою просьбу и сказал, что мое время еще не пришло. Когда я бросился перед ним на колени, он рассмеялся от всей души, как это умеют только монахи, и велел своему секретарю, чтобы меня накормили и уложили спать. На другой день он провел надо мной обряд духовного посвящения для мирян и отправил обратно домой в Дели.

Когда до отца дошло, что я натворил, он обиделся и рассердился.

«Не понимаю, — сказал он. — Принять монашеский обет — значит умереть для своей семьи. Почему ты хочешь умереть для своей семьи?»

Он был прав. Новообращенные монахи получают новое имя и новое имущество, а их прежнее имущество сжигают на погребальном костре. Этот обряд символизирует новую жизнь, которую они выбрали, и означает, что они обрубили связи с родной семьей.

«Ты нас больше никогда не увидишь, — продолжал отец. — Ты этого хочешь?»

Я не смог объяснить ему, в чем дело. Я хотел бежать не из семьи, а от него. Я уже учился в мединституте, но по-прежнему жил дома. Я устал ходить на цыпочках и бояться, что он наорет на меня, устал после института прокрадываться в дом и шепотом спрашивать мою мать, в каком он настроении, и только потом говорить: «Папа, привет». Но была еще одна причина, из-за которой хотелось сбежать. Я искренне хотел постичь духовную истину и был уверен, что мой отец не способен ее понять.

И вдруг такое. Отец спасал меня от ада!

С этой мыслью я взглянул на него, и тогда во мне проснулась надежда. Он был тем же самым, но в то же время другим.

Он был похож на человека, умудренного любовью. Он был похож на человека, чьи глаза видели Бога. Истинное знание, что дается каждому в загробной жизни, помогло мне понять его и взглянуть на него другими глазами.

Я смотрел в его глаза, и мое каменное сердце плавилось от любви. Я увидел человека, который был поистине наполнен миром и покоем.

Он не проронил ни звука. Вернее, мы читали мысли друг друга, причем мгновенно.

Впервые я понял, что его отец третировал его так же, как он третировал свою семью. В моей голове пронеслись видения его страданий в детском возрасте, и мне была понятна его боль, потому что меня тоже жестоко били.

«Желание всех наказать так ничтожно!» — подумал я.

«Как и гнев, — сказал отец. — Гнев, как правило, вызван не каким-то событием. Он передается от отца к сыну. Если ты это поймешь, то сможешь остановить гнев, сможешь выбирать, сердиться ли тебе».

Я увидел своего деда. Дедушка был моложе и сильнее того, каким его запомнил я. Он тоже видел Бога. Его не смутило признание моего отца, что гнев передается в нашей семье по наследству. Он кивнул головой в знак согласия, и в этот момент мне стало понятно, что его жизнь тоже была полна боли. Я знал, что за его спиной тоже стоят предки, и каждого переполняет гнев их отцов. Я ощущал их незримое присутствие, понимал их и питал сочувствие к тому поколению, которое заразило гневом меня и отца.

Теперь я ощущал сочувствие своего отца.

«Не передавай гнев своим сыновьям», — попросил он.

Мой взгляд был смущенным. В его ответном взгляде были любовь и доброта. Как я перенял самое худшее от моего отца, так и он перенял самое худшее от своего. Эта мысль пронеслась в моей голове подобно молнии, и я увидел целую череду своих поступков, когда предпочел разгневаться, а не поступить разумно.

«Суждено ли мне вернуться к живым?» — спрашивал я себя. Если суждено, то надо сосредоточиться на любви. Я должен разорвать этот порочный круг гнева в моей семье!

Я посмотрел на отца. Беззвучно, не шевельнув губами, он произнес истину, которую я никогда не забуду. Очевидно, что эти слова исходили из Божественных сфер: «Мой сын, если ты не будешь обманывать себя, о тебе позаботятся Бог, Божественное и Вселенная».

Я вспоминаю его последний день. Это было двадцать лет назад, в Калифорнии, когда он лежал на смертном одре после операции на сердце. Он ловил ртом воздух, надеясь прожить чуть дольше. Ему кололи морфин, чтобы облегчить предсмертные страдания. Когда он умирал, я напоследок коснулся его ног.

Теперь я лицезрел его в загробной жизни — человека, примирившегося с самим собой, человека, понявшего универсальную истину: все сущее есть любовь. Он уводил меня от ада по туннелю, где на стенах виднелись лица из моего прошлого — не только моего недавнего прошлого, но и того, где не было еще меня, но были мой отец, отец моего отца, отец отца моего отца и так далее. Я проходил сквозь строй предков, которые радушно приглашали меня перейти с ними в другую реальность.

Я проваливался в туннель, и руки предков радостно тянулись ко мне и подталкивали меня вперед. Я повернулся к отцу. Я хотел поблагодарить его за чудесное избавление, но его уже не было.

<< | >>
Источник: Пол Сперри, Раджив Парти. Умереть, чтобы проснуться. 2017

Еще по теме Глава 5 Мое избавление:

  1. Март 1995 Том 32, номер 3 Я знаю, какое зло я вот-вот совершу, но мое неразумное «я» сильнее мое­го разума.
  2. Мое самое важное правило
  3. А теперь мое решение проблемы
  4. Глава 11
  5. Глава 6
  6. Глава 3
  7. Глава 34 Подлиза
  8. Глава 1
  9. Глава 2
  10. Глава 4
  11. Глава 5
  12. Глава 7