<<
>>

Глава восемнадцатая Майские надежды

Жизнь в доме на Аппер-Брук-стрит постепенно наладилась, маленькое хозяйство работало как часы, вмешательства Кати в дела больше не требовалось, и она вновь осталась наедине с собой.

А мысли, как ни старайся, всё время возвращали её к той кошмарной ночи. Почему муж так легко уверовал в их с Петей любовную связь? Неужели Катя дала повод думать о себе как о развратнице? Да, она звала друга уменьшительным именем. Но разве это преступление – называть человека так, как повелось с детства? Почему Алексей не дал возможности объясниться, а сразу поверил мерзости, написанной в подмётном письме?

Впрочем, князь Черкасский не стоит того, чтобы тратить на него мысли и чувства! У Кати есть гордость, и она до конца своих дней будет проклинать это чудовище, за волосы тащившее её на расправу. Но в памяти всплывали чёрные глаза, полные раскаяния и нежности, и Катя пугалась своей слабости: сердце шептало, что можно простить всё, лишь бы вернуть прошлое счастье.

«Нет, так нельзя! – ругала она себя.

– Как можно так унижаться?»

Призвав на помощь волю, Катя запретила себе думать о прошлом. Она должна смотреть в будущее, а сейчас – заботиться о здоровье своего сына.

Пугающая худоба постепенно исчезла. Марта беспрестанно подсовывала своей хозяйке вкусные кусочки и уговаривала поесть. Катя много спала, гуляла в саду, а узнав, что недалеко от её дома находится Гайд-парк, стала ходить туда вместе с Поленькой.

Однажды они отправились на прогулку. Стоял прекрасный майский полдень с ясным голубым небом и нежным солнышком, греющим кожу сквозь шёлк платья. Все вокруг радовало глаз – казалось, что жизнь в этом весеннем городе может быть только счастливой, но вдруг идиллию взорвал громкий плач. У ворот Гайд-парка служитель тащил за руку босую, одетую в лохмотья девочку лет двенадцати, та громко причитала и навзрыд плакала.

Катя бросилась к охраннику, остановила его и осведомилась, что здесь происходит. Она говорила по-английски без акцента, но что-то в её облике – покрой платья или необычная для Лондона внешность – выдавало в ней иностранку, и служитель не спешил отвечать. Угадав его сомнения, Катя высокомерно сообщила:

– Я живу на Аппер-Брук-стрит, я русская княгиня и хочу знать, что происходит около моего дома.

– Ваша светлость, эта оборванка просила милостыню у входа в парк, – объяснил охранник.

– О, миледи, я не попрошайничала, а пела – хотела заработать немного денег для тёти, она так больна, – по-французски выпалила девочка.

– Так ты француженка? – спросила Катя, переходя на тот же язык.

– Да, миледи, я – дочь герцога де Гримона. Тётя вывезла меня в Англию, когда я только родилась. У нас ничего нет, а тётя так больна, ей нужны лекарства, – девочка умоляюще уставилась на незнакомую защитницу несоразмерно большими для истощённого лица глазами.

– Пожалуйста, отпустите ребёнка. Она больше не станет вам досаждать, я забираю её с собой, – обратилась Катя к служителю, снова переходя на английский. Она выдернула руку девочки у охранника и пошла назад, уводя маленькую оборванку с собой. Поленька двинулась следом.

Они быстро добрались до дома. Не отпуская девочку, Катя прошла в гостиную.

– Позови Марту, – велела она Поленьке, а потом, обращаясь к маленькой гостье, перешла на французский: – Садись и рассказывай всё о себе и своей тёте.

Девочка боязливо села в кресло и подобрала грязные лохмотья, которые когда-то были платьем, чтобы те не касались обивки. Вошедшая Марта в недоумении уставилась на ребёнка.

– Покорми девочку, пожалуйста, – попросила кухарку Катя, а затем обратилась к Поленьке: – А ты сходи на Бонд-стрит и купи ей одежду.

Отпустив служанок, хозяйка вопросительно поглядела на маленькую гостью, а та, поняв, чего от неё хотят, начала свой рассказ.

– Меня зовут Генриетта де Гримон, я родилась в тюрьме Тулузы, куда попали мои родители и тётя – сестра отца.

Якобинская диктатура уже рухнула, и мои родные, скрывавшиеся на отдалённой мызе у края нашего поместья под видом простых крестьян, уже надеялись, что беда их минует. Но их кто-то выдал. Мои родители ждали решения своей участи восемь месяцев. В тот день, когда я родилась, им зачитали приговор суда – смерть на гильотине.

Девочка говорила спокойно, как видно, давно привыкнув к тому, что её прошлое ужасно:

– Юная тётя попросилась на встречу к начальнику тюрьмы и предложила ему себя в обмен на мою жизнь. Она была красавицей, и мужчина не устоял. Моя Луиза всегда говорила, что начальник тюрьмы оказался порядочным человеком: получив то, что ему предлагали, разрешил уйти и ей. Со мной на руках тётя прошла через всю Францию и отплыла в Англию. И вот мы здесь уже пятнадцать лет, а сейчас Луиза очень больна, теперь мой черёд заботиться о ней. – Девочка замолчала, ей явно не хотелось продолжать.

– Так тебе пятнадцать? – удивилась Катя. – Ты выглядишь гораздо моложе. Боже мой! Ты, наверное, голодала?

– У Луизы больше двух лет нет работы, – отозвалась Генриетта, пожав плечами, – мы давно живём на то, что я зарабатываю пением.

– А что делала твоя тётя, пока не болела?

– Она работала швеёй в магазинах на Бонд-стрит, но потом начала слепнуть и теперь не может больше шить. – На глаза девочки вновь навернулись слёзы.

– Не плачь, сейчас ты поешь, а потом мы поедем к тебе домой, – пообещала Катя.

Марта как раз постелила на столик салфетку и сгружала с подноса тарелки с куском пирога и ножкой цыпленка, а также чайник.

Упрашивать Генриетту не пришлось, она так накинулась на еду, что стало ясно: бедняжка не ела уже давно. Хватило трёх минут, чтобы тарелки стали идеально чистыми.

– Отмой девочку, пожалуйста, пока Поленька не принесла новую одежду, – попросила Катя.

Марта взяла юную гостью за руку и увела на кухню. К тому времени, когда вернулась Поля с платьем, бельём и шляпкой, Генриетту отмыли и расчесали ей кудри. Они оказались тёмно-золотыми с мелькающими в мокрых прядях рыжеватыми отблесками.

Пока завёрнутая в простыню девушка обсыхала у камина, Поля на скорую руку ушивала принесённое платье, оказавшееся слишком широким для худенькой фигурки.

Когда Марта вновь привела Генриетту в гостиную, Катя ахнула. Девушка оказалась очаровательной. Огромные глаза цвета морской волны оттенялись сверкающими золотисто-рыжими волосами, а простое белое платье подчеркнуло природную грацию движений и гордую осанку, полученную Генриеттой в наследство от многих поколений сиятельных предков. Катя не скрывала восхищения:

– Какая ты красавица! Тётя обрадуется, увидев тебя такой.

– Нет, она не увидит, Луиза почти слепа…

– Пусть закладывают коляску, – распорядилась Катя и спросила: – Ты знаешь адрес, или сама покажешь, как проехать к вашему дому?

– Я и адрес знаю, и дорогу могу показать.

Коляска уже ждала у крыльца. Катя с Поленькой и юная гостья отправились в сторону порта, где в трущобах селилась лондонская беднота. Дом, указанный Генриеттой, стоял в конце узкой, пропахшей нечистотами и тухлой рыбой улицы, выходящей к Темзе. Девушка двинулась вперёд по лестнице, ведущей на второй этаж, Катя и Поленька шли за ней. В большой мрачной комнате на полу валялось с десяток матрасов, но только на одном из них кто-то лежал, укрывшись тряпьём.

– Тётя Луиза, – позвала Генриетта, опускаясь на колени перед матрасом, – я вернулась! Пожалуйста, открой глаза. Я привела добрую леди, она поможет нам. – Девушка тормошила неподвижное тело. Глаза больной медленно открылись.

– Дорогая, ты поела? – в слабом голосе женщины звучала забота.

Катя подошла к матрасу и нагнулась над лежащей француженкой. Больная так исхудала, что казалось, её кости вот-вот проткнут кожу. Бледное лицо под свалявшимися чёрными волосами выглядело почти мертвенным.

– Я русская княгиня Екатерина Черкасская – хочу помочь вам и вашей племяннице, – представилась Катя. По глазам женщины она пыталась понять, доходит ли до той смысл сказанного.

– А я Луиза де Гримон, миледи. Благослови вас Бог за вашу доброту, помогите моей девочке, мне уже ничто не поможет, – больная без сил закрыла глаза.

– Нужно срочно перевезти Луизу к нам. Давайте поднимем её, – решила Катя и обернулась к Поленьке, – помоги мне, а ты, Генриетта, собирай ваши вещи.

– У нас нет вещей – одни только бумаги, – сказала девушка и вытащила из-под изголовья матраса свёрток, закрученный в кусок засаленной ткани.

Катя подхватила больную с одной стороны, Поленька – с другой, они легко подняли исхудавшее тело. На женщину набросили Катину шаль и потащили её к коляске. Через час больную уже устроили в одной из свободных комнат дома на Аппер-Брук-стрит и вызвали к ней врача.

Катя и Генриетта ждали окончания осмотра в гостиной, Увидев врача, обе встали.

– Что с ней, доктор? – спросила Катя.

– Крайняя степень истощения, – с удивлением сообщил врач. Солидный человек, лечивший хозяев особняков в Мейфэре, давно не видел больных, умиравших от голода.

– А её слепота?

– Тоже следствие истощённости. Два-три месяца усиленного питания и солнце поднимут вашу больную на ноги, и зрение постепенно к ней вернётся.

Проводив доктора, Катя подошла к Генриетте.

– Вот видишь, всё будет хорошо! Ты можешь занять любую комнату, станешь ухаживать за тётей. Мы будем тебе помогать, – улыбнувшись, пообещала княгиня.

Генриетта опустилась на колени и поцеловала Катину руку.

– Миледи, я теперь ваша вечная должница!

– Мне этого не нужно, просто вырасти хорошей женщиной и будь счастлива.

Так в маленький мирок, созданный Катей вокруг себя, вошли ещё двое. А вскоре после этого мистер Буль привёз своей доверительнице большой конверт от Штерна. Внутри лежали два письма. Одно – от Ивана Ивановича, а увидев второе, Катя задрожала.

Вот и наступил момент истины. Её муж, мужчина, которого Катя так любила и которого теперь пыталась ненавидеть, написал ей. Что ждало её внутри конверта? Новый удар или надежда? Долго сидела Катя, держа в руках нераспечатанное письмо, но потом, обозвав себя трусихой, вскрыла печать.

Слёзы заструились по её щекам. Мольба Алексея, его нежность и его любовь, сквозившие в каждом слове, наполнили сердце счастьем.

Все крепостные стены, воздвигнутые Катей в душе, рухнули – и всё стало просто и ясно: она простила мужа и любит так же, как и прежде, а может быть, ещё сильней.

Катя подошла к секретеру, взяла перо и написала всего одну фразу: «Я тебя прощаю, ты можешь приехать, когда захочешь».

Она написала на конверте родное имя и только потом вспомнила о письме Штерна. Прочитав послание, Катя задумалась. Враг семьи наконец-то выступил из тени, но она никогда не видела вульгарную француженку, описанную Штерном со слов Алексея. Поверенный советовал своей доверительнице отправить на его адрес дневник отца и письмо французского адвоката, а самой оставаться в Англии, ведь, выполнив поручение российского императора, её муж собирался приехать в Лондон.

Катя написала Штерну маленькую записку, где поблагодарила за помощь и попросила переслать её письмо мужу. Она сложила в большой конверт дневник отца и послание его адвоката, потом свои записки, всё опечатала и отправила посыльного к мистеру Булю.

Окрыленная, подошла она к окну и вновь перечитала письмо Алексея. В этот миг что-то тепло и мягко повернулось внутри неё – так впервые шевельнулся её ребёнок. В парке алели тюльпаны, белыми, розовыми и лиловыми самоцветами пестрели клумбы гиацинтов, выбросили бутоны кусты ранних роз, и всё кругом заливало солнце. Катя поцеловала письмо и спрятала его за корсаж – на сердце. Май подарил ей надежду.

<< | >>
Источник: Марта Таро. Эхо чужих грехов. 2017

Еще по теме Глава восемнадцатая Майские надежды:

  1. Наталья Александрова. Кодекс надежды, 2018
  2. ЯаусНет: разбитые надежды и падение
  3. Апрель 1994Том 31, номер 4 Хилари, высокие надежды и страдания
  4. Глава 3
  5. Глава 11
  6. Глава 6
  7. Глава 9 Земная правда
  8. Глава 11 Трое
  9. Глава 8 Расследование
  10. Глава 36 Правда
  11. Глава 45 Полет фантазии