<<
>>

Петроград, август 1921 года

В машине Инга задумчиво протянула:

— Никак не могу понять, откуда у Татьяны пистолет? Зина, вы не знаете?

Бекетова-Вилькина подхватила:

— Сама удивляюсь. Тата ничего от меня не скрывала, и если бы она купила оружие, я бы непременно об этом знала.

Может, пистолет не ее?

«Конечно, не ее», — зло подумал Штольц. Помимо табельного револьвера системы «наган» он всегда носил с собой изящную дамскую игрушку «вальтер» — вдруг пригодится? И вот, не зря, выходит, носил. И в самом деле, пригодилась. Оставшуюся дорогу сестра Таты Яворской молчала и крепилась, но стоило только остановиться, выбраться из авто, подняться на этаж и войти в квартиру, как Инга дала волю слезам. Штольц не покидал дам, всячески выказывая услужливость и желание помочь.

Поддерживая Ингу под локоток, довел ее до комнаты сестры, усадил на оттоманку рядом с кроватью, а сам скромно пристроился на стуле, наблюдая, как женщина, судорожно всхлипывая, перебирает разложенные на подзеркальнике трюмо безделушки погибшей. Сразу же после приезда нервозно передергивающаяся Зиночка скрылась в спальне и некоторое время не показывалась. Но когда появилась и застыла в дверях комнаты, выглядела на редкость умиротворенной, из чего Генрих сделал вывод, что кокаин у нее имеется и свой и что она просила порошок исключительно из экономии.

Увидев Зиночку, успокоившаяся было Инга не выдержала и снова разрыдалась.

— Это из-за меня, из-за меня! — плакала она. — Я вышла замуж за чудовище! Это я привела его в дом! Толстый, смешной, некрасивый, но добрый и такой милый Женя Дынник! Я даже подумать не могла, что он растлит этого мальчика, Славочку, а потом еще и убьет! Его и Галочку! Мы с папой видели, как Женя в ночь убийства жег за домом свою одежду. Конечно, он опасался, что на ней обнаружат следы. Папа спросил, и Женя признался. Первым же поездом папа вернулся домой, в Петербург. Он не знал, как поступить — рассказать все следствию и тем самым опозорить нашу семью или промолчать, но позволить осудить невиновного человека.

Инга схватилась за голову, ссутулилась и так сидела, не в силах вымолвить ни слова. Затем вдруг выпрямилась и снова заговорила сквозь слезы:

— Я очень хорошо помню Реймо Сааринена. Добрейший человек. Он так любил детишек! Мы все к нему тянулись, и он с нами так весело играл. И вот он должен был пойти на каторгу вместо моего мужа. Но я была беременна, и мысль о том, что я ношу ребенка убийцы, разрывала мне сердце. А потом нас посетила новая беда — из-за чрезмерного волнения с папой случился удар. Папа упал у камина, и одна нога его попала в огонь. Мама пыталась спасти отца, но не смогла — он был слишком тяжел и совершенно обездвижен. Начался пожар. Но несмотря на то что мебель уже пылала, мама все тянула и тянула папу к выходу, потому что не могла его бросить. Их обоих вызволили из огня пожарные. Папа был уже мертв, мама еще жива. Мама страшно обгорела, но жила еще две недели, от нее я и узнала о случившемся. А потом она умерла в страшных мучениях.

Инга всхлипнула, вытирая обильно текущие слезы.

— После ее смерти мы уехали в Швейцарию, потом в Австрию и, наконец, в Германию. И в пригороде Дрездена случилось почти то же самое — нашли задушенным местного мальчика в девичьем платье. Моему сыну на тот момент было пять лет, и погибший мальчуган был его другом. Я вызвала мужа на разговор и поставила категорическое условие — прекратить. Иначе я, несмотря на грозящий нам позор, расскажу все полиции. Женя испугался и затих. Но я все равно боялась надолго оставаться на одном месте — вдруг он что-то натворил и это вот-вот выплывет? Я понимала, что и в Австрии, и в Швейцарии он оставил после себя страшные следы, просто до поры до времени никто не обнаружил детских трупов. В целях безопасности я отправила сына учиться в Лондон, а Татьяну хотела отдать в пансионат, ибо любое напоминание о местечке Рялляля могло послужить толчком к новым преступлениям. Но Евгений вдруг воспротивился — нет, и все. Девочка должна расти в семье, а не в приюте. И я дала слабину. А потом появились вы, Зиночка, напоминание о страшном прошлом, и я окончательно обезумела от страха.

Я выставила вас вон, и мне за это очень неловко. Но вы забрали с собою Танечку, за что вам огромное спасибо. И все равно шила в мешке не утаишь! Таня все-таки узнала! Как к ней попало уголовное дело, ума не приложу!

Инга замолчала и некоторое время сидела, разглаживая рукой складки покрывала.

— Я бы хотела забрать Танины вещи, — тихо проговорила она.

— Да-да, пожалуйста, — встрепенулась хозяйка. — В столе ее бумаги, одежда в шкафу.

Инга, не двигаясь, продолжала сидеть, невидящими глазами уставившись в стену, и Штольц из деликатности вышел из комнаты, прихватив с собой ничего не понимающую Зиночку.

— Пойдемте-пойдемте, Зинаида Евсеевна, не будем мешать.

Они отправились на кухню пить чай с белой булкой и докторской колбасой.

— Надо Ингу позвать, — подливая кипяток в заварочный чайник тонкого фарфора, в котором томился, завариваясь, настоящий китайский чай, великодушно проговорила Зиночка.

— Удобно ли? — засомневался Генрих, тщательно пережевывая бутерброд. — Мы непременно ее позовем, но только после того, как Инга Яновна управится с вещами сестры. И помянуть покойницу было бы не грех.

Бекетова-Вилькина усмехнулась, наблюдая, как гость не сводит заинтересованных глаз с серванта.

— Не засматривайтесь, не для вас приготовлено! — осадила она не в меру ретивого Штольца. — По случаю удалось достать пару бутылок французского вина. Думаю распить с Гумилевым.

— С Гумилевым в другой раз выпьете, — неприязненно скривился Штольц.

Инга вышла из комнаты Тани минут через двадцать. В одной руке она несла чемодан сестры, в другой держала перетянутые резинкой мелко исписанные листы бумаги, сложенные так, как обычно складывают письма. Остановившись в дверях кухни, женщина проговорила:

— Я забрала тетради с Танюшиными стихами, черновики, наброски, ее записные книжки. Еще там были письма от ее знакомого, Гумилева. Я читать не стала, ибо письма предназначаются не мне, и, Зина, очень вас прошу, верните их автору. Ведь вы знакомы?

— Да-да, конечно, знакомы, — засуетилась Бекетова-Вилькина, вскакивая со стула и забирая у Инги перевязанную тесемкой пачку.

— Не волнуйтесь, Инга, я обязательно передам эти письма Николаю Степановичу. Может, помянете с нами Таточку?

— Благодарю за приглашение, но, честное слово, Зина, не могу. Кусок в горло не лезет. Спасибо. Я пойду.

— Куда же вы пойдете? Ночь ведь!

— Пойду в Обуховскую больницу, куда Татьяну отвезли. Подожду до открытия, как только разрешат, заберу Танечку. Буду хлопотать, чтобы позволили похоронить на кладбище рядом с родителями, хотя она и самоубийца. Спасибо, Зина, вам за все. И вам, Генрих Карлович, спасибо.

Инга неожиданно низко поклонилась в пояс, почти коснувшись рукой ковра, и торопливо вышла из квартиры, с легким щелчком прикрыв за собой дверь.

Нервным движением тонких пальцев Зиночка достала папиросу, и Штольц услужливо поднес ей огонь. Прикуривая, женщина задумчиво проговорила:

— Надо же, у Таты письма Гумилева. Как странно! Они же виделись каждый день. О чем Николай Степанович мог ей писать?

— Поминать-то будем? — нетерпеливо напомнил Генрих.

— Ах, вам бы только выпить! — раздраженно откликнулась Зиночка.

Не выпуская писем из рук, она порывисто вскочила и устремилась к шкафу, забитому тушенкой, банками с вареньем, пакетами с крупами и мешочками с сахаром. В углу стояли две бутылки красного вина, и хозяйка свободной рукой ухватила одну и поставила на стол. Достала бокалы, штопор и, глядя, как Штольц откупоривает и разливает вино, с надрывом проговорила, выпуская из ноздрей дым папиросы и потрясая исписанными бумагами:

— Штольц! Вы что, не понимаете? У Тани Яворской — письма Гумилева! Спит он со мной, а пишет ей. О чем, хотела бы я знать?

— Возьмите и прочтите. Кто вам может запретить? — угадывая настроение собеседницы, подсказал Генрих.

— Вы думаете? — оживилась Зина, нетерпеливо срывая тесемку и с любопытством перебирая исписанные листы.

— Ну, не чокаясь, за помин души новопреставленной рабы Божьей Татьяны, — поднявшись во весь рост, на православный манер торжественно провозгласил Штольц и, смакуя отличное вино, осушил свой бокал. Сел, соорудил бутерброд и с аппетитом принялся жевать.

Зиночка затушила в чайной чашке папиросу, с торопливой небрежностью выпила вино и раскрыла верхний лист писчей бумаги, испещренный мелкими гумилевскими буковками. Впилась в письмо глазами и, прочитав, в бешенстве отшвырнула листок, точно гадюку. Раскрыла второе письмо, прочитала, швырнула в сторону и так перечитала всю пачку. Покончив с чтением, прямо из бутылки допила вино и мрачно проговорила:

— Какие неожиданные вещи узнаешь о человеке, с которым каждый день предаешься любовным утехам! Штольц, вы не поверите. Оказывается, всю жизнь Гумилева мучила мечта о встрече с Беатриче — идеалом чистоты и женственности. Наш Николай Степанович ищет свою Беатриче непрестанно, и любит он саму любовь, то есть всех женщин вообще, и ни одной в частности. Он, видите ли, глубоко признателен всем нам, тем, которые не Беатриче, за женскую ласку, даже если ласка не особенно искренна. Каково, а? Это он, конечно, обо мне! Это я неискренна! А угадайте, кто же у нас Беатриче?

— Татьяна Яновна? — предположил Генрих, отправляя в рот тонкий ломтик колбасы.

— Она самая, — мстительно прищурилась Зинаида. — Вот так-то. Я, значит, с французским вином и билетами в Мариинку для него недостаточно искренна, а она, голытьба, — Беатриче. Это ее, нашу Танечку Яворскую, Гумилев искал всю свою жизнь. Но самое обидное даже не это. Еще давно, в Абиссинии, он посвятил мне стихи. Читали, наверное, его «Приглашение в путешествие»? Ну, это: «Уедем, бросим край докучный»? Так вот, он написал там про меня: «А вы, вы будете с цветами, и я вам подарю газель с такими нежными глазами, что кажется, поет свирель; иль птицу райскую, что краше и огненных зарниц, и роз, порхать над светло-русой вашей чудесной шапочкой волос», — сердито процитировала Зиночка. И с раздражением продолжала: — А теперь он пишет, что посвятил эти стихи Яворской! Только волосы, мерзавец, изменил! Ей, значит, написал так: «Порхать над царственною вашей тиарой золотых волос»! Я никогда ему не прощу! У меня такое чувство, будто меня обокрали. Я не хочу, чтобы он жил. Для меня Гумилев был героем. Как жалко, что его не убили там, на фронте! Он бы не подарил мои стихи Яворской! С каким бы удовольствием я положила цветы на его могилу, да, видно, не доведется. Он всех нас переживет.

— Отчего же? — удивился Штольц.

— Его хранит дух.

— Что за нелепица, Зинаида Евсеевна? Какой дух?

Зиночка выглядела взбешенной.

— Ну как же, я же вам рассказывала! — сердито выпалила она. — Почти десять лет назад мы сидели на террасе русского представительства в Аддис-Абебе, и из зарослей на нас выскочил черный леопард. Николай Степанович убил леопарда. И теперь дух леопарда его бережет. Он мне сам сказал.

— Это когда же он вам такое рассказал?

— На вечере поэзии у балтфлотцев, когда я за него испугалась. И было отчего. Гумилев, читая свои африканские стихи, с вызовом проскандировал: «Я бельгийский ему подарил пистолет и портрет моего государя». По залу прокатился ропот, несколько матросов вскочило, а Гумилев продолжал читать спокойно и громко, а закончив читать, обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов. Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него. И вдруг зал взорвался аплодисментами. Вы же понимаете, Штольц, что любого другого бы расстреляли за подобные стихи, а Гумилеву хоть бы что. Это потому что дома у него лежит шкура черного леопарда. Я ему говорю: «Николай Степанович, как же я за вас испугалась!» А он мне: «Не бойтесь за меня, Зинаида Евсеевна. Я в огне не горю и в воде не тону. Меня леопард охраняет».

— Да нет. Вы, Зинаида Евсеевна, должно быть, не поняли, — добродушно рассмеялся Штольц. — Леопард охраняет Гумилева лишь до тех пор, пока рядом с ним находится эта шкура. Как только Николай Степанович останется без шкуры, ему тут же придет конец.

— Вы это серьезно? — повела бровями захмелевшая Зиночка.

— Вполне.

— Даже не знаю, как избавиться от проклятой шкуры.

— Нет ничего проще. Вы же остаетесь ночевать у Гумилева? Дождитесь, пока он заснет, и заберите. Я могу вас встретить около Дома искусств и помочь.

— Я к Гумилеву не хожу — противно, — надула губки Зиночка. — Один раз была — спасибо, больше не желаю. Этот их Дом искусств — приют для голодающих, ночлежка для бездомных. Страшно смотреть. Так называемые «творческие люди» производят тяжелое впечатление — долго толкаются в очереди в столовой, а потом набиваются за столы и жадно поедают какую-то баланду. Сами грязные, опустившиеся, с потухшими глазами. И среди этих людей живет Николай Степанович. Нет, я к нему не пойду. И не просите.

Штольц закурил и мрачно выдохнул вместе с дымом:

— Если так, тогда конечно. — Помолчал и, точно что-то вспомнив, быстро проговорил: — Есть еще способ. Прямо сейчас НКВД проводит следствие по делу Петроградской боевой организации Таганцева — он ученый, раньше был белый офицер, а нынче помогает тем, кто хочет бежать от большевиков за границу.

— И дорого берет? — оживилась Зиночка.

— Почему вы интересуетесь? — растерялся начальник отдела по борьбе с трудовым дезертирством. И тут же мысленно отругал себя за резкость и терпеливо принялся рассказывать: — Такса постоянно растет, особенно цена подскочила после нынешнего марта, когда был подавлен антисоветский мятеж кронштадтских моряков. Многие из восставших ушли в соседнюю Финляндию. Той же кратчайшей дорогой, предчувствуя усиление террора, бегут и некоторые из «бывших».

— И что же, этого Таганцева поймают?

— Его уже взяли. Сейчас Таганцев в ЧК и рассказывает о своих связях. Будет очень кстати, если в органы поступит информация, что Гумилев состоял в таганцевской организации. Скажем, отвечал за изготовление листовок. Выглядеть будет вполне убедительно, ибо Гумилев — в прошлом офицер царской армии, дважды за отвагу удостоен ордена Святого Георгия, и, следовательно, рыло у него в пуху. Достаточно сделать так, чтобы к Гумилеву пришли с обыском и обнаружили пару компрометирующих бумаг, обличающих принадлежность поэта к организации Таганцева. Тогда Николаю Степановичу точно не выкрутиться. Я беру на себя устранение леопардовой шкуры, а все остальное компетентные органы сделают сами.

Бекетова-Вилькина в недоумении наморщила лоб.

— Что это — компрометирующие бумаги?

— Ну-у, — протянул Штольц, — какая-нибудь, знаете, неприметная записочка с указанием количества экземпляров и текста антисоветской листовки. Предположим, заваляется она где-нибудь в книжице. Вам же Гумилев дает читать книжки, не так ли?

— Конечно. «Илиаду». И Ницше. Только я пока еще не читала.

— Вот и отлично. Верните ему одну из книг вместе с такой вот ничего не значащей записочкой, спрятанной в переплете. А уж я постараюсь сделать так, чтобы к Гумилеву наведались с обыском. Как вы сказали? Читал стихи об императоре? Интересно. Это прямо-таки замечательно, что Николай Степанович убежденный монархист. Полагаю, что арест его — дело решенное.

Обыск у Гумилева принес свои плоды — в «Илиаде» обнаружилась бумага, подтверждающая причастность поэта к Таганцевскому заговору. После обыска, проведенного сотрудниками НКВД, в банный номер Дома искусств снова нагрянули представители власти — на этот раз начальник отдела по борьбе с трудовым дезертирством. Подъехав к дому на машине и велев шоферу возвращаться в отдел, Штольц поднялся к Гумилеву, среди разбросанных в беспорядке вещей обнаружил старые, со следами ржавчины ножницы и вспорол голову покрывающего кресло зверя. С бешено колотящимся сердцем запустил руку в получившееся отверстие и среди кокосового волокна нашарил холщовую ткань. Потянул за нее и извлек из шкуры леопарда увесистый сверток, который тут же сунул за пазуху.

Разглядывать сокровища прямо здесь, в Доме искусств, было опасно — в любой момент к Гумилеву могли заглянуть товарищи-поэты. Или студийцы, не дождавшиеся учителя на занятиях. И Генрих заторопился на улицу. Идти домой не решился, подумав, что лучше пока переждать, припрятав драгоценности в тайник.

Пешком направился в сторону Фонтанки, дошел до Чернышева моста, по мосту устремился к беседкам, выбрав ту, что смотрела на площадь, и остановился перед гранитной колонной. Повернувшись спиной к реке, опустился на корточки и принялся колдовать над выпирающей нижней гранитной панелью. Радуясь, что не впустую потратил время на изучение особенностей постройки во время реконструкции, хитрым движением отжал задвижку и повернул панель вокруг своей оси — в колонне моста Генрих смастерил и установил поворотный механизм, тем самым организовав в образовавшейся нише вполне приличный тайник. В открывшуюся нишу сунул увесистый сверток, на ощупь различая сквозь холстину сокрытые в нем приятные руке округлости ювелирных украшений, после чего вернул гранитную панель на место.

Домой добрался на трамвае. Поднявшись на свой этаж, вошел в квартиру и направился было на кухню, когда позвонили. Не чувствуя подвоха, Штольц вернулся к двери и открыл замок. И уже в следующий момент в коридор шагнул суровый товарищ из ЧК, держа перед собой мандат, удостоверяющий полномочия.

— Гражданин Штольц? — скучным голосом осведомился внезапный посетитель.

— Это я, — растерялся Генрих, не зная, что и думать. ЧК не занималось бытовыми убийствами, и смерть Яворской была, скорее всего, ни при чем.

— Проедемте с нами.

Ничего не понимающего Штольца отвезли в тюрьму на Шпалерную, двадцать пять. Едва задержанный успел присесть в коридоре на жесткий казенный стул, его тут же вызвали к следователю. Следователь был усталый, бледный и такой же бритый, как и сам Штольц. Под блеклыми глазами его залегли черные тени, на осунувшемся лице выделялся тонкий горбатый нос. Глядя мимо задержанного, он фальцетом заговорил:

— Вы сами понимаете, гражданин Штольц, что время сейчас такое. Товарищ Ленин как сказал? Товарищ Ленин сказал, что Чрезвычайная комиссия потому и чрезвычайная, что создана для борьбы в чрезвычайное время, время гражданской войны. И на ограничение прав Чрезвычайной комиссии товарищ Ленин не пойдет. А еще товарищ Ленин распорядился расстреливать любого, не спрашивая и не допуская волокиты. Это я к чему вам говорю? Это я к тому говорю, что этой ночью гражданка Бекетова-Вилькина была задержана при попытке перехода Финской границы. На допросе Зинаида Евсеевна показала, что это вы, гражданин Штольц, ее проинструктировали.

— Но позвольте, — начал было Штольц, но следователь не дал ему договорить, нарочно повысив голос.

— Вчера вечером, — визгливо продолжал чекист, — Зинаиде Евсеевне принесли уведомление о гибели мужа, Семена Аркадьевича Вилькина, и предписание немедленно освободить занимаемую квартиру. Замечу — власти позаботились о вдове комбрига, не оставили женщину на улице. Бекетовой-Вилькиной выделили койку в Городском общежитии пролетариата, хотя гражданка Бекетова-Вилькина и не имеет места работы. Однако Зинаида Евсеевна проявила себя как чуждый буржуазный элемент — ночью ее взяли при переходе границы. Шофер ваш задержан еще днем и чистосердечно признался, что вы водили с Зинаидой Евсеевной тесную дружбу.

Сердце Генриха тоскливо сжалось, и в голове мелькнула мысль — а ведь он так и не успел посмотреть на абиссинские сокровища!

— Поверьте, товарищ, исключительно по службе за Бекетовой-Вилькиной наблюдал! — торопливо заговорил Штольц. — Работа у меня такая — выявлять дезертиров трудового фронта. Бекетова-Вилькина нигде не работала, да и не собиралась работать. Но она была женой командира Красной Армии, и я не мог ей прямо выдвинуть обвинения в уклонении от общественно полезного труда. Вот я за ней и присматривал. А про инструктаж она клевещет! Не говорил я ей ничего про переход финской границы. Вы сами подумайте — я этнический немец, всей душой преданный революционной России. Я родился в этой стране, здесь же надеюсь умереть. Здесь похоронены отец мой и дед. Я мог сбежать из России тысячу раз, и все-таки я остался. Я воевал с белогвардейскими недобитками, проливал кровь за новую власть и даже удостоился высокого доверия служить в Петрогубмилиции, на должности начальника отдела по борьбе с трудовым дезертирством. Стал бы я портить себе жизнь и инструктировать чужую мне женщину, которую я даже не люблю, по поводу бегства из России?

— Ладно, не суетитесь, — голос следователя сделался мягче, усталые глаза взглянули без злости. — Проверим. Только смотрите, гражданин Штольц! Если что — наказ товарища Ленина мы выполним без промедления — шлепнем вас вместе с гражданкой Бекетовой-Вилькиной без суда и следствия по закону военного времени.

Генриху Штольцу повезло. Его не расстреляли, как грозились, а присудили двадцать пять лет мордовских лагерей.

<< | >>
Источник: Мария Спасская. Девять жизней Николая Гумилева. 2019

Еще по теме Петроград, август 1921 года:

  1. 26 августа 1992 года, 8.26
  2. 28 августа 1992 года
  3. Середина августа 1992 года
  4. Конец августа 1992 года
  5. Кризис 1920-1921 гг. в системе общего движения конъюнктур
  6. Финансы в восстановительный период нэпа (1921-1925 гг.)
  7. Мировой экономический кризис 1920-1921 гг., его характер и причины
  8. Императоры Август и Тиберий: финансовые реформы и положение в Иудее
  9. Глава 30 А в августе расцвел жасмин
  10. Август 1992 Том 29, номер 8 Народ, этого просто нельзя сделать
  11. Центральный Банк Российской Федерации 19 августа 2004 г. № 262-П