<<
>>

Глава двадцать четвертая В избушке егеря

Лондонский сентябрь зарядил дождями. Здесь они не хлестали, не стояли сплошной стеной и не пугали прохожих огромными бурлящими лужами, а вежливо моросили, казались тихими и аккуратными, но всё равно оставались дождями и не пускали гулять.

Катя даже заскучала. Прежде она помогала отцу, потом ухаживала за ним, а теперь, когда в её душе царили мир и гармония, Катя вновь захотела стать полезной, и первым, что пришло ей на ум, стала помощь мадемуазель де Гримон.

Луиза пошла на поправку. Она уже сама ходила по дому, да и зрение стало к ней возвращаться. Женщина ещё не различала мелких деталей, но уже хорошо видела крупные предметы. Генриетта расцвела рядом с выздоравливающей тёткой. Исчезли бледность и худоба, девушка начала расти, быстро догоняя своих ровесниц. У Генриетты оказался изумительный красоты голос. Услышав её впервые, Катя не сразу поверила, что так может петь маленький худенький подросток. Сильное сопрано нежного «ангельского» тембра завораживало красотой звука.

– Тебя нужно учить, – решила Катя, и с тех пор с девушкой стал заниматься хормейстер из соседней англиканской церкви.

Очередным дождливым утром Катя устроилась в кресле у окна, вышивая на воротничке крошечной распашонки букву «П». В комнату со стаканом тёплого молока и кусочком пирога вошла Луиза.

– Миледи, Марта прислала покушать и велела мне проследить, чтобы вы всё съели, – объявила Луиза и улыбнулась.

Улыбка преобразила её лицо, и стало очевидным, что мадемуазель де Гримон ещё молода и красива.

– Луиза, садитесь рядом со мной, – пригласила Катя и спросила: – Сколько вам лет?

– Мне тридцать два года, миледи, а почему вы спрашиваете?

– Вы ещё молоды. В моей стране у женщин лишь два пути: выйти замуж или принять монашеский постриг, но здесь, как я вижу, есть и другие возможности.

Женщины могут быть директрисами школ, владелицами магазинов и кофеен – а вы что хотите делать?

На глаза Луизы навернулись слёзы.

– Я в неоплатном долгу перед вами за собственную жизнь, за мою Генриетту и хотела бы служить вам, вырастить малыша, когда он родится. Я могу делать всё, что угодно.

Ну надо же! Луиза не понимала главного, и Катя расстроилась:

– Я говорю не о том. Вы мне ничего не должны, я сама приняла решение помочь Генриетте. Я говорю о вашей судьбе: вы – молодая, красивая женщина. Здесь, в Англии, у вас есть возможность чем-то заниматься. Что бы вы хотели делать?

В глазах Луизы мелькнуло понимание, а потом забрезжила робкая надежда.

– Миледи, говоря по правде, когда я работала на Бонд-стрит, то часто думала, ведь наряды можно сделать гораздо проще, но изысканней. Они обойдутся магазину дешевле, а выглядеть будут красивее, и продать их можно дороже. Вот, например, ваше платье, посмотрите – если под грудью повязать не обычный пояс, а вышитую шёлком ленту, контрастную по цвету к бархату, и такую же вышивку пустить у горла – то это платье заиграет. В трущобах много эмигранток, они хорошо рисуют и вышивают, но сейчас вынуждены за гроши трудиться на Бонд-стрит. Я могла бы собрать этих женщин и шить платья по своим рисункам.

– Прекрасная мысль! – похвалила Катя. – Я готова помогать вам. Как только вы сможете сами нарисовать узор пояса, мы вернёмся к этому разговору.

Глаза Луизы наполнились слезами, она опустилась перед Катей на колени и поцеловала подол её платья.

– Миледи, вы святая! – заплакала женщина.

– Нет, Луиза, я не хочу быть святой, это глупо. Я надеюсь, что у вас сложится достойная жизнь. Вы слишком много страдали, пора положить этому конец.

Прервав их разговор, в комнату вошла одна из горничных-англичанок. В руках её белел конверт.

– Миледи, от мистера Буля принесли для вас пакет, – доложила девушка и положила письмо перед хозяйкой. Глянув на залившееся румянцем лицо княгини, Луиза тактично вышла, забрав посуду.

Катя осталась одна.

Как и два месяца назад, она не сразу осмелилась вскрыть письмо, но потом решилась. Перед ней лежала записка, отправленная Алексеем из Вильно накануне войны. Послание добиралось до Лондона четыре месяца.

Катя плакала от счастья. Нежные слова мужа согрели ей сердце. Как хотела бы она очутиться сейчас в родных объятиях!

– Господи, сохрани его для меня и нашего сына, – попросила Катя, – не дай нам после стольких мук вновь разлучиться. Пусть у моего сына будет отец, а у меня – муж.

Сердце её пело от счастья, и, хотя Катя этого и не знала, в тот самый миг, когда она закончила молитву, в крохотной, затерянной в Грабцевском лесу избушке егеря Алексей Черкасский пришёл в себя.

– Господи, сохрани его для меня и нашего сына, – Катин голос просил, а прекрасные заплаканные глаза смотрели на Алексея из темноты. Любимая молилась в той маленькой деревенской церкви, где он в первый раз увидел её и где они потом венчались.

– Не дай нам после стольких мук вновь разлучиться. Пусть у моего сына будет отец, а у меня – муж, – голос звал, умолял, напоминал Черкасскому, что он защитник и опора. Алексею было так хорошо в уютной тьме, где не было ни войны, ни горечи поражений, ни грусти потерь, но его звала хрупкая девушка, брошенная в жестоком мире без родных и помощи. Нежная, ранимая, она осталась в полном одиночестве, ей скоро рожать, и их сын придёт в этот мир. Кто защитит их? Кроме Алексея, некому, и он пошёл туда, где ждала Катя, открыл глаза и… застонал.

Голову пронзила адская боль, Черкасский попытался встать и не смог, попробовал двинуть ногами, потом руками – вновь не получилось, попробовал заговорить – язык не слушался. Ужас накрыл Алексея – он был жив и парализован. Черкасский завыл. Страшное, ни на что не похожее мычание вырвалось из его груди. Услышав себя, князь обрадовался хотя бы этому: он мог видеть и слышать.

Дверь избушки отворилась, и раздались шаги. У спинки кровати появился Сашка. Черкасский снова замычал.

– Господи, барин! – обрадовался Сашка.

– Вы пришли в себя.

Алексей мычал, пытаясь хоть что-то сказать, но язык его не слушался.

– Что, говорить не можете? – понял верный слуга. – Доктор сказал, что если вы придёте в чувство, то может быть всё, что угодно. Ноги откажут или руки, а может, речь пропадёт или память. Контузия у вас больно сильная: головой ударились, а потом вас конь придавил. Но доктор сказал, что главное – в себя прийти.

Сашка подумал и предложил:

– Давайте, я вас спрашивать буду, если вы согласны – глаза закройте, если нет, то не моргайте. Хорошо?

Он посмотрел на князя, тот закрыл глаза.

– Ага, получается… Вы сражение помните?

Алексей моргнул.

– Так, память в порядке! Ногами пошевелить можете?

Сашка задал ещё множество вопросов, пока не определил, каково состояние барина, а потом сам рассказал обо всём, что случилось:

– Я нашёл вас уже ночью – среди мёртвых. Пульс точно не бился, но по зеркалу я определил, что дыхание есть. Мундир у вас напротив сердца был пробит, но осколок в портрете княгини застрял, и рана оказалась неглубокой. Я телегу у ополченцев выпросил и повёз вас в Грабцево. – Сашка достал искорёженную миниатюру и поднёс её к глазам Алексея. Убедившись, что князь рассмотрел застрявший осколок, стал рассказывать дальше: – Управляющий доктора привез. Тот нам и сказал, что вы впали в беспамятство, а как придёте в себя, всё должно наладиться. Но вы уже больше двух недель пролежали. Французы Москву заняли, и в Грабцево полк пришёл. Они только во двор въехали – я вас потихоньку через заднее крыльцо вынес и сюда доставил. Эта изба давно пустая, она далеко в лесу, сюда они не доберутся. Только вот как теперь доктора позвать? Заметят ведь, басурмане, найдут нас.

Вдруг Сашкино лицо просветлело, и он предложил:

– Барин, я вам Аксинью привезу: старушку-травницу, что на краю деревни живёт!

Пообещав скоро вернуться, он уехал.

Алексей закрыл глаза. Голова раскалывалась, рук и ног он не чувствовал, но при этом всё тело болело. Наконец блаженное забытьё накрыло Черкасского, и он провалился в сон.

Проснулся Алексей от стука хлопнувшей двери. Открыв глаза, он увидел Сашку и рядом с ним очень худую, сгорбленную старушку с острым, немигающим взглядом. Травница подошла к постели, положила руку на лоб Черкасского, заглянула ему в глаза и молча отошла. Она достала из своего узелка свечу и икону. Усевшись на край постели, женщина поставила в изголовье Алексея зажжённую свечу, положила на его подушку икону и стала молиться. Прочитав «Отче наш» и «Богородицу», травница перекрестила лоб раненого и объявила:

– Грех на тебе, князь, лежит: сироту ты обидел, и, хотя она, добрая душа, тебя простила, даже Бога за тебя молила, не встанешь ты с этой постели, пока сам себя не отмолишь. Но я тебе помогу. Я здесь останусь, буду тебя травами поить и молиться вместе с тобой. Бог даст, подниму тебя, а потом и меня Господь приберёт, последний ты мой раненый. Зажилась я здесь, потому что тебе выпала судьба ко мне прийти.

Аксинья задула свечу и пошла к печке кипятить воду. Больше месяца провозилась она с Алексеем. Травница читала молитвы, а он мысленно повторял за ней. Аксинья вливала ему в рот отвары, растирала его руки и ноги пахучими мазями, и однажды головная боль у Алексея исчезла, и он с изумлением понял, что слова молитвы произнёс вслух. С этого часа дела у Черкасского пошли на поправку. Сначала он почувствовал покалывание в руках, а потом начал шевелить пальцами. К концу второго месяца Алексей встал на ноги.

Сашка привёз из уезда новости, что Москва сгорела, и Наполеон уже покинул её, не решившись зимовать среди дымящихся руин в разорённом городе. Дошли вести и о смерти Багратиона, и о бое под Малоярославцем, когда Кутузов загнал французов на разорённую Смоленскую дорогу.

– Ну вот, князь, отмолил ты свой грех, и я здесь больше не нужна, – сказала однажды утром Аксинья. Перекрестив Алексея в последний раз и протянув ему список иконы Казанской Божьей Матери, травница приказала Сашке: – Вези меня, парень, домой. Скоро я с небес за вас молиться буду.

Алексей обнял старушку и поцеловал ей обе руки:

– Ты, Аксинья, мне теперь как мать, второй раз я на свет родился, – с чувством сказал он, – сколько проживу, столько буду помнить, что ты для меня сделала.

Так, обняв травницу, князь вывел её на крыльцо. Ноябрь уже оголил деревья, палая листва устилала землю. Свежий воздух наполнил лёгкие. Пора! Нужно догонять армию. Алексей ещё поквитается с французами за своего погибшего командира, за всех сложивших голову товарищей. А после победы он разыщет Катю.

<< | >>
Источник: Марта Таро. Эхо чужих грехов. 2017

Еще по теме Глава двадцать четвертая В избушке егеря:

  1. Глава четвертая, которая, по сути, является руководством для получения потребительского кредита
  2. Четвертый этаж финансовой пирамиды
  3. Еще о четвертом измерении
  4. И еще раз о четвертом измерении
  5. Четвертое измерение
  6. Советские финансы в четвёртой, послевоенной пятилетке
  7. Догмат четвертый: Индивидуализм как способ жизни
  8. Коррупционный налог, или четвертый «раздел пирога»
  9. Принцип четвертый. Не использовать для инвестирования заемные средства
  10. Ошибка четвертая. Смотреть на инвестиции как на краткосрочный шаг
  11. Глава 31 Одного простить не могу
  12. Глава 11
  13. Глава 16 Вопросы без ответа
  14. Глава 6
  15. Глава 3
  16. Глава 13 За знакомство