<<
>>

Бежецк, Санкт-Петербург, наши дни

Только в Бежецке я поняла, какая это величина — академик Граб. Нас не просто встречали, нас встречали с цветами. Крутившийся на перроне суетливый мужчина средних лет предоставил мне нести багаж, сам же сунул Викентию Павловичу букет гвоздик, подхватил старика под локоток и бережно повел к потрепанному «уазику», пылящемуся у здания вокзала.

Усадил на переднее сиденье, дождался, пока я устроюсь на заднем, и сам сел за руль. Заглянув академику в глаза, подобострастно зачастил:

— Викентий Павлович, командуйте. Куда вас везти — в культурный центр или в гостиницу? Если устали — не невольте себя, лучше отдохните. Чтения и завтра проведем.

— Нет, отчего же, Александр Владимирович? Я вовсе не устал.

И мы поехали к культурному центру. По обилию стоящих на площади машин можно было предположить, что Гумилевские чтения — событие чуть ли не планетарного масштаба. Странное дело, но чтения отчего-то были приурочены не ко дню рождения поэта, а к дате его гибели. Возможно, оттого, что в начале апреля собираться и праздновать не так приятно, как в конце августа. Внешне культурный центр больше всего напоминал типовой ДК уездного городка, каковым, по сути, и являлся. На крыльце между колоннами суетились встречающие.

С десяток мужчин и женщин устремились к нашему прижавшемуся к обочине «уазику», помогли академику покинуть авто и практически понесли его внутрь здания. Оставив вещи в машине, я отправилась за своим подопечным. В украшенном шариками холле был накрыт непритязательный фуршет с бутербродами, печеньками и соком, между столами бродили участники «чтений», не решаясь приступать к еде без соответствующего распоряжения. Должно быть, ждали Граба, ибо стоило нам только появиться, как публика устремилась к столам. Академик в окружении свиты занял почетное место за отдельно стоящим в отдалении столиком, усевшись в специально приготовленное для него кресло. Он здесь был царь и бог.

Ну, или очень близко к этому.

Расположившись, Граб махнул мне рукой, подзывая. Я приблизилась и опустилась на свободный стул. Стул оказался за спинкой кресла, ибо за столом вокруг моего подопечного мест не нашлось. Встречавший нас суетливый Александр Владимирович Никандров, представившийся мне директором культурного центра, занял место по правую от академика руку и вводил старика в курс дела.

— Ваша книга наделала много шума, — понижая голос, говорил он. — История всколыхнула не только Россию. Резонанс достиг Канады.

— Н-да? — оживился академик. — Приятно слышать.

— Представьте себе, приехал внук Мэтью Люка. Зовут его Земан Люк, он, кажется, юрист. Собирается выступить на чтениях с опровержением ваших утверждений и доказательствами, что его дед не надзиратель внутренней службы лейтенант Бурсянин, которого вы называете Палачом.

— Какие могут быть доказательства? — заволновался старик. — Мэтью Люк два года как умер.

— Да, но сохранились его дневники. Внук Люка планирует прочитать выдержки из дневников, полностью опровергающие вашу теорию о личности Мордовского Палача.

— Что такое дневники? — хмуро буркнул Викентий Павлович. — Я сам напишу десять дневников. Двадцать дневников. Сотню напишу! И выдам их за дневники Мэтью Люка. Так что зря внук приехал.

Академик приподнялся в кресле и пристально всмотрелся сквозь очки в стоящего в отдалении господина в добротном сером костюме и со шкиперской бородкой.

— Кто это? — коктейльной трубочкой указал он на бородача. — Багдасарян из архива? А он здесь какими судьбами?

Директор понизил голос и со значением проговорил:

— Андрей Андреевич привез сенсационную находку. Даже странно, столько лет эта папка пылилась в архиве и только сейчас обнаружилась.

— Что за папка?

— Приложение к протоколу обыска занимаемого Гумилевым номера в Доме искусств. Интереснейший документ.

— Очень бы хотелось взглянуть, — старик отодвинул от себя пустой стакан от сока, небрежно кинув в него трубочку. — Александр Владимирович, не сочтите за труд, попросите архивариуса подойти.

— Сейчас устроим.

Никандров подскочил со своего места и устремился к задумчиво жующему бутерброд архивариусу. Перемолвился с ним парой слов и в следующий момент уже вел к нашему столу. На ходу Багдасарян расстегивал портфель, торопливо вынимая потертую папку. Эту папку он и протянул академику Грабу сразу же после того, как почтительно его поприветствовал. Старик принял папку, благоговейно положив на колени. Сдернул с носа очки, протер специальной, извлеченной из очечника бархоткой, снова водрузил на нос и только после этого раскрыл папку. Вытащил ветхие листы, сшитые между собой грубой серой ниткой и переложенные пергаментом, и близоруко прищурился, пытаясь разобрать убористо написанные от руки строчки. Долго вглядывался и, наконец, произнес:

— Прямо даже не верится! В приложении к протоколу обыска «банного номера» Гумилева в Доме искусств указано, что присутствовавший при обыске Генрих Карлович Штольц изъял и унес с собой тонкую зеленую тетрадь с последними, еще не опубликованными стихами поэта. Как такое могло произойти?

Старик вскинул голову и удивленно воззрился на архивариуса.

— Если доказательств вины Гумилева и так хватало, то тетрадь стихов вполне могли отдали Штольцу, — пожал плечами тот.

— Штольц — это ведь Немец? — проявил осведомленность директор Никандров.

— Совершенно верно, — благосклонно кивнул Викентий Павлович. И обстоятельно пояснил: — Немец — так звали Штольца, когда он был заключенным. Это прозвище сохранилось за ним и после того, как после окончания срока Штольц стал работать в лагерной обслуге.

— К слову сказать, — многозначительно пощипал бородку архивариус, — никакой тетради со стихами Гумилева у Генриха Карловича Штольца при задержании не нашли. Выходит, что и последние стихи Гумилева Штольц припрятал в тайник на мосту. А Палачу про них ничего не сказал, и лейтенант Бурсянин забрал из тайника одни лишь только сокровища. Получается, что тетрадь до сих пор лежит в тайнике.

— Здесь попахивает сенсацией, — взволнованно подхватил директор культурного центра.

— Неизвестные стихи Гумилева наделают много шума, и не только в нашей стране!

Академик Граб поерзал в кресле и протянул:

— Что-то мне нездоровится. Возраст, знаете ли. Да и устал я с дороги. Пожалуй, все-таки стоит прилечь. Не перенести ли нам «чтения» на завтра?

— Да-да, конечно, — засуетился Никандров. — Позвольте, я отвезу вас в гостиницу.

Судя по всему, гостиница была построена еще в первые годы советской власти, и все, что в ней находилось, сохранилось с далеких тех времен. Номер старика оказался довольно комфортабельным — у него работал сливной бачок и даже бежала тонкой струйкой теплая вода. У меня же не было и этого. Я уже разделась и в нерешительности топталась перед душем, но тут раздался стук. Накинув халат, я распахнула дверь. На пороге стоял академик, опираясь на выдвинутую ручку чемодана на колесиках. Отстранив меня плечом, он бесцеремонно вошел в номер, волоча чемодан за собой, и, прикрыв дверь, распорядился:

— Софья Михайловна, вызывайте такси.

— Зачем такси? — удивилась я. — Вы голодны? Мы едем в ресторан?

— Не в ресторан, — отмахнулся старик, опускаясь на жесткий казенный стул. — Мы возвращаемся в Петербург. Я места себе не нахожу, когда представлю, что в тайнике лежат неизвестные стихи Гумилева! Нужно немедленно ехать на Чернышев мост! Ну, что же вы сидите? Скорее заказывайте машину!

— Может, лучше поездом? — робко заикнулась я, но, встретив взгляд Викентия Павловича, тут же беспрекословно достала мобильник.

Такси подъехало минут через пять, я как раз успела одеться. Старик уселся рядом с водителем и всю дорогу до Питера нервно потирал руки, рассуждая на тему обладания геммой.

— Это как раз понятно, отчего родные не знают, что у Мэтью Люка хранились эфиопские сокровища, — словно в горячечном бреду, бормотал он. — Если бы владельцем геммы царицы Савской был я, я бы никогда и никому ее не показал. Должно быть, это такое удивительное ощущение — владеть многовековым артефактом, который держала в руках сама Македа! А видеть этот артефакт доводилось лишь избранным счастливцам царских кровей! Прямым потомкам Соломона! Я бы спрятал гемму в такое место, чтобы никто никогда ее не нашел. Наследники — воронье, только и думают, как бы запустить свои алчные когти в чужое добро. Я бы никому ничего не отдал. Разве что под пытками. Не каждый выдержит, если его станут пытать. Я бы не выдержал. Ну, да у меня и геммы нет, так что и говорить не о чем. А вот неизвестные стихи Гумилева могут достаться мне. Я проведу исследование стихов и напишу об этом книгу.

Академик нахохлился и замолчал, и я подумала, что он заснул, но перед самым въездом в город Викентий Павлович вдруг задумчиво произнес:

— Откуда там тетрадь? Много лет назад, освободившись из лагеря, я уже открывал тайник на мосту. Немец перед смертью рассказал, как это сделать. Я ничего там не нашел. Может быть, плохо искал…

На мост въехали затемно. Викентий Павлович пребывал в невероятном возбуждении, то и дело вытирая носовым платком вспотевший лоб и взмокшие ладони. Отпустили машину, и старик, не обращая внимания на замершую в центре моста обнявшуюся влюбленную парочку и быстро пробегающих по своим делам людей, уверенной походкой устремился к одной из беседок. Присев на корточки перед первой от проезжей части колонной, провел дрожащими ладонями по нижней гранитной панели, проделав едва заметные манипуляции пальцами, отчего панель повернулась вокруг своей оси, открывая полую нишу.

Академик сунул туда руку и принялся шарить внутри. Ничего не обнаружив, приблизил вплотную к нише лицо и некоторое время молча сопел, вглядываясь в темноту. Затем обернулся ко мне и прикрикнул:

— Софья Михайловна! Что вы стоите? Посветите же мне смартфоном!

Я поставила багаж на скрывающуюся в глубине беседки скамейку и принялась доставать смартфон. А подняв глаза, увидела, что по мосту в нашу сторону идут директор бежецкого культурного центра Никандров и архивариус Багдасарян.

— Ну же, Софья Михайловна! Что вы там возитесь? — не замечая приближающихся, повысил голос Граб. И, проследив за моим взглядом, резко обернулся. — Налетели, воронье, — чуть слышно пробурчал он, наблюдая за прибывшими. И другим, ласковым голосом, громко осведомился: — Что, Андрей Андреевич, не усидели на месте? И вам захотелось одному из первых увидеть тетрадь с неизвестными стихами Гумилева?

— Нет никакой тетради, — сухо обронил Багдасарян. — Документ, который я вам показал, поддельный.

— Не может быть! — растерялся Граб. — Как же это? Зачем?

Теперь заговорил Никандров. Голос его звучал не так любезно, как раньше, в нем появились зловещие нотки.

— Понимаете, Викентий Павлович, только надзиратель Бурсянин знал, как открывается тайник, ибо видел, как это делал Немец. Те, кто только слышали об этом тайнике, сколько ни искали, так и не смогли найти открывающий колонну механизм.

— Мы всем архивом сюда приезжали, у нас ничего не вышло, — мрачно кивнул Багдасарян.

— Значит, вы и есть Палач Бурсянин, — резко припечатал директор центра. — Вы, а вовсе не Мэтью Люк, как утверждается в вашей книге.

— Вы говорите ерунду, — неуверенно откликнулся Граб, и было видно, что возражает он скорее по инерции, лишь бы не молчать. — Подумаешь — знаю, как открывать! Это вообще ничего не доказывает.

— Никто не знает, а вы знаете! — повысил голос сотрудник архива. — В дневниках Мэтью Люка говорится, что он, еще будучи Матвеем Завьяловым, и в самом деле в начале пятидесятых годов служил в Мордовии, только не надзирателем, а капитаном медицинской службы. После увольнения из органов Завьялов женился на канадской подданной Мадлен Люк, взял фамилию жены и уехал жить в Канаду. Завьялову повезло, он создал солидную фирму, которая процветает и по сей день. Не без вашей помощи, Викентий Павлович, его честное имя опорочено, и семья Люка не станет с этим мириться. Внуки доктора докажут, что вы — не Граб, а Бурсянин.

— Немыслимый бред! — фыркнул старик. — Вы, Андрей Андреевич, мстите мне за зарубленную диссертацию, это понятно. Однако вы поставили не на ту лошадь. Наследники Люка окажутся в проигрыше. Доказательств-то никаких! Есть только мое слово — слово российского ученого с мировым именем — против нелепых дневников какого-то эмигранта! Смешно представить, что его записям кто-то поверит!

Краем глаза я увидела, что влюбленная парочка перестала обниматься и юноша устремился в нашу сторону. Не обращая внимания на спорящих, он подошел к беседке, взобрался на скамейку и принялся откручивать какой-то не замеченный мною ранее прибор, чернеющий на верхней части колонны.

— Что такое? — возмутился старик, поверх очков наблюдая за демонтажем. — Это что? Видеокамера?

— Да, Викентий Павлович, сотрудники архива только что засняли, как вы открываете тайник. Так что помимо дневников Матвея Завьялова — Мэтью Люка — теперь имеются еще и видеоматериалы, подтверждающие вашу необычайную осведомленность. И, кроме того, в медицинской карте лейтенанта Бурсянина — вы не можете не знать, что надзиратели проходили ежегодный осмотр, — имеется упоминание полукруглого шрама под лопаткой. Этот шрам остался после нападения на Палача одного из заключенных, удар нанесен заточкой и имеет форму буквы «с» — так пишет в своих дневниках Мэтью Люк. Если дойдет до суда — а теперь непременно дойдет, вам, уважаемый Викентий Павлович, придется предъявить для освидетельствования спину.

Старик замахнулся на оппонента сухоньким кулачком и закричал:

— Убирайтесь прочь, канадский прихвостень! Сколько вам заплатили за то, чтобы обливать грязью российских ученых? Тридцать сребреников?

Снявший камеру юноша спрыгнул со скамейки, приблизился к своей спутнице, и парочка удалилась по мосту в сторону бульвара Ломоносова. За ними следом двинулись прибывшие из Бежецка ученые. Не обращая внимания на открытый тайник, академик тяжело опустился на скамью и, держась за сердце, простонал:

— Какая чудовищная провокация! Иуды! Предатели! Сколько добра им сделал! И так отплатили!

Над Фонтанкой забрезжил рассвет. Потянулись в сторону станции метро ранние пешеходы. Старик посидел немного, поднялся и, припадая разом на обе ноги, заковылял к проезжей части. Я несла за ним чемодан и больше всего боялась, что Викентия Павловича прямо здесь, на мосту, свалит с ног сердечный приступ.

— Вас отвезти домой или заедем куда-нибудь поужинать? — мягко спросила я, чувствуя острые приступы голода.

— Какой там ужин! — сердито буркнул старик. — Домой, Софья Михайловна! И поскорее!

Яндекс-такси подъехало в считаные минуты, доставив нас к дому Граба. Поднявшись на нужный этаж, я помогла Викентию Павловичу снять ботинки и взялась было помогать снимать пиджак и рубашку, но он вдруг вскинулся и заголосил:

— Я понимаю! Вижу вас насквозь! Признайтесь, вам любопытно, есть ли у меня под лопаткой шрам? Представьте себе — да! Есть! Я в детстве на пень напоролся, когда на санках катался, с тех пор и ношу этот шрам! Довольны? Устраивает такой ответ?

— Викентий Павлович! — растерялась я. И от растерянности соврала: — Я ни секунды не сомневалась в том, что вы не Палач!

Старик перестал сопеть и милостиво позволил снять с себя уличную одежду, переодевшись в домашнее. Завязывая пояс халата, он окончательно успокоился и уже без истерики проговорил:

— Ладно, Софья Михайловна, идите домой, отдыхайте. Завтра приходите часам к двенадцати, будем думать, как оборону против канадцев держать. Привлечем Сергея и не оставим ни одного шанса втоптать в грязь честное имя российского академика.

<< | >>
Источник: Мария Спасская. Девять жизней Николая Гумилева. 2019

Еще по теме Бежецк, Санкт-Петербург, наши дни:

  1. Санкт-Петербург
  2. Государственные именные облигации субъекта РФ — Санкт-Петербурга
  3. Мама сказала бывают и такие дни
  4. Роберта Кавалло, Антонио Панарезе. Не программируйте ребенка: Как наши слова влияют на судьбу детей, 2017
  5. Лууле Виилма. Наши скрытые возможности, или как преуспеть в жизни, 2015
  6. Все наши взгляды на мир в известной мере ошибочны или искажены
  7. Введение. Подлые рынки и мозг ящера. Во что нам инвестировать наши деньги?
  8. Теоретические основы логистики государственных закупок в проектно-строительном деле
  9. Кредитная система дореволюционной РОССИИ
  10. Анна Князева. Перстень Александра Пушкина, 2015
  11. Результаты рейтинга по АК&М