<<
>>

Глава 40

— Его религия не понимала. Его наука не давала объяснений. Но мой дядя нашел кое-что. И оно проделало столь долгий путь к нему, что ты даже не можешь себе представить. Разумеется, был некий ориентир… путеводная звезда… Как и у тебя, дитя мое.

Пока Кэтрин бежала, оскальзываясь, по отполированному полу коридора, голос Эдит, сухой и властный, снисходил к ней откуда-то сверху, из этого склепного пространства над лестницей, заглушая ее отчаянные, лишенные последнего дыхания призывы к Майку.

Хозяйка дома вещала со своего инвалидного кресла, закрепленного в подъемнике на балюстраде первого этажа, — кресла, что, казалось, вбирает в себя без остатка старушечье чахлое тело. Вот только теперь оно, это тело, выглядело чем-то большим, чем просто скелетик, закутанный в черную ночнушку. Маленькое бледное лицо Эдит, подсвеченное снизу красными сполохами отраженного от коридорных стен света, обрело поистине дьявольские черты.

Майк не был снаружи Красного Дома, этого великого и ставшего уже нестерпимым монолита о множестве башен, крыш, дымоходов и флеронов, царствующего в безграничной и непостижимой ночи.

Кэтрин звала его, кричала, мчась по улице, стылой и неосвещенной, к черным воротам. Ответа ей не было.

Главная дверь дома была распахнута, изнутри сочился неуютный красноватый свет. В эту ночь все арочные проходы дома распахнулись, будто бы в надежде завлечь не одного гостя, а целую группу любопытных посетителей.

Откуда-то издалека все еще несся усиленный динамиками хрип «Зеленых рукавов», словно возвещая прибытие кошмарного маньяка, который в час полночный раскатывает на фургоне мороженщика и ловит легковерных детишек. Надтреснутый звук наконец-то ворвался и дом сквозь распахнутые двери, загоняя в барабанные перепонки Кэт иглы.

Был ли там Майк? Если да, то дела еще хуже, чем показалось сначала.

И о чем таком говорила Эдит? Внезапный звук ее голоса, донесшийся сверху, заставил сердце уйти в пятки. И, как всегда, смысл слов, сказанных старухой, был запрятан куда-то в туман.

— Что вы такое говорите? — крикнула Кэтрин, задрав лицо к маленькой фигурке наверху. — О чем вы вообще? Нет у меня никакой путеводной звезды!

Эдит сделала вид, что не слышит ее. Судя по наклону ее головы, она разглядывала небо.

— Мой дядя нашел те места, где они обретаются. Где они похоронены вместе с тем, что осталось от прочих убитых мастеров. В потаенных уголках схоронились они, там и ждали. Ждали новых выступлений. Вы знаете, что стало с Генри Стрейдером. Теперь вам известна судьба остальных Мучеников, чьи имена на слуху. Благой Спеттил. Благой Петтигрю. Они тоже слышали тот могильный зов.

— Мне до этого нет никакого дела! Где моя чертова машина? Вы не имеете права!..

Эдит, игнорируя ее мольбы, продолжала говорить, как если бы ее истинная аудитория пребывала где-то там, в вышине.

— Мой дядя провел годы в поисках того, что осталось от них. Того, что возвратилось в землю после того, как Последний Мученик пал. Но в итоге это они нашли его. Он стал избранным. Возможно, в иные эпохи так было и с прочими Мучениками. Кто теперь скажет наверняка?

— Эдит, с меня довольно. Я не хочу…

— Но что воззвало к Мученикам… То было жизнью наиболее ценной и священной. Той жизнью, что не всякий опознает, в какую не всякий уверует, если только он не юн. Эта жизнь наполняет собою определенные вещи, моя дорогая, в определенных местах. Эти вещи всегда можно починить. И было пришествие — новое, священное рождение для них и для тех, кто уверовал в них.

— Хватит! Майк. Мой друг, Майк. Он здесь? Моя машина пропала! Моя сумка…

— Умолкни, прошу! Ты в истерике. Я не стану общаться с тобой через лестницу. Это в конце концов некрасиво. Поднимись.

Кресло Эдит откатилось назад, за пределы досягаемости винно-красного освещения. Но как она двигалась, что именно вращало колеса, Кэтрин не могла понять.

Поскрипывание удалилось куда-то в направлении залы — как и в тот, самый первый, визит, который ныне воспринимался как какой-нибудь давний, причудливый сон. Сон, о котором хотелось забыть.

Или она здесь окончательно сошла с ума, или ей нужно как можно скорее выйти из зоны влияния Красного Дома, дабы вновь обрести контроль над своим рассудком, памятью, снами и воображением. Сама эта постройка, сам этот ядовитый яоздух, зажатый между стен, действовали на нее как сильный психотропный наркотик, сбивающий с толку и делающий из мыслей хаос.

Кэтрин поднялась по лестнице. Испарина, выступившая под тонким платьем, быстро остыла и теперь повергала ее в дрожь. Обе ноги были разбиты в кровь.

Никогда еще она не чувствовала себя настолько больной, больной именно душевно, не физически. Конечно, если ухватить Эдит за цыплячью шею и как следует потрясти, какие-нибудь ответы на свои вопросы она да получит. Старуха не столько пригласила ее на это безумное представление, сколько намеренно подослала сюда. Эдит в нем никак не могла быть замешана — Кэтрин своими глазами видела. Как та вкатилась в полуразрушенный холл. Но кто же тогда управлял марионетками? Мод?

Пожалуйста, Господи, пусть это будет Мод.

Когда Кэтрин застыла в проходе в гостиную, сотни стеклянных глаз заблестели в окружавшем Эдит тусклом свете. Старуха, чье лицо было укрыто невесомой вуалью, ухмыльнулась. Будто старый экспонат, возвращенный на причитающееся ему место, ее инвалидное кресло встало, как раньше, у камина, и Горацио свернулся у самых подставок под ноги, сделанных из нержавеющей стали.

— Я просто хочу вернуть свою машину, свои вещи… И я уеду, обещаю.

— Уедешь? Куда, дорогая моя? Туда, откуда пришла? Какие глупости. Кому в голову придет возвращаться туда? Уверяю тебя, это та еще задачка — просто даже терпеть то место снова после жизни где-то еще.

Кэтрин решительно шагнула навстречу старухе.

— Вот именно, у меня есть своя жизнь…

— Своя жизнь? Ох, как интересно!

— Семья…

— Не твоя настоящая семья, дорогуша.

Кэтрин занесла руку… и остановилась. Ее мысли вконец перепутались. Она угодила в самую настоящую сеть интриг, в какой-то жестокий, бессмысленный заговор. Или она спит и это все — дурной сон, в котором ловушки снова и сновна поджидают ее на каждом шагу?

— Что вы знаете обо мне?

Эдит улыбнулась. Ее голос стал помягче — таким тоном обычно разговаривают со сбитыми с толку детьми.

— Тебя отдали, дорогая моя. Потом снова забрали. Очень щедрый жест. Но ты не смогла уйти далеко, потому что была рождена в Магбар-Вуд. Последнее дитя, выросшее, без преувеличений, в тени гробницы Первого из Мучеников. Потому-то ты нигде не могла найти себе место — разве я не права? Ни у кого из наших людей не получается. На многое, конечно, тут рассчитывать нечего, зато остаются те, для кого ты всегда была особенной. И с тех пор как волшебство, благодаря стараниям моего дяди, возвратилось в наш укромный уголок, открылись некие возможности, изначально доступные немногим. От некоторых шансов отказываться глупо — ты согласная со мной, милая? Твоя маленькая подружка Алиса познала много чудес с той поры, как присоединилась к нам.

Кэтрин опустилась на колени. Ей хотелось быть как можно ближе к полу — чтобы падать было не так высоко. Она смертельно устала, ее дыхание стало сбивчивым и хриплым, ноги дрожали. Как только она соберется с силами, она сможет убраться отсюда — не важно, с Майком ли, без него. Сквозь садовую калитку — и прочь, через поля. Когда-нибудь она непременно выбредет на дорогу, а там поймает попутку. За рулем будет какой-нибудь обычный-преобычный человек — кто-то из мира, который ей знаком и понятен. Она вдруг поняла, что уже довольно долго разглядывает подол длинного, старомодного платья Эдит.

— Попробуй понять, милая. Все, что хотел мой дядя — пробудить нас. Открыть нам глаза на те чудеса, что ждут впереди жизни. После жизни. Мы все стали частью того, что избрало нас в качестве наблюдателей. Нашему взору доступны явления, что не наблюдались в этой части мира вот уже много лет.

— Прошу вас, я не хочу об этом слышать. Вы спятили! Ваш дядя был безумцем…

— Да, возможно, в конце концов он сбился с пути. Его нервы сдали, милая. Он был старым и уставшим. Но не забывай — когда-то он был служителем Бога. И нет в том ничего непредвиденного, что его старая вера вернулась к нему, когда было уже слишком поздно. Ты должна понять — мы все это со временем поняли — то, что было пробуждено ото сна в этих холмах и приглашено в святилище, не так-то просто погрузить в сон снова. Слишком поздно.

— Я вас совершенно не понимаю, Эдит! Моя машина… Мой друг Майк…

Взгляд Эдит устремлялся куда-то вдаль.

— Когда дядюшка наложил на себя руки, его связь со всем этим лишь усилилась. Можно сказать, его смерть окончательно утвердила наш союз. Он был первым спасенным. Потом спаслась моя мать. Я даже не помню, когда это произошло. И вот приходит мой черед. — Эдит растянула в улыбке пожелтевшие губы. — И мы потратили много сил на то, чтобы пригласить и тебя. Но теперь мы устали. Теперь задержка на этом свете, пусть даже кратковременная, сулит нам одни страдания.

— Прошу вас… Что тут произошло?

— Многим ли маленьким девочкам достался подобный дар? Имей это в виду…

Кэтрин вцепилась в ободки инвалидного кресла, будто близость к старухе могла придать вес ее словам:

— Дар? Я тут страдаю, Эдит. Пожалуйста. Помогите мне.

— Ты не страдала бы, хвати у тебя ума уйти вместе с Алисой. Но ты не была готова. Ты все еще хотела найти себе место где-то еще, за пределами города, в мире, который презирал и отвергал тебя. Всего этого можно было бы избежать, не будь ты такой упрямой! Они всегда готовы принять в свои объятия убогих и позабытых. Конечно, все это будет казаться тебе странным поначачалу. Все мы через это прошли. Юным душам проще принять все как есть.

Кэтрин плакала, и за завесой слез фигура Эдит расплывалась, сливалась с темной каминной полкой и самим камином. Колеса инвалидного кресла поскрипывали. Что-то щелкнуло прямо у нее над макушкой. Ей мигом пришли на ум вязальные спицы, зажатые в маленьких пальчиках, фарфорово-холодных, ныряющих в копну ее спутанных волос и касающихся кожи головы.

— Я хочу уйти. Где Майк?

— Тихо. — Голос Эдит упал до шепота. — Однажды я попыталась уйти. Когда мне было двенадцать лет, я сбежала. Но далеко убежать не вышло. Как и у моего бедного отца — как все-таки жаль, что у меня никогда не было шанса узнать его. Когда мать догнала меня, она заметила, что я пошла по его стопам — к лугу, у которого никогда не сыщешь конца. А потом она на целый день заперла меня в одной комнате с Клушей Гризель, и больше я не сбегала, уж поверь мне.

Кэтрин подняла на старуху глаза. Уголки ее глаз щипало от слез. Кое-как она встала на ноги, стараясь проглотить сухостой, забивший горло и лишивший ее дара речи.

— Что вы… Что вы хотите сделать со мной?

— Хватит моих старческих сказок. Твой джентльмен, твой избранник — он ждет тебя.

— Майк?

— Он явился с той девушкой, что была слишком самоуверенной. Когда-то и Мод была такой же. В отличие от твоего друга, я бы сказала, Мод легко отделалась, но не думаю, что она сама согласится с подобным суждением. — Эдит хихикнула.

Голосу Кэтрин придавал силу скорее дух, чем звук:

— Майк здесь? А Тара?

— Посторонних здесь никогда не жаловали. Они ведь совсем нас не понимают, Кэтрин! Но мы, повторю, приложили много усилий к тому, чтобы ты явилась сюда, и с пониманием отнеслись к твоим нуждам.

— Нуждам? Я не…

— Всем должно знать, что за всякое желаемое следует заплатить свою цену.

До боли в пальцах сжав кулаки, Кэтрин отступила на шаг от инвалидного кресла с примостившейся в нем безумной женщиной:

— Хватит! Достаточно! Не хочу больше слушать эту околесицу!

— Изучая комнату моего дядюшки, неужели ты не пришла к лучшему пониманию нашей истории? Мы надеялись, что придешь. Именно поэтому мы пустили тебя туда, чтобы ты своими глазами увидела, как проходил процесс его обучения Великому Искусству.

— Девочки. Те девочки из Эллил-Филдс. Что он с ними сделал?

Эдит все так же продолжала разглагольствовать о своих воспоминаниях, будто Кэтрин рядом с ней не было. Ничего не изменилось.

— К моему дяде они вернулись… Несколько другими. Сильно изменившимися. Они были уже не так добры, как раньше. Нет, дорогая моя. Понимаешь, с начала времен труппа старалась скрыться с любопытных глаз, пока кровожадная натура этого мира пестовала саму себя. Они навидались всякого — и несправедливости людской, и расправ над теми, кто был им дорог и теми, кому были дороги они. Степень их трагедии ты представить себе не сможешь. Вот почему они чтут мистерии жестокости — дабы помнили о тех, кто был неправедно лишен жизни. Да, к моему дяде они пришли, будучи непоправимо уязвленными. Как дети, выросшие в жестокости и равнодушии. Когда мы нежны и невинны, невзгоды бьют по нам особо остро. Страх, жестокосердие — такие вещи меняют нас, дорогая моя. Они нас формируют.

Эдит растопырила тонкие белые пальцы. Заправила их в тесные шелковые перчатки — чему Кэтрин была только рада: коже головы касания старухи казались каплями ледяного дождя. Она даже не знала, с кем Эдит разговаривает, но та продолжала говорить. Надломленный голос заполнил голову Кэтрин. Представив себя пленницей Красного Дома, вынужденной вечно внимать речам старухи, Кэтрин захотела закричать.

— Они почувствовали страдания моего дяди, ибо были те сродни их собственным. И он собрал труппу этих маленьких созданий снова, как это делали другие, до него. Благодаря его покровительству традиция воскресла вновь. И под твоим крылом им не терпится продолжить с того, на чем они остановились много лет назад. Правда, для них… и для Алисы, дорогая моя… прошел не такой уж и долгий срок.

— Прекратите! Прекратите немедленно! Вы… Вы меня совсем не знаете. Не знаете, кто я, через что я прошла. Вы меня просто путаете! Насмехаетесь надо мной! Все, что мне нужно — вернуться домой. — Она обратилась к окну. Аккорды «Зеленых рукавов» стегали по воздуху все ближе и ближе. — Вы больная. И ваш дядя был болен. Этот дом просто омерзителен. Вы похитили всех тех девушек. И Алису… Алису тоже.

— Я больная? Какая же ты глупая. Разве мир, презиравший таких, как Алиса, не был болен? Мир, который сжигал, вешал, казнил на колесе тех, кто давал убогим надежду, — не болен ли? Они просто хотели спасти тебя. Спасти, как спасали других бедняжек, брошенных на обочине жизни. Они всегда покровительствовали тем, кто был так же сломлен, как они.

Эдит, похоже, потеряла к ней интерес. Она с любовью рассматривала котят в шкафу, за стеклом. Широко раскрытые глаза, реверансы, их крошечные пушистые мордочки, скрытые крохотными веерами, — все это теперь выглядело невыносимо жутко.

Кэтрин явилась сюда, отчаявшись, — больше ей некуда было идти; и к чему это привело? Поразмыслив, она пожалела, что не ковыляет во мраке по идущей из деревни дороги, не карабкается через канавы, не бежит по неосвещенным полям. Даже если бы те жуткие старцы, гости смотра, пошли бы за ней и неотступно следовали бы по пятам, перешептываясь в звонкой пустоте, это было бы гораздо лучше, чем то, с чем она здесь столкнулась.

Кэтрин попятилась к двери, борясь с желанием выкинуть какой-нибудь дикий фортель. С порывами, что были так же безумны, как и Мэйсоны, и весь этот дом, до краев наполненный смятением и ужасом.

У самых дверей она прикинула свои шансы. Перспектива бежать через черный ход по диким запустелым лугам в полной темноте, в одиночку уже не так манила, как мгновение назад.

— Родители будут меня искать. Вы ведь понимаете, не так ли? Мой босс, Леонард, он с ними свяжется.

— Ты уверена?

— Да, черт возьми! Сюда нагрянет полиция!

— Они потратят впустую много времени, потому что не найдут нас. Дом дяди — один из тех, где требуется приглашение, чтобы попасть внутрь.

— Да хватит уже! Где Майк? Вы сказали, что он пришел сюда. Он-то не был приглашен!

— Ты наверняка знаешь, кто был приглашен, а кто нет? Они не отпускают тех, кого любят. Только не теперь. Да и раньше, думаю, такого не было. Мы — всего лишь экспонаты для этих маленьких тиранов. Ты не мой гость, а их. Так — с любым человеком в этом доме.

— Скажите мне, где он. Скажите же!

— И они переделывают тех, кто хранит их, по своему образу и подобию. Так поступают истинные ангелы. Всегда.

— Заткнись, ты, карга!

Эдит отвернулась от Кэтрин, явно пытаясь скрыть гнев.

— Ругаться последними словами на тех, кто приютил тебя — это все, на что ты способна в час явления истинного чуда? Так ты только разочаруешь своих будущих хозяев, Кэтрин.

— Где он?

— Твоего кавалера пригласили внутрь, чтобы он ждал тебя, и он ждет. Ты найдешь его в мастерской дяди. Вместе с разлучницей. О тех, кто перешел тебе дорогу, да позаботятся те, кто истинно любят тебя. Так произошло и с твоей матерью — распутной девкой, не нашедшей в себе мужества воспитать тебя.

— Моя мать…

— Познала великие муки за свой проступок. Они ведь знали о твоем отчаянии. Чуяли боль, что укоренилась в твоем милом маленьком сердечке. Теперь ты здесь — и материнским страданиям, равно как и твоим, придет конец.

— Что вы такое говорите?

Эдит усмехнулась.

— Здесь все ждали тебя. Здесь тебя любят.

— Я не хочу, чтобы меня здесь любили!

— Но ты уже знаешь, что это так. Здесь — все, о чем ты когда-то мечтала. Боль обожгла твое сердце в нужном месте, в нужное время. Они явились к тебе, как явились к моему дяде. Пришли, чтобы вернуть тебя домой. Где чудесам нет конца. Где ты важна.

Махнув на безумную старуху рукой, Кэтрин нашла в себе силы выбежать из гостиной в тускло освещенный проход, ведущий за ее пределы. Именно там, у самой лестницы, она услышала последние слова Эдит:

— Именно они здесь вершат правосудие, дорогая моя, и их справедливость может быть ужасна… Что они сделали с твоей бедной матерью…

Когда она поднялась с цокольного на первый этаж и застыла в коридоре, новый голос обратился к ней. Впрочем, к ней ли? Кэтрин не могла сказать наверняка. Распевный, едва ли не стенающий тон голоса был ей знаком — то был мужчина, читавший от лица Автора в пьесе, что была показана на смотре в деревне, чья речь тонула в шорохе и скрипении, словно бы пробивалась сквозь сильные радиопомехи… или тьму пролетевших столетий. Еще одна старая запись — потому как ни один современный дикторский голос не был способен на столь торжественную, суровую интонацию, на столь велеречивый даже с учетом всех искажений тембр.

Оставьте одного котенка, избавьтесь от остальных…

Большую часть речи она не улавливала, слова переходили в белый шум и искажались. От того, что она услышала, хотелось заткнуть уши.

Утопление — лучший метод… Возьмите за задние лапы, быстро ударьте по затылку…

Кэтрин пробежала по коридору.

Свяжите паклю хлопковой нитью… Протяните струны через оболочку… Уложите мягкую набивку вокруг струн…

Входные двери были распахнуты. «Зеленые рукава» стихли. Кэтрин не видела снаружи ничего, кроме окрашенных в кроваво-красный цвет огнями Дома зарослей сорных трав и длинной вереницы свечных огоньков.

Добыча более крупных млекопитающих в полевых условиях… зависит от ряда условий. Ловушки… размещаются в особых погодных условиях, при температуре… прежде чем вы занесете тушу в помещение… не перерезайте горло…

— Майк! — крикнула Кэтрин и побежала в неосвещенный проход, что вел в заднюю часть дома. В дальнем конце «рабочей» зоны здания была открыта одна дверь, и ее мутный свет служил маяком. — Майк!

Голос, шедший откуда-то сверху, заполнял все каверны и утолки особняка, подталкивал ее в спину, преследовал по всему коридору.

Вентральный разрез через брюшную полость или спинальный… возможно, также через грузину… клещи для расщепления суставов конечностей… отделите кожу до уровня пальцев I юг… поперечные разрезы на стопе…

Без света — руки так и не смогли найти выключатель — она сразу же стала неуклюжей и неуверенной. Налетев на что-то, Кэтрин ненадолго притормозила. Но останавливаться было никак нельзя.

Что-то там, в непроглядной темноте у ее ног… двигалось? Что-то быстро пробежало по деревянным половицам? Мод. Мод была убийцей детей? Воображение Кэтрин нарисовало жуткую картину — немая домоправительница со всклокоченными седыми волосами стоит где-то здесь, на расстоянии удара, и ждет ее. Ждет с одним из наточенных инструментов М. Г. Мэйсона в старой безжалостной руке. Должно быть, это ловушка. Эдит солгала о Майке, чтобы привести Кэтрин сюда. Они обокрали ее, угнали машину, всячески поизмывались над ней. Вот как здесь принято обращаться с гостями, значит?

Как они узнали, что ее удочерили? Они убили ее настоящую мать — за то, что та от нее отказалась? Разве не это сказала Эдит? Нет, она сказала, что страдания ее матери закончатся, когда она будет здесь, а это значит, что ее мать жива. Но где же ее держат?

Ложь. Полуправда и манипуляция — вот все, чем ее потчевали в этом доме. Но Эдит и про Алису знала. Откуда-то.

Проходи, Алиса. Проходи. Иди первой. Все в порядке… Не надо! Алиса, Алиса, вернись. Там опасно, Алиса. Пожалуйста. Нам нельзя. Вернись.

Она закрыла уши ладонями, чтобы прогнать звуки своих собственных воспоминаний и гул мужского голоса, который заставлял ее нервные окончания дрожать. Разъеденный статикой речитатив воцарился у нее в голове. Дезориентация ее была столь велика, что она думала — стоит раз упасть в темноте, и подняться она уже не сможет. Кэтрин взмахнула руками, чтобы отогнать от себя кого-то, кто вполне мог быть наступающей Мод.

Обрежьте вплотную к черепу. Вокруг глазниц отделите веки. Удалите глаза. Веки должны быть изучены под увеличительным стеклом. Малейшее микробное поражение ведет к порче и дает эффект паники, ужаса…

ХВАТИТ. ПОЖАЛУЙСТА.

Она побежала к открытой двери мастерской, на тусклый, грязный свет. Здесь не было другого освещения. Здесь только и оставалось, что щуриться, уклоняться, проползать под чем-то, что задеть было бы смерти подобно…

Подрежьте ухо у основания, отделите кожу от хряща… затем выверните ушную раковину наизнанку… проведите свежевание черепа…

— Майк! Майк, где ты? — крикнула она в зияющий проем мастерской Мэйсона.

Отделите мясо от кожи… Обезжирьте кожу. Прополощите в проточной воде…

Кэтрин заглянула в мастерскую лишь на мгновение. Но то мгновение было — как век.

После она прильнула спиной к стене и медленно-медленно села. Стена удерживала вес ее тела, с коим ноги более не справлялись.

Обезжиренная кожа может мариноваться месяцами без риска повреждений…

<< | >>
Источник: Адам Нэвилл. ДОМ МАЛЫХ ТЕНЕЙ. 2018

Еще по теме Глава 40:

  1. Глава 11
  2. Глава 6
  3. Глава 3
  4. Глава 1
  5. Глава 2
  6. Глава 4
  7. Глава 5
  8. Глава 7
  9. Глава 8
  10. Глава 9
  11. Глава 10
  12. Глава 12
  13. Глава 13
  14. ГЛАВА 2.
  15. Глава восьмая, в которой анализируется соответствие трат и жизненных приоритетов
  16. ГЛАВА 1. ВВЕДЕНИЕ
  17. Глава 8 Расследование