<<
>>

Глава 34

Ты пойдешь с нами в большой дом, Киффи?

Кэтрин стояла посреди отсыревшей «берлоги» и плакала.

Там, на пригорке перед спецшколой, мальчик с раскрашенным деревянным лицом держал за руку ее лучшую подругу Алису, что пропала без вести три месяца назад.

Одна линза очков Алисы засияла сероватым отраженным светом позднего вечера.

Кэтрин было запрещено приходить сюда. Она вернулась, чтобы вспомнить Алису.

В последний раз, когда она была в «берлоге», в то далекое, светлое время, когда каждый солнечный день возвещал, что близится конец ненавистного учебного года, Алиса прошла через отверстие, сделанное Кэтрин в зеленом заборе в июле. Теперь сентябрь, еще целых четыре месяца до Рождества.

Алиса пошла по склону к новой ограде, которую поставил городской совет.

Они зовут нас, Киффи, ты слышишь?

Именно это сказала ей Алиса, когда Кэтрин разливала невидимый чай по зеленым пластиковым чашкам в начале лета, в тот самый день исчезновения. Это именно то, что Кэтрин передала родителям, когда вернулась домой, вся мокрая и рыдающая.

Именно эти слова она сказала матери Алисы, полицейским и бабушке.

Тогда Кэтрин тоже слышала этот зов, так же хорошо, как и сейчас:

Я наряжал тебя в атлас

От головы до ног твоих,

Купил сверкающий алмаз

Для каждой из серег твоих!

Песенка неслась от далекого-предалекого фургона мороженщика. Того, что появлялся со стороны домов из красного кирпича, с окнами, заколоченными фанерой.

Тогда Алиса сказала: мне пора, Киффи. Ты идешь со мной?

Только это, больше ничего.

Потом она перебежала мелкий ручеек и стала карабкаться вверх по берегу реки к дыре в заборе — Кэтрин не успела остановить ее. Маленькая фигурка поднялась вверх по заросшему травой склону на четвереньках, а Кэтрин стояла неподвижно, испуганная, по другую сторону проволочного забора.

Шепотом она воззвала:

— Нет, Алиса, не надо, вернись. Мы не должны. Нам нельзя. Тебе нельзя.

Но Алиса продолжала подниматься по травянистому берегу к зданию школы, где воздух волнообразно поднимался вверх и струился по мерным крышам, потому что детки из той школы тоже поднимались на другую сторону холма, к зданиям. Алиса не видела рваных фигур, которые должны были встретиться с ней на вершине. И Алиса ни разу не обернулась и, казалось, не слышала Кэтрин, которая осталась позади и вцепилась пальцами в сетку ограды.

Когда Алиса исчезла из виду среди зданий, до которых добрались другие дети, и спряталась где-то внутри, Кэтрин описалась от испуга. Это был последний раз, когда она видела подругу.

Кэтрин бежала и бежала прочь, оскальзываясь и падая всю дорогу до дома. Уже там она заперлась у себя в комнате и сидела безвылазно до тех пор, пока не пришла мама Алисы.

Но сегодня Алиса вернулась. Сегодня она подошла гораздо ближе к зеленому забору, пока мальчик с лицом из дерева, расписанным яркими красками, стоял на холме и наблюдал за ней издали. Это взаправду была Алиса — извечно спутанные непослушные кудряшки, привычные очки на бледном личике. Вот только теперь Алиса была счастлива.

Там, наверху, очень славные дети, Киффи. Маргарет, Энни и все остальные. Милые ребята. Вроде нас с тобой. Пошли, Киффи, давай вместе. У них много вкусняшек. Там дамы в красивых платьях собирают цветы, там крысы-солдаты дерутся, задрав хвосты. Там кошечки играют принцесс, встав на задние лапы, а чинные лисы носят шляпы. Там всегда много кукол, и они играют сами, там солнечно, Киффи, так что пойдем с нами. Там кролик и мартышка умеют говорить, там гораздо лучше, чем ты можешь себе вообразить.

Кэтрин вскрикнула и проснулась.

…Издевательства во второй школе были хуже, чем в первой, главным образом потому, что жи-водерский навык детей недостаточно хорошо развит в младших классах. Она помнила, что каждое утро в течение почти что двух лет чувствовала себя настолько больной нервами, что едва могла есть, и проводила большую часть своих игр и обеденных перерывов, прячась в разных закоулках маленькой школы.

В детстве она молилась, желала и молилась, пока у нее не начинались головные боли, чтобы дети из специальной школы вернулись и забрали ее, как Алису. У нее был шанс, когда Алиса вернулась за ней в тот день в сентябре, и она пережила это во сне так же ясно, как в тот день, когда это произошло. Она даже запомнила все слова.

Она спала, или это был очередной транс? Сознание ушло так далеко вглубь, внешний мир все еще был размытым.

Это не воспоминания, напомнила себе Кэтрин. Это детские фантазии, созданные, чтобы объяснить похищение Алисы. Ее подруга никогда ничего не говорила о Красном Доме в тот день, когда она представляла, что Алиса вернулась за ней. Или говорила? Кэтрин не могла сказать наверняка.

Да и все те другие события — когда мальчик с деревянным лицом явился прямо на детскую площадку, чтобы спасти ее, когда все дети вдруг резко прекратили издеваться над ней, когда даже учителя почему-то стали относиться к ней настороженно, — она наверняка придумала. Все это фантазия.

Ее мутило. Подвешенный во мраке комнаты мозг утратил все ориентиры, она боялась, что упадет в обморок и снова очутится в самом сердце видения, где Алиса и ее спутник с деревянным лицом уже поджидают ее. На подбородке снова кровь. Еще один транс.

Попытавшись сесть, она зажмурилась от боли в шее. Центр тяжести ее тела резко ушел куда-то назад. Может, конечно, вся беда в том, что сама комната наклонилась, и кровать поехала по полу. Сложно было судить — в темноте не было видно ни зги.

Старая ткань ночнушки неприятно терла кожу, но Кэтрин устала сопротивляться всем этим неудобствам Красного Дома. Все равно ее пот худо-бедно смягчил это рубище. Простыни тоже вымокли и похолодели. Горькое меловое послевкусие микстуры, что дала ей Мод, свербело на языке. Кэтрин сглотнула — воспаленное горло горело. Воздух в комнате был спертым, терпко воняло мокрое дерево.

Она нащупала прикроватную тумбочку, кончиками пальцев коснулась стеклянного края стакана с водой, оставленного для нее Мод. Залпом выпив воду, которая тоже оказалась не то пыльной, не то несвежей, Кэтрин стала искать выключатель лампы.

Во время поисков ее телефон упал с тумбочки и стукнулся о коврик на полу. Маленький прямоугольник экранчика вспыхнул, распространив ореол бледно-зеленого свечения над кроватью.

Слабый свет омыл крепко сбитую черную фигуру у подножия ее кровати. Та застыла прямо, будто бы слегка подавшись вперед. Кажется, она тянулась к Кэтрин, но оказия с телефоном застала ее посреди этого действия врасплох.

Экран быстро погас, погрузив комнату во тьму — еще большую, чем раньше. Кэтрин, ошарашенная, уронила стакан на покрывало.

Она не могла дышать от испуга. Руки и ноги одеревенели. Сердце набатом стучало в ушах. Все мысли ушли, уступив место одной-единственной, панической: господи, пока я спала, ЭТО сидело в дюймах от моих ног, сидело и ЧТО ОНО ТУТ ДЕЛАЛО?

Выпутавшись рывком из простыни — стакан скатился с матраса на коврик, застучал по деревянным половицам, — Кэтрин в панике потянулась к лампе. Пальцы казались набитыми ватой — никак не могли нашарить кнопку. Она была уверена, что ночной гость суетливо лезет из своего укрытия прямо на кровать и хватает своими холодными волосатыми лапами ее за ноги. Когда кнопка все же нашлась, у нее ушли последние силы на то, чтобы вдавить ее. Голова закружилась от ужаса, и Кэтрин подумала, что вот-вот грохнется в обморок.

Стены кроваво-красного цвета вспыхнули со всех сторон. Еле-еле сдерживая крик, Кэтрин повернулась к изножью кровати, готовая к чему угодно.

И облегченно выдохнула — так, что заныли ребра. Взгляд затуманился от слез.

Фигура все еще была там — неподвижная, безликая, выжидающая.

Портняжный манекен. Посадка плеч такая, будто отсутствующая голова была гордо поднята. На нем висело то самое платье, что Эдит выбрала для нее на смотр.

Ее облегчение было временным — вернулась тупая боль в переносице, возобновилось с удвоенной силой жжение в горле. Кэтрин тошнило. Что за дрянь они дали ей выпить? Могла ли эта настойка быть такой старой, что стала непригодной? Может, это отвар опиума? Но опиум вроде бы не горчит. Хотя Кэтрин не удивилась бы, узнав, что старушки припрятали где-то в доме опиаты.

Она представила себе старые, хрупкие руки Эдит, разводящие тертый белый порошок спиртом. Но если подумать, Кэтрин стало клонить в сон задолго до того, как ей дали микстуру. Тогда что-то подмешали в еду? Не в этом ли Эдит однажды упрекнула Мод при ней?

Она потрогала свое лицо. Лоб и щеки — холодные, никакой температуры, никакого озноба. Состояние сродни тому, что испытываешь утром после похмелья. Но пробуждение не развеяло всех тревог. Безмолвная экономка, должно быть, внесла наряженный манекен в комнату, пока Кэтрин спала, но она не слышала, как кто-то входил в комнату, и не помнила, чтобы кто-то включал свет. Как это было возможно? И зачем нужно приносить сюда ужасное платье для беременных, что носила мать Эдит почти век назад, именно сейчас?

Кэтрин чувствовала себя слишком одурманенной и слабой, чтобы определиться, был ли это еще один странный ритуал Красного Дома или очередной уродский розыгрыш. Она откинулась на подушки, перекатившись на чуть менее влажную и смятую часть кровати. Подтянув ноги к груди и обхватив их руками, она стала думать, как же быть дальше, и сама не заметила, как думы перетекли в смутное подобие дремы.

Пробудил ее звук собственного голоса. Она не открыла глаза — они и так были чуть ли не вытаращены в темноту.

Кэтрин вскочила с постели уже во второй раз за ночь. Еще один транс? Вот такого раньше точно не было. Они происходили только тогда, когда она была рассеяна, но бодрствовала. Уже второй невыносимо яркий сон отступил — пусть и не так быстро, чтобы его детали не вернулись напоследок трепещущими неприятными вспышками.

Группа маленьких фигурок у подножия ее кровати. Или это дети в масках? Двое из них точно улыбались, держась за керамические ладони портняжного манекена. Девушка в шляпке и куклоподобный мальчик. Настоящие волосы были плотно вшиты в бесцветный фарфор его головы. Старомодный костюмчик плотно сидел на тщедушном тельце, будто мальчик перерос его или напялил вещи младшего брата. Поля шляпки бросали на лицо девушки тень, и ничего, кроме худого подбородка и одеревеневшей улыбки, разобрать было нельзя.

А еще в этом кошмаре на плечах у манекена была голова — бледное лицо с темными слезящимися глазами было частично скрыто вуалью, прикрепленной к широкополой шляпе. Шляпа была украшена темными цветами, совсем как старинный свадебный торт.

За фигурами мальчика и девочки маячило нечто кожисто-морщинистое, темное, бельма его жутких глаз нетерпеливо вращались. Маленький рот на смоляно-черном лице был открыт, жизнерадостно демонстрируя желтые зубы. Та самая мартышка из заснятого представления Мэйсона, убежавшая прочь с головой Генри Стрейдера?

Еще одна маленькая фигура, похоже, пострадала в результате недостаточно бережного обращения — ее керамическое лицо потрескалось, то тут, то там были видны не то сколы, не то шрамы. Неужто сам Маэстро-Обличитель собственной персоной?

Она приметила и кустистые усы, топорщившиеся из-под поношенной личины большого зайца. Должно быть, под нею скрывалось что-то куда более неприглядное. Лицо под заячьей маской смотрело на нее сквозь глазные прорези нарисованными на дереве очами-льдинками.

И за всем этим собранием — щупальца какого-то овеществленного мрака, трепещущие с нетерпением, чуть ли не с восторгом…

Кэтрин дрожала. Ее глаза обшаривали каждый обозримый дюйм комнаты, пока сон не растворился до конца. Теперь она даже могла уверить себя, что находится в комнате одна.

Ей приснились куклы в спальне Эдит, и ее состояние объединило их образы с теми, что были засняты на пленку. Пожалуйста, пусть будет так. Если она и могла положиться на что-то в своей жизни, то точно не на воображение, что поворачивалось против нее в наихудших обстоятельствах.

Теперь ее тело казалось высохшим, как одно из сохранившихся творений Мэйсона. Лекарство, что ей дали, — но для чего? — взяло губы и язык сухим налетом. Этот вкус Кэтрин попыталась смыть водой, но ничего не получилось. Теперь стакан лежал пустым на полу.

Каждый шаг к огромному умывальнику отдавался резкой болью в голове. Потрогав лицо, казавшееся горячим и сухим (на самом же деле — холодное и липкое), она обхватила себя за плечи дрожащими руками. И ночнушка, и все, что под ней — хоть выжимай. Подняв с пола халат, Кэтрин завернулась в него.

Воды не было — ни в умывальнике, ни в кувшине под чашей. Никакие краны его не питали. Ей вдруг захотелось разрыдаться. Ей нужно было обезболивающее от непрекращающихся спазмов в голове, а не какой-то древний сироп, состряпанный из давным-давно испортившихся ингредиентов.

Тошнота привела ее обратно в постель, где Кэтрин засела, буравя глазами дверь. Ей придется найти ближайшую ванную комнату, воду и аптечку. Который час? Ее телефон утверждал, что 2:30 ночи. Кэтрин закрыла глаза, силясь понять, сколько уже длятся ее муки. Если старухи отравили ее, надо насильно вывернуться наизнанку.

Они накачали ее наркотиками, чтобы забрать из ее жизни, из мира. Платье на манекене было ее новой кожей, новой личностью. Они переделывали ее, чтобы она стала такой же.

Прекрати!

У тебя простуда, вирус. Новые места, новые бактерии.

Вот и все.

Стресс только усугубил ситуацию. Вот и все.

Вот и все!

За пределами комнаты она снова не смогла найти выключатели на стенах между дверями в длинный коридор. В устье коридора у лестничной клетки был один — она уверена в этом, но днем ранее ориентировалась на окно с видом на сад в конце прохода. Окно теперь не помогало, поэтому только свечение двери ее спальни и экрана телефона вело Кэтрин сквозь густой мрак, переполнявший изнутри Красный Дом. Что-тоздесь изменилось с приходом ночи — она заметила раньше.

В доме стало холоднее, будто все его окна ныне были распахнуты навстречу стылым ветрам. Она чувствовала запах сырых деревянных плит и драпировки, ощущала пряный дух черной плесени в размягчившейся от влаги штукатурке. Гниение сада будто просочилось и сюда, внутрь. Даже незримый пол казался сырым под ее голыми пятками. Все так сильно изменилось, что жалкий ореол зеленоватого света, шедший от экрана ее телефона, не давал уверенности в том, что Красный Дом остался таким, каким она его запомнила, — один раз Кэтрин даже подошла вплотную к стене и стала придирчиво ее разглядывать, пытаясь понять, красная она или нет.

Когда она добрела до ванной, внутри оказалось как в холодильнике. Рьяно подавшись вперед, будто ее жизнь зависела от этой стылой, рождающей боль в зубах воды, Кэтрин наклонилась, чтобы отпить из хлынувшей из крана над раковиной струи.

За стеной трубы задрожали.

Чувствуя себя слишком неважно для того, чтобы заботиться о производимом шуме, она вышла из ванной, оставив дверь открытой. Не закрывала она и дверь в спальню — так, чтобы хотя бы часть света падала в проход меж двух освещенных комнат. Так хотя бы было меньше риска споткнуться в темноте и растянуться в полный рост на полу.

И как старухи только выдерживали все это — мрак, сырость? Возможно, такая среда для них стала естественной, как для парочки вымахавших в человеческий рост мокриц. Ну а что, если подумать, неправильного — люди лишь букашки-мокрицы, звезды — просто сгустки вечно горящего мусора, ждущие часа энтропии… Если подумать, в этом всем нет никакого смысла.

Так, хватит!

К тому времени, как она достигла лестничной площадки, дверь внизу щелкнула, открылась, а затем закрылась. На короткое время внизу полнился тусклый, но такой успокоительный свет. Кэтрин умолкла, прислушиваясь. Вторая дверь где-то в глубине огромного здания открывалась медленнее.

Мод.

Хотела бы она успокоиться мыслью о том, что домоправительница вполне может встать в этот час, но даже если так — чем Мод поможет ей? Очередной порцией отравы?

Так, все-таки здесь живут старухи. Наверняка с больными суставами — Мод хромала, Эдит раскатывала в инвалидном кресле. Где-то в доме у них должно быть нормальное современное обезболивающее. И, прежде чем поехать домой, Кэтрин нужно запастись им в достаточном количестве. Когда блуждаешь в старых темных домах, всегда нужна какая-то цель, и она сделала это своей целью, и теперь с твердым намерением спускалась по первому пролету лестницы. Если понадобится, она обыщет все ванные комнаты и кухонные шкафы.

По дороге на первый этаж Кэтрин ухватилась за перила. От одного только признака движения впереди у нее перехватило дыхание и закружилась голова.

Там, за перилами, какой-то тонкий луч света отражался от полированного дерева залы. Свет шел из смежного общего коридора, где были мастерские и комната Мод.

На первом этаже царил мрак, но на несколько футов вперед Кэтрин вполне могла видеть благодаря экрану телефона. По меньшей мере, удавалось видеть на шаг вперед себя. До самого верха второй лестницы ей на глаза не попадалось ничего, кроме латунных дверных ручек, слабо поблескивающих в телефонном сиянии, — ничего подозрительного.

А потом что-то зашевелилось позади нее.

Резко обернувшись, она увидела маленькую тень в пятне размытого света. Шуршание ткани сопровождало это перемещение. Инстинкт твердил Кэтрин, что заявлять сейчас о своем присутствии — плохая идея.

Что-то шарахнулось следом за первой фигурой — видимо, еще одна такая же, где-то у самого пола. Какое-то маленькое животное.

Кошки? Да ну нет.

Кэтрин прижала руки ко рту. Красный Дом по ночам, похоже, кишел крысами. Разве не их она слышала прошлой ночью? Так они мстили за ущерб, нанесенный их крысиному роду-племени Мэйсоном. А она тут сейчас стоит и понапрасну пугается.

Экран телефона мигнул. Так он делал всегда, ради сохранения батареи, если она долго держала подсветку включенной. И, как раз перед тем как он вспыхнул с прежней силой, она услышала отчетливые шажки откуда-то снизу. Кто-то поднимался по лестнице следом за ней.

Крутанувшись на месте, как юла, Кэтрин потеряла равновесие и села прямо на одну из ступенек, свободной рукой отчаянно хватаясь за воздух вместо перил. Прежде чем телефон выскользнул у нее из руки, экран осветил силуэт маленькой головы и две руки по обе его стороны, протянутые ей навстречу.

Как ЭТО успело подобраться ко мне так близко?

Хныкая, она бросилась вслед за телефоном. Схватив его, она в страхе выставила руку с ним перед собой, ожидая атаки откуда угодно. Ряд деревянных ступеней, рельсы подъемника вдоль перил — больше ничего не было и быть не могло. Кэтрин подняла руку повыше — ее собственная тень выросла и распласталась по пустой лестнице.

Разум, странным образом опьяненный гнетущей темнотой, мог нарисовать ее глазам все что угодно. Но, сколько Кэтрин себе об этом не напоминала, ей трудно было прогнать мимолетный образ — маленькая голова существа, пытливо наблюдающего за ней из темноты.

Она тихо возвратилась с лестницы. До нее донесся слабый запах улицы, принесенный будто бы на чьей-то одежде. Глянув за перила, Кэтрин, как и ожидалось, никого и ничего не услышала. Грызуны ведь боятся людей, так? Подняв телефон над головой, подобно некоему светочу, внушающему единственную надежду на спасение, она прошла вниз.

Застыв посреди коридора, она поискала глазами лестницу. Хоть глаз выколи — крутом мрак. Ей вдруг представилась какая-то страшная птица, появляющаяся из этой первозданной темноты, не имеющей ни конца ни края, и рывком уносящая ее куда-то ввысь, ввысь и ввысь… незнамо куда. Когда этот жуткий образ растаял, на смену ему пришел другой — черная огромная рука, ныряющая в коридор, сжимающая ее до хруста костей и утаскивающая во тьму.

Прильнув к стене, Кэтрин стала искать выключатель. Что-то это уже вошло у нее в привычку. Их здесь должно было быть по меньшей мере три. Она замечала их ранее меж фотографий в рамках на стенах. Экран телефона осветил один такой снимок — монохромный, сделанный Мэйсонами в собственном саду. На нем они выглядели старше и тоньше, чем ранее, но одеты были по-прежнему строго. Солнечный свет играл на линзах их очков.

У Виолетты Мэйсон была белая шляпка в тон платью и зонтик. Ее брат носил черный костюм. За их прямыми фигурами застыли, слегка смазанные, будто на ветру, контуры кустов и деревьев. То, что творилось в кукольном театре, установленном между ними, тоже было размыто, неуловимое для фотокамеры — надо думать, в силу скорости. Какая-то фигурка на заднем плане — ребенок? — перемещалась странно, боком, удаляясь от черных рук и, вроде бы, головы, нависающих над слегка засвеченным краем снимка.

Покачав головой, Кэтрин вытянула руки и наощупь двинулась во владения Мод. Там, впереди, маячила приоткрытая дверь с левой стороны, манившая прямоугольником света от какого-то, надо полагать, очень маленького светильника.

Чем ближе Кэтрин подбиралась к цели, тем сильнее ощущала поток холодного воздуха, гуляющий по рукам и лицу. Похоже, черный ход в сад был открыт и атмосфера стылой ночи проникала в дом. Поток был слишком сильным, чтобы иметь источник где-то здесь, в доме.

Снова налетел порыв ветра, и Кэтрин содрогнулась от мысли, что задувает не через дверь и не через окно; что ветер врывается сюда из какого-нибудь огромного портала, раскрывшегося где-то впереди, в темноте. Движение воздуха либо не рождало никаких звуков вовсе, либо ее собственное хриплое дыхание звучало соль громко, что заглушало посвист сквозняков.

По этому продуваемому тоннелю, пахнущему прелью, она и шла, думая, не покинула ли уже пределы Красного Дома. Почему-то возможность оказаться не в нем, а где-то вблизи его стен вселяла в нее куда больше опасений, чем пребывание внутри, под сводами. Один лишь прямоугольник света впереди, мало-помалу приближающийся, уверял Кэтрин в том, что она все еще в особняке.

— Мод? Мод! — позвала она голосом чуть выше шепота. Но ради чего? Она что, искала компанию? Или звала на помощь? Ей хотелось сесть прямо на пол, посреди непрошибаемой тишины, и закричать во всю мощь легких, а там будь что будет. И зачем только она вообще сюда пришла? Надо было лежать себе смиренно в постели.

Держа телефон перед собой, Кэтрин почти сорвалась на бег. Кому-то надо было заявить о себе. То была единственная цель переставлять ноги, да еще и с такой завидной прытью.

В нескольких шагах от двери она затормозила — в ноздри ударил острый химический парфюм. Так вот куда она пришла — к мастерской Мэйсона! С какой стати она стоит открытая — в такое время? Свет, бросаемый в коридор, вполне могли производить, скажем, тлеющие угли. Или очень уж слабая лампочка под малиновым абажуром.

Закрыв ладонью нос и рот, Кэтрин заглянула внутрь.

И сразу же отвернулась.

Господи.

Но увиденное раз манило снова взглянуть — и снова ее глазам явились позвонки хребта, изогнутого будто бы самым безнадежным сколиозом, столь ярко выраженные под мертвенно-бледной кожей, что их края, казалось, могли прорваться сквозь бескровную плоть маленькой фигуры, сгорбившейся внутри оцинкованной ванны. Ванны Мэйсона для этанола, в которой Эдит сидела спиной к двери.

Без лоскутного парика она оказалась почти совсем лысой. Плечи были настолько узки, а лопатки — защемлены столь радикальным образом, что Кэтрин не была уверена, что при подобной худобе и костной конфигурации можно вообще жить. По спине старухи тянулся старый хирургический шрам — от середины тощей шеи до самой кромки черной воды, куда была погружена нижняя половина тела Эдит, спасая Кэтрин он ужаса и отвращения.

В комнате был кто-то еще. Кто-то, кого не было видно, но слышны были сдавленные, тихие рыдания. Неужто Мод?

Не раздумывая, Кэтрин побежала через забытый подсобный коридор к входной двери дома. Образ этого истощенного тела, дрожащего в черной воде, преследовал ее. И она знала, что лучше рискнет замерзнуть на улице, чем проведет ночь под одной крышей с этими мрачными существами, которые проводили такие ужасные ритуалы рано утром, в доме, кишащем крысами, живыми и мертвыми.

Впервые за все время совместной работы с Леонардом в ней проснулась злость к нему.

Две массивные створки входных дверей Красного Дома были заперты. И тот, кто их запер, не оставил ключа.

<< | >>
Источник: Адам Нэвилл. ДОМ МАЛЫХ ТЕНЕЙ. 2018

Еще по теме Глава 34:

  1. Глава 11
  2. Глава 6
  3. Глава 3
  4. Глава 1
  5. Глава 2
  6. Глава 4
  7. Глава 5
  8. Глава 7
  9. Глава 8
  10. Глава 9
  11. Глава 10
  12. Глава 12
  13. Глава 13