<<
>>

31

Роман жадно вдыхал весенний чуть влажный воздух, радуясь теплу и обретенной свободе. Затянувшаяся зима забрала у весны март и первую половину апреля. Две недели тому назад, когда он попал в больницу с правосторонним воспалением легких, весна только начинала робко заявлять свои права.

Тогда на улицах еще лежали безобразные кучи грязного тающего снега, было промозгло-сыро, и люди, спешащие по своим делам, казались серыми и печальными. Зато сегодня, в последний день апреля и первый день свободы от больничной палаты, весна безраздельно властвовала повсюду. Вокруг все цвело, в больничном парке теплый воздух был напоен ароматом расцветающего, растущего, зовущего вдаль. Даже люди, совсем недавно сменившие зимние тяжелые доспехи на легкие плащи и куртки, казалось, поменяли не только одежду, но и выражения лиц на более улыбчивые и беззаботные.

Неожиданной свободой Роман был обязан своему лечащему врачу Василию Ивановичу. Тот, бережно пряча бутылку коньяка, очередной дар родителей, в карман своего белого халата, куда помещалось все что угодно, небрежно сказал, что для скорейшего восстановления после болезни необходим свежий воздух, а значит, прогулки по больничному парку. Роман, стараясь, чтобы блеск в глазах его не выдал, и скрывая свои далеко идущие планы, устало, безразличным тоном, акцентировал внимание родителей на этих рекомендациях и сегодня наконец получил одежду (путь к свободе!) под обещание выходить в больничный парк не больше двух раз в день минут на сорок, закутавшись по самые уши в пушистый шерстяной шарф – противное напоминание о бесконечной зиме.

Роман прикидывался паинькой и, в сопровождении любящих родителей отходив по аллеям парка положенные сорок минут, послушно вернулся в палату. С нетерпением дождавшись шести часов вечера, он на всякий случай сделал контрольный звонок родителям, которые должны были прийти в больницу на следующий день в два часа, и обрел долгожданную свободу.

Конечно же, он намеревался сбежать из больницы в субботний день ради встречи с Маринкой в общежитии, где та проживала.

Несмотря на то, что за время, проведенное в больнице, он здорово ослабел от постоянного лежания, антибиотиков, сварливых санитарок и словоохотливых соседей по палате, он буквально летел на крыльях к своей Маринке. Он представлял, как она поразится, увидев его, ведь не далее как позавчера, когда она навещала его, сообщил ей, что валяться в больнице придется, в лучшем случае, до 9-го мая.

Наконец крайне медлительный троллейбус, последний вид транспорта в сегодняшнем путешествии, неохотно выплюнул его с толпой других пассажиров. Теперь все зависело от быстроты его ног. Он почти бегом преодолел Стратегичку[13], завернул на Феодосийскую и вскоре уже стоял перед общежитием, где проживала Маринка. Решив не портить себе нервы разговором с вахтером – все равно бесполезно и себе дороже, – воспользовался «афганской тропой» – обходным путем.

Подпрыгнув (роста немного не хватило), он ухватился за металлическую решетку на окне первого этажа, сделал несколько судорожных движений, пытаясь подтянуться, что сопровождалось оглушительным грохотом, который, казалось, должен был поднять на ноги всех и вся, но только не проживающих в общежитии – они и не к такому привыкли.

Вот и водосточная труба, дрожащие руки скользили по ней, но и она вскоре была преодолена. Правой рукой он ухватился за балконное ограждение, немного усилий – и он на балконе. Балконные двери гостеприимно смотрели на него пустыми проемами без стекол. Длительная война студентов и коменданта за существование этого пути закончилась победой студентов. А прибитые к полу громадными гвоздями бесполезные балконные двери стали напоминанием о прошлых баталиях.

Роман шагнул в коридор и устремился к лестнице. Слабость, следствие болезни, дала о себе знать на пятом этаже. Пришлось ему снизить темп и не спеша подняться на седьмой этаж. Перед ним оказались чуть ободранные, местами изрисованные белые двери, на которых карандашом был начертан номер – 707. В этой комнате проживала Маринка. Роман немного постоял, успокаивая дыхание. За дверью размеренно скрипела кровать и работал телевизор.

«Валяется, телек смотрит, а кто к сессии будет готовиться?» – с нежностью подумал Роман и постучал. Скрип на мгновение стих, после паузы послышался стук, снова пауза и долгий прерывистый скрип.

«Наверное, спала, а я ее разбудил», – решил он. Прошла вечность, прежде чем Маринка осторожно открыла дверь. Она была в помятом тонком халатике, сквозь который просвечивалось голое розовое тело. У нее были растрепанные волосы и испуганные глаза. Роман отстранил ее и влетел в комнату с диким радостным криком.

– Всем стоять! Руки за голову! Проверка документов! – радостный крик в конце перешел почти в шепот.

Вместо соседки по комнате Вали он увидел коренастого мужчину кавказской внешности, средних лет. Он по-хозяйски сидел на стуле в расстегнутой на груди рубашке, под которой виднелась чаща черных волос, слегка подернутых сединой. На столе стояли початая бутылка шампанского, бутылка коньяка, два граненых стакана, на тарелках были разложены фрукты, зелень и сыр, еще на столе лежала открытая коробка конфет.

– Э-э-э… Ка-акие документы? Слюшай, друг, ты кто такой? – Мужчина говорил с сильным акцентом. – Влетел, накричал, нарычал. Э-э-э… Что ты себе позволяешь?! Садись, выпей, – и он налил в один из стаканов коньяка. – Узнай, как дела, что нового в стране и на полях, а потом задавай вопросы.

Роман стоял остолбеневший и молчал, он просто не знал, что в таких случаях надо говорить. Маринка пришла в себя первой. Она просто сказала:

– Познакомьтесь, это Роман… Роман – мой друг, он только что из больницы, – тут она указала на мужчину, – а это Вазген… тоже мой друг, он очень мне помог…

– Э-э-э… Это совсем другое дело. Садись, джан, выпьем, поговорим. Такой молодой, а уже врач! – Он протянул руку, не вставая со стула.

Роман автоматически ее пожал и тут же демонстративно вытер ладонь о брюки.

– Очень приятно, – все же по инерции произнес Роман, хотя ничего приятного во всем этом не было, проклятое воспитание опять выпятилось, где не надо. Тьфу на него! – Я не врач, а больной, поэтому лежал в больнице, – почему-то он счел необходимым пояснить кавказцу.

– Э-э-э… Такой молодой, а уже больной. Пльохо, очень пльохо. Поешь зелени, тархун называется, и этот гранат съешь, и все пройдет. Никогда болеть не будешь, никакая болезнь к тебе не пристанет. Возьми сыра, это настоящий овечий соленый, как сама жизнь, и у тебя прибавится сил. Выпей коньяку, и жизнь заиграет в тебе, и не будешь ты таким бледным и худым, – он говорил доброжелательным тоном, но как с ребенком, с оттенком превосходства.

Роману стало казаться, что он спит и все это ему снится.

«Очень плохой сон, и он мне совсем не нравится!» – подумал он. Реальность кричала ему в лицо, что это не сон, и он задохнулся от боли в сердце. Уязвленное самолюбие требовало немедленно уйти, но рассудку были необходимы неоспоримые факты, он предлагал спокойно во всем разобраться, а сердце искало компромисс. Отстранив всех оппонентов, на передний план вышла злость.

«Да, я бледный, худой после полумесячного нахождения в больнице, да и в жизни не похож на Ван Дамма и Сталлоне. Я всего на три сантиметра выше Маринки, но мне только девятнадцать лет, и я до двадцати пяти могу еще как вырасти, могу нарастить себе такую мускулатуру! Но дело не в этом. Эх, Маринка! Ведь я тебя люблю!» – мысленно произнес речь Роман и прокричал, запинаясь, к своему ужасу даже заикаясь, чтобы «кацо» выметался из этой комнаты, иначе… И тут он закашлялся.

Вазген продолжал улыбаться, сидя на стуле, противно так улыбаться, как улыбаются только подлецы. Он вопросительно посмотрел на Маринку.

– Э-э-э… Марина, ты пригласила меня к себе в гости. Я твой гость, а у нас гость – святое. Какое право имеет этот сопляк, явившийся безо всякого приглашения, командовать у тебя?

Маринка молчала. Роман, почувствовав, что вновь обрел нормальный голос, выкрикнул:

– На каком базаре торгуешь гвоздикой, кацо?

Глаза у кавказца сузились, но он спокойно ответил, все так же сидя на стуле:

– Э-э-э! Что ты все время кричишь, э-э-э, Рома? Не поговорил, не узнал человека, а уже плюешься!

– Это вы… ты со всеми традиционно знакомишься через постель, кацо-генацвале! – Роман указал на смятую, наспех прикрытую кровать Маринки. – Я тебя не знал и знать не хочу, кацо! Эх, Маринка, Маринка… – Роман повернулся к девушке.

Но тут Маринка заплакала и выскочила из комнаты.

Роман почувствовал, как кровь прилила к голове, и, уже ничего не соображая, он бросился на продолжающего улыбаться Вазгена. За всю свою жизнь он ни разу не дрался: однажды его, правда, били на улице, но это дракой не назовешь. Кавказец вскочил и, легко увернувшись, оказался у него за спиной. Ужасная боль пронзила печень, и Роман рухнул на колени. Вазген с участием произнес:

– Э-э-э… Не надо на колени, дрюг, – это лишнее. Может, ты хочешь поцеловать мне ботинок или что-либо другое? – и он издевательски захохотал.

Роман резко вскочил и попал головой ему в живот. Тот отлетел к стенке. Роман схватил бутылку со стола, размахнулся, целясь в голову, но в это мгновение боль от удара кавказца левой в солнечное сплетение пронзила его. Парнишка согнулся и только успел увидеть летящее навстречу лицу колено. Хрустнула переносица, и от страшной боли он закрыл глаза. Еще удар – и красная карусель закружилась быстро-быстро, потом перед глазами поплыли белые мухи. «Неужели снова пошел снег?» – подумал Роман и потерял сознание.

Пришел он в себя в темноте на полу, возле балконной двери. Все лицо было разбито, кровоточили нос и нижняя губа. Во рту ощущался соленый привкус крови. В голове шумело, перед глазами все кружилось и переворачивалось. Почувствовал тошноту, позывы к рвоте, и не успел подняться, чтобы добежать до туалета, как его вырвало. Он услышал встревоженный голос Маринки:

– Роман, где ты?

Представил, как она находит его в таком состоянии, лежащего в блевотине собственного производства, через силу поднялся, добрался до лестницы. Света на лестничной площадке не было сто лет. Когда уже спустился на этаж ниже, снова услышал нежный зовущий голос Маринки: «Роман, где ты? Отзовись! Роман!» – и чуть было не отозвался.

«У меня есть характер. К тому же вид у меня неважнецкий», – подумал он.

Зашел в один из жилых блоков, умылся над пожелтевшей раковиной в трещинах и спустился на первый этаж. Проходя мимо пораженной его видом вахтерши, небрежно бросил на ходу:

– Мои документы можете оставить себе на вечную память. Они мне больше не понадобятся!

На душе было тоскливо, невидимая нить продолжала крепко связывать его с этим местом, и он не в силах был ее разорвать.

Пошел быстрым, насколько это было можно, шагом прочь от общежития. В голове теснились мысли, образы, слова, воспоминания, и все заслонял образ Маринки. Он чувствовал горечь одновременно и унижения, и утраты чего-то очень важного для себя, а еще у него было ощущение, будто он прикоснулся к чему-то грязному, гадкому.

Вспоминал глаза Маринки во время последней встречи – ясные, лучистые, искрящиеся любовью к нему, – и ту растрепанную Маринку, с которой расстался всего несколько минут тому назад, в помятом халате, прячущую взгляд.

<< | >>
Источник: Сергей Пономаренко. Лысая гора, или Я буду любить тебя вечно. 2017

Еще по теме 31:

  1. И. К. Беляевский. Коммерческая деятельность, 2008
  2. Введение
  3. Коммерческая деятельность в бизнесе
  4. Понятие и сущность коммерции и коммерческой деятельности
  5. Продавцы и покупатели на рынке товаров
  6. Маркетинг в коммерческой деятельности
  7. Торговля как коммерческий процесс
  8. Роль научно-технического прогресса в коммерции
  9. Социальные аспекты коммерции
  10. Организация хозяйственных и договорных связей в коммерческой деятельности
  11. Понятие хозяйственных связей в коммерческой деятельности
  12. Понятие договора (контракта) и его роль в коммерческих отношениях
  13. Процесс заключения договора: этапы и оформление
  14. Поиск партнера в процессе заключения сделки
  15. Основные экономические и финансовые категории и показатели коммерции
  16. Понятие и формы коммерческого капитала
  17. Финансы в коммерческой деятельности
  18. Оборот товаров, товарные запасы и товарооборачиваемость. Понятие и виды товара
  19. Товарооборот как форма продажи товара покупателю