<<
>>

III

Начало процесса было назначено на десять утра. В половине десятого судья Сорокин стоял у окна своего кабинета на третьем этаже безликого, уныло-казарменного вида особняка, в котором размещался суд.

По Новой Рязанке, кусок которой был виден в просвете между современными многоэтажными корпусами, нескончаемым потоком струились машины, размазывая «дворниками» по стеклам летящую из-под колес грязь, по тротуарам спешили прохожие, прикрываясь воротниками, шляпами и зонтами от ноябрьской небесной хляби. Время от времени то машины, то люди высеивались из потока, как бы втягивались в тихий Марксистский переулок и сворачивали к зданию суда. Суд представлялся Сорокину чем-то вроде сепаратора, отделяющего грязь от потока жизни и отправляющего ее на очистку в тюрьмы и лагеря. Мало что там очищалось. Грязь возвращалась в круговорот жизни и начинала свое движение по новому кругу.

Почти полтора миллиона заключенных в стране с населением в сто сорок пять миллионов человек. Каждый из ста — отбывающий наказание преступник.

* * *

Российским судьям безработица не грозила.

* * *

На площадку перед зданием суда вырулила красная спортивная машина. Вырулила уверенно, но без ненужной лихости. Судья Сорокин разбирался в иномарках. У него самого был старенький «Фольксваген Пассат», на котором он летом ездил на дачу. Но эту иномарку он не знал. Что-то итальянское. И очень не из дешевых.

Из машины вышли два молодых человека. Один высокий, русый, он почему-то показался судье знакомым, второй маленький, круглолицый, чернявый. Через минуту рядом припарковался темно-синий «Мерседес» не слишком новой модели. И почти тотчас японский джип «Ниссан Террано». Из «Мерседеса» вылез плотный, с залысинами, человек лет тридцати пяти, а с высокой подножки джипа спрыгнул парень помоложе, подтянутый, чуть выше среднего роста, темноволосый.

И еще один, примерно того же возраста, смугловатый. Они поздоровались, как здороваются хорошо знакомые люди, но без фамильярности, а даже, пожалуй, с какой-то сдержанностью. О чем-то поговорили. Чему-то посмеялись. Потом тот, что был за рулем джипа, взглянул на часы. Старший кивнул: успеем.

На десять утра никаких серьезных процессов назначено не было — мелкая уголовщина, гражданские дела. Из этого Сорокин сделал вывод, что они вероятнее всего приехали на суд над Калмыковым. Это заставило его внимательнее их рассмотреть.

Что-то необычное в них было. Дорогие машины. Ну, сейчас у многих дорогие машины. Нормальные прически, нормальная одежда. От хороших фирм, но не вызывающая. Кожаные куртки, плащи. Явно не уголовная братия. Не бизнесмены. Похожи на спортсменов — профессиональных, знающих себе цену. Подтянутостью. И чем-то еще. Какой-то сдержанностью.

Чем заинтересовало их дело Калмыкова?

Но тут к зданию суда подкатило такси и отвлекло внимание судьи от этих молодых людей. Из такси проворно выскочил бородатый человек в желтом верблюжьем пальто, с объемистым портфелем под мышкой. Это был Кучеренов, восходящая звезда российской адвокатуры. При виде его судья Сорокин сморщился так, будто съел что-то тухлое.

Адвоката Кучеренова терпеть не могли в судейских и прокурорских кругах. Не потому, что он был сильным процессуальным противником. Большинство дел он проигрывал, но даже из неудач умел извлекать выгоду. Каждому процессу он старался придать политическую окраску, и это ему чаще всего удавалось. Протесты прокуроров и требования судей говорить по существу дела он расценивал как попрание гражданских прав и свобод, клеймил прокуроров за обвинительный уклон, пережиток советских времен, давал понять, что судьи политически ангажированы или даже куплены. Делал это подло, оскорбительными намеками, пожиманием плеч и разведением рук. Язык у него был подвешен ловко, он никогда не давал формальных поводов обвинить себя в неуважении к суду. Если же, не дай Бог, судья реагировал на его тон, адвокат взмывал гневной фурией, Цицероном обличающим: «Доколе, Катилина?!»

Он часто мелькал в телевизоре, телевизионщикам нравилась хлесткость его оценок.

Раздражение, которое он вызывал у судей своей манерой вести защиту, иногда приводило к тому, что приговор был суровее, чем того требовали обстоятельства дела. Но это мало кто замечал, а самого Кучеренова это не волновало.

Он был адвокатом модным, дорогим, защищать Калмыкова вызвался сам за гроши, которые получали адвокаты, не нанятые подсудимым, а назначенные по закону. Это означало, что Кучеренов на этот раз пренебрег деньгами, а намерен извлечь из участия в процессе пользу для своей репутации. И судья Сорокин в общем-то понимал какую.

Но теперь, увидев из окна своего кабинета, как адвокат пожимает руку старшему из молодых людей, которые привлекли его внимание, и что-то уверенно говорит, Сорокин подумал, что он поспешил заподозрить Кучеренова в отсутствии меркантильности.

— Алексей Николаевич, пора, — заглянув в кабинет, напомнила секретарша, заочница юридического института. Она вынула из шкафа черную судейскую мантию и помогла Сорокину надеть ее. — Как вам идет мантия. Вы в ней такой благородный. Как лорд. В зале телевизионщики из НТВ. Вы разрешите вести съемки?

— Процесс открытый. Если не последует возражений обвинения и защиты, почему нет?

Возражений не последовало. Телевизионщики засняли начало суда, обвинительное заключение, и уехали. Процесс пошел по накатанной колее. Только после этого судья Сорокин внимательно рассмотрел обвиняемого и понял, почему прокурор сказал, что ему не нравится это дело.

* * *

Высокий. Сухопарый. Хорошее мужское лицо с легкой азиатчинкой в приподнятых скулах и в разрезе темных безжизненных глаз. Серые от проседи волосы. В сочетании со смуглотой лица они казались париком. Смуглота была не природная, как у южан, она скорее напоминала глубоко въевшийся в кожу загар. Лицо было словно насквозь прожжено беспощадным солнцем и иссушено ветром до пергаментной серости.

С 1981 года по 1984 год — служба в Афганистане. Так было написано в справке Управления кадрами Минобороны.

Вот откуда этот загар.

Виновным он себя не признал.

На вопросы отвечал односложно. Получив разрешение сесть, опускался на скамью за решеткой и сидел неподвижно, прямо, глядя перед собой, не обращая внимания ни на судей, ни на прокурора, ни на публику. Во всем его облике было нечто большее чем равнодушие.

За двадцать лет работы судьей перед Сорокиным прошли многие сотни обвиняемых. Одни изворачивались, другие держались с показной бравадой, третьи пытались убедить суд в том, что все было не так, как показывают свидетели, а так, как излагают дело они. За время следствия они настолько сживались со своей версией случившегося с ними, что искренне верили, что так оно все и было. Были и смирившиеся. Но такого безразличия к своей участи судья Сорокин не встречал никогда.

Он нашел в деле заключение судебно-психиатрической экспертизы и перечитал его. У психиатров института имени Сербского вменяемость Калмыкова не вызвала никаких сомнений. Состояние исследуемого было классифицировано как эбулия: «Отсутствие побуждений, утрата желаний, полная безучастность и равнодушие к любым проявлениям жизни».

Эксперты ошиблись. Этот человек был не равнодушный к жизни.

* * *

Он был мертвый.

* * *

Это состояние подсудимого предопределило и атмосферу в зале. Процесс шел гладко, но тягостно. Даже Кучеренов не возникал. Он сидел с видом человека, который знает, что его время придет.

Публики с самого начала было немного — местные пенсионеры, любители судов, особенно бракоразводных процессов, случайные посетители, оказавшиеся в здании суда по своим делам и из любопытства заглянувшие на процесс. После перерыва на обед никого из них не осталось. Лишь в первом ряду сусликом торчал не пропускавший ни одного суда маленький неопрятный старик с яйцеобразной лысиной, обрамленной длинными сальными волосами, да в заднем ряду небольшого зала сидели пятеро молодых людей, которых судья Сорокин видел из окна своего кабинета. Они не переговаривались, ничего не записывали. Слушали внимательно, никак не выражая своего отношения к происходящему.

Они появились и на второй день и молча просидели от начала до конца. Сорокин понял, что они намерены присутствовать на всем процессе. Они все больше интересовали его. Он приказал начальнику охраны проверить их документы и записать фамилии. На листке, принесенном ему в кабинет перед началом утреннего заседания, стояло: «Перегудов, Пастухов, Хохлов, Злотников, Мухин».

— Документы в порядке, — доложил охранник. — Предъявили без звука.

«Перегудов».

Судья вспомнил. Это был руководитель реабилитационного центра, в котором Калмыков сначала долечивался, а потом работал санитаром.

Доктор Перегудов.

— Перегудов — старший из них? — спросил он.

— Так точно.

— Попросите его зайти ко мне после заседания.

— Слушаюсь. Доставлю.

— Вы не можете его доставить, — возразил судья. — Он не подсудимый. Попросите его зайти. Скажите, что это моя просьба.

— Будет исполнено.

Но вечернее заседание круто изменило ход процесса и заставило судью забыть о приглашении.

* * *

Еще во время обеденного перерыва прокурор по-свойски сообщил ему, что его следователь накопал кое-что новенькое и это делает исход суда совершенно ясным. Но что именно накопал следователь, не сказал, лишь многозначительно пообещал:

— Узнаешь. Попомни мои слова: этот парень станет майором.

— Нашел заказчика? — предположил Сорокин.

— Пока не нашел. Мне он ничего не говорит, темнит. Но у меня такое ощущение, что след взял.

После того, как слушание дела возобновилось, прокурор заявил ходатайство о вызове в качестве свидетеля гражданки Сомовой Галины Ивановны. Впервые за время суда мертвое лицо Калмыкова исказила гримаса.

— Нет! — резко произнес он, будто каркнул. — Нет!

— Защита отклоняет ходатайство прокурора, — заявил адвокат, но обосновать свой протест не смог.

— Возражение не принято. Пригласите свидетельницу, — распорядился Сорокин.

Судебный пристав ввел в зал высокую стройную женщину с большими встревоженными глазами, словно извлеченную из уличной толпы.

Такие женщины составляют на московских улицах большинство: опрятно и даже модно, но небогато одетые, с выражением озабоченности на лице — нехваткой денег, ценами на продукты, здоровьем детей.

В толпе она не обратила бы на себя внимания. Явленная же вне привычного окружения, обнаружила гордую посадку головы, как бы потаенную грациозность движений. На узком, с крупными правильными чертами лице выделялся большой рот с четким и словно бы высокомерным разрезом губ.

То ли ей плохо объяснили, для чего ее вызывают в суд, то ли она не вполне это поняла, а просто подчинилась, как привыкла подчиняться начальству. Но она даже не увидела подсудимого, скользнула по решетке взглядом и с испугом, недоумением и настороженностью посмотрела на судей.

Когда была установлена ее личность и сделаны положенные предупреждения об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний, прокурор задал вопрос:

— Свидетельница, знаете ли вы подсудимого Калмыкова Константина Игнатьевича?

И только тут она увидела человека за решеткой.

— Костя, — негромко, ошеломленно проговорила она. — Это ты?

Калмыков не ответил. Он снова стал мертвым.

— Что с тобой, Костя? — быстро заговорила она. — Костя, что с тобой? Костя, это же я! Это я, Костя!

Она так и не дождалась ответа. Секретарь суда поспешно налила воды и подала стакан свидетельнице.

— Спасибо, — сказала она. — Не нужно.

— Вы можете отвечать на вопросы? — спросил Сорокин.

— Я постараюсь.

— Знаете ли вы подсудимого Калмыкова? — повторил прокурор.

— Да. Это мой муж.

— Уточните свой ответ. Он был вашим мужем или вы считаете его своим мужем и сейчас?

— Он был моим мужем.

— Вы развелись?

— Нет. В восемьдесят первом году его отправили в Афганистан. Сразу после нашей свадьбы. В восемьдесят четвертом он вернулся, через месяц улетел снова. Потом мне сообщили, что он пропал без вести. В девяносто третьем году по суду его признали безвестно отсутствующим. Костя, я ждала тебя девять лет.

— Свидетельница, вы не ответили на мой вопрос.

— Я ответила. Мой брак был аннулирован. Я вышла замуж второй раз. Костя, я вышла за Юру Сомова. Я ничего не знала о тебе четырнадцать лет. Четырнадцать лет я ничего не знала о тебе, Костя! Мы думали, что ты погиб.

— Свидетельница, вы должны отвечать на вопросы обвинителя, — вынужден был сделать замечание судья Сорокин.

— Извините, — сказала она. — Да, конечно. Спрашивайте.

— Есть ли у вас дети от брака с подсудимым? — продолжал прокурор.

— Есть. Сын Игнат. Ему четырнадцать лет.

— Есть ли у вас дети от второго брака?

— Дочь. Ей пять лет.

— Когда вы узнали, что ваш первый муж жив?

— Два месяца назад, в начале сентября.

— Сообщите суду, при каких обстоятельствах вы это узнали.

— К нам пришел служащий из риэлторской фирмы «Прожект». Он сказал, что на мое имя куплена трехкомнатная квартира. Он передал мне документы на квартиру и сказал, что в нее можно вселяться хоть сегодня.

— Вы спросили, кто купил вам эту квартиру?

— Да. Он ответил, что квартира куплена по поручению Калмыкова. Так я узнала, что он жив. Костя, я только тогда узнала, что ты жив!

— Вы пытались встретиться с ним?

— Да. Я спросила у служащего, где он, как мне его найти. Он сказал, что не знает. Заказ был сделан по «Интернету», а деньги переведены по почте. В заказе было указано, что выбор квартиры клиент предоставляет агентству. Единственное условие — она должна быть в Сокольниках.

— Вы спросили, сколько стоит квартира?

— Да. Он сказал: вместе с комиссионными семьдесят тысяч долларов.

— Вы поинтересовались, откуда у вашего бывшего мужа такие деньги?

— Я спросила. Служащий ответил, что он не знает. Его фирме дали поручение, это поручение фирма выполнила.

— Вы переехали в новую квартиру?

— Переехали. Мы с мужем посоветовались и переехали. Мы подумали, что Костя узнал, как мы живем, и решил помочь.

— У обвинения больше вопросов нет, — сообщил прокурор. — Даю справку. Оформление документов на квартиру свидетельницы было завершено фирмой «Прожект» десятого мая.

— Есть ли вопросы у защиты? — спросил судья.

— Да, ваша честь, — подтвердил Кучеренов. — Скажите, свидетельница, какие жилищные условия были у вас до переезда в новую квартиру?

— Мы жили в двенадцатиметровой комнате в коммунальной квартире в Сокольниках. Эта комната досталась мне от родителей.

— Вы жили в двенадцатиметровой комнате вчетвером? Вы, ваш муж и двое детей. Я вас правильно понял?

— Да, правильно.

— Вы сообщили суду, что работаете учительницей в школе. Какая у вас зарплата?

— Около двух тысяч рублей в месяц.

— Вы получаете пенсию за своего первого мужа?

— Нет. Он считался пропавшим без вести. Мне полагалась бы пенсия, если бы он погиб. Так мне объяснили в военкомате.

— Кем работает ваш второй муж?

— Он инвалид первой группы. Он вернулся из Афганистана без ноги. Он получает пенсию и прирабатывает. У него «Запорожец» с ручным управлением, он развозит по палаткам продукты.

— Какую пенсию он получает?

— Вопрос не относится к делу, — прервал судья.

— Вопрос снимаю, — легко согласился адвокат. — Хватает ли вам на жизнь вашей зарплаты и пенсии вашего мужа?

— Вопрос не относится к делу, — повторил Сорокин.

— В таком случае я умолкаю, — заявил адвокат и развел руками, как бы демонстрируя свое бессилие перед бесцеремонным ущемлением судом конституционных прав и свобод граждан.

— Свидетельница свободна, — объявил Сорокин.

— Мне уйти? — робко спросила она.

— Можете остаться.

— Уйди, — глухо проговорил Калмыков. — Уйди!

— Хорошо, Костя, я уйду. Как скажешь.

Она прошла к выходу. Судебный пристав открыл перед ней дверь. Она обернулась и выкрикнула, как больная птица:

— Прости меня, Костя! Спасибо тебе!

Прокурор заявил ходатайство о приобщении к делу документов о приобретение квартиры на имя свидетельницы.

— Есть ли возражения у защиты? — спросил судья.

— Нет, ваша честь, — ответил Кучеренов. — Я не утверждаю, что исход этого процесса предрешен. Нет, этого я не утверждаю. Но не считаю нужным затягивать дело. Зачем?

— Суд удаляется на совещание, — объявил Сорокин.

* * *

Совещаться, собственно, было не о чем. Показания свидетельницы были убийственными для подсудимого. Десятого мая фирма «Прожект» оформила на ее имя квартиру стоимостью семьдесят тысяч долларов. Пятнадцатого мая Калмыков доложил заказчику, что закончил работу. Двадцатого мая неизвестный мужчина сообщил по «О2», что видел в окне старого дома на Малых Каменщиках высокого худого человека со снайперской винтовкой в руках.

Семьдесят тысяч долларов за квартиру — это был гонорар за убийство Мамаева. И никак иначе трактовать это было нельзя.

«Мамаев может быть доволен, — подумал судья Сорокин. — За него заплатили достойную цену».

Судьи выпили по чашке кофе и вернулись в зал заседаний.

— Суд принял решение приобщить к делу документы о покупке квартиры, представленные обвинением, — объявил Сорокин.

Для всех, кто хоть что-то понимал в судопроизводстве, это означало неизбежный обвинительный приговор.

* * *

Но главная неожиданность ждала впереди: адвокат Кучеренов объявил, что его подзащитный признает себя виновным.

<< | >>
Источник: Андрей Таманцев. Пропавшие без вести. 2002

Еще по теме III:

  1. Обеспечение инвалидов I, II и III групп.
  2. Просто как I, II, III
  3. Глава III. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ
  4. III этап: работа с состоянием
  5. III. Особенности национального инвестирования за рубежом
  6. Раздел III. Обязательства и ответственность сторон по договору
  7. III. Отчетность организаций, перешедших на уплату еди-ного налога
  8. Фиксация. Часть III: выявление успешной стратегии достижения цели
  9. Законодательное и нормативное регулирование
  10. Лариса Капелле. Философский камень Медичи, 2014
  11. ИНСТРУКЦИЯ Министерства здравоохранения Российской Федерации от 23 апреля 1997 г. № 01-97 О порядке предоставления послеродового отпуска при осложненных родах
  12. Лицензии вновь созданного и действующего банка
  13. Еврейская диаспора: политическое и экономическое влияние
  14. Лариса Капелле. Велесова Ночь, 2020
  15. Размер базовой части пенсии по старости
  16. Анна Князева. Хранительница царских тайн, 2014
  17. Энн Бенсон. «Чумные истории», 2007
  18. Международное морское и транспортное законодательство: конвенции и правила