Борька, друг! (Прости, что по старой памяти называю тебя так!) Это – тебе. Пользуйся – тебе пригодится, а мне уже без надобности. Не поминай, брат, лихом. А если когда вспомнишь иуду Ваську Бурмасова, то знай…

…А что "знай"?…

…не дочитал: умелькнуло…

…как в детском калейдоскопе, картонной трубочке, где неповторим единожды сотканный узор.

…Опять лицо Бурмасова – крупно. Слезы на глазах.

…Рука.

В ней – револьвер. "Квирл, квирл!" – заунывно поет коробка.

…Тени блекнут и расплываются – точь‑в‑точь как должно быть в Аиде.

…Какие‑то волдыри взбухают на простыне, словно живая кожа пузырится под ожогами.

…Потом – снова темень и пустота, как, наверно, до сотворения мира. Даже "квирл, квирл" внезапно захлебнулось и оборвалось.

Пропало. Не было никогда! Сколько трубочку‑калейдоскоп ни верти, заново не собрать стеклянное крошево…

…Какое‑то свечение и запах паленого целлулоида, которое он почувствовал сзади от себя…

* * *

Фон Штраубе, все еще в ужасе от увиденного, наконец догадался обернуться. Из коробки валил едкий дым и пробивались языки пламени. Целлулоидная кишка трещала и корчилась от жара, как издыхающая в последней предсмертной агонии змея. Нофрет по‑прежнему сидела на диване с бесстрастным личиком и только слегка покачивала своей фарфоровой головкой.

Сквозь дым он подскочил к дверям, включил электричество, затем ринулся к столу с остатками их недавнего пиршества: за этим самым столом будто бы в яве только что сидел Бурмасов.

Под креслом, среди осколков хрусталя валялся вороненый армейский "Лефоше", натекшая темная кровь блестела на полу неподвижной лужей, как остывший смоляной вар. Однако тела Бурмасова нигде не было. Не было также и ларца на столе, но этому уж вовсе некогда было придавать значения. Фон Штраубе с ужасом обернулся к Нофрет:

– Когда?.. Где Василий?.. – Тут же осекся, вспомнив, что имеет дело с глухонемой.

Та, не обращая внимания ни на него, ни на зачинающийся в доме пожар, нюхала с тыльной стороны ладошки кокаин, блаженно улыбалась и знай покачивала своей игрушечной головкой. Бурмасов был высок и грузен, это субтильное создание никак не сумело бы в одиночку вынести отсюда его семипудовое тело.

– Эй, кто‑нибудь!.. – уже закашливаясь от гадкого дыма, прокричал фон Штраубе.

Ни звука, только пленка шипела.

Он вспомнил, что некоторые глухонемые обучены читать по губам, подскочил к Нофрет, сжал руками ее головку, заставил смотреть на себя и проартикулировал, отчетливо раскрывая рот:

– Где он? Что тут произошло? Кто здесь был?

И она вдруг заговорила – неправильно произнося звуки, картавя на французский манер, но при этом старательно, как‑то по отдельности выводя каждое слово. Голос был мелодичен, как звон какого‑то хрустального колокольчика:

– Господьина Василия больщи нет. Добх’ый господьин, заберьи меня отьсюда, буду тибие слюжить.

– Остальные где? – спросил он. – Сильфида, Одиллия, Фили… как его, черта! Куда дели Василия?

– Все ущьли, – прощебетала она, – никого. – Вцепилась руками в его ладонь: – Забех’и, добх’ый господьин, я умею все, сьто мусьчинам нх’авицца.

На разговоры не было времени, дым уже хватал за горло, выедал глаза. Тренога рухнула, пламя из коробки, увлекаемое тягой воздуха, мгновенно разбежалось по ковру и взметнулось вверх по шелковой портьере.

Огонь гулял по лужице крови. С грохотом взорвался объятый пламенем "Лефоше". Вмиг погасло электричество и горящими бабочками стали падать с пережженных шнуров амурные картины, лица на них, корчась от муки как в аду, беззвучно кричали. Глухонемая смотрела на эту пляску огня с каким‑то полубезумным восторгом. Затушить пожар было уже невозможно. Фон Штраубе схватил ее за руку и поволок к лестнице. Вдали начала разбуженным волком выть пожарная сирена.

В гардеропной он не отыскал свою шинель, да и некогда было, накинул и на себя, и на нее первое, что подвернулось, они, давясь кашлем, вырвались на мороз в безлюдный переулок и помчались прочь от этого проклятого места. Позади дергались бордовые тени, вовлекая и тени бегущих в свой сатанинский перепляс. От всего, что могло давеча услышать его Тайну, от утвари, от стен, от картин, от воздуха самого оставалось лишь безмолвное пепелище, лишь дым, уносящийся в такое же безмолвное небо, безразличное ко всем бывшим и будущим тайнам бытия.

Ничего не осталось. Огнем навсегда уничтожило целлулоидную кишку пленки. Не было и Бурмасова с его последним в жизни синема.

* * *

…ибо все тайны и этого, и прочих миров, как уже говорилось, – все они в равной мере губительны…

* * *

Да и этого квиркающего голоса, быть может, тоже никогда не было? Не должно было быть! Тайна лишь тогда существует, когда ты с нею – один на один.

Правда, рядом семенит Нофрет, крепко держится за локоть, едва поспевает. Шубейка‑то на ней хорошая, песцовая (на нем тоже оказалась теплая, кунья), и шапка на бритой головке беличья, но каково ей в туфельках‑то лаковых – трусцой по льду, по морозу? "Бедняжка глухонемая", – подумал фон Штраубе, проникаясь теплом к этому странному, будто не земному созданию. "Ну да сейчас, – тут же подумал он, – сейчас оно, пожалуй, даже и к лучшему – что глухонемая".

Он остановил какого‑то заплутавшего в ночи извозчика. Лагранжева мелочь, правда, осталась в шинели. Впрочем, он успел в эту ночь ненадолго побывать даже чуть ли не миллионщиком в промелькнувшем чужом синема. Сгорело его миллионерство, как полоса целлулоида, о чем он даже не успел и пожалеть. Тем более, что в кармане кителя, рядом с бесценной карточкой лежали две двадцатипятирублевые ассигнации, которые он собирался, но не успел отнести нынче своему жиду.

– Где‑то горит, барин, – обернулся к нему кучер.

– А?.. – не сразу и понял фон Штраубе, настолько все происшедшее вдруг стало чужим. – М‑да… Ты вот что… Давай‑ка – в "Асторию".

Только этих денег, не считая тех, что у жида, с лихвой хватало на два дня вполне сносной жизни. Столько и не требовалось. Уже небо из черного становилось неуловимо сероватым, предвещая, что когда‑нибудь и в здешних краях все‑таки наступит хилый рассвет. Вчерашний сумасшедший день, в конце концов умерший в пожаре, сейчас далекий, словно он был во времена Нерона, неспеша перетекал в зарождавшийся день сегодняшний. Еще предстояла мука его как‑то избыть.

Но главное – завтра. В нем – всё.

Теперь уже – завтра…

| >>
Источник: Вадим Сухачевский. Завещание Императора. 2004

Еще по теме Борька, друг! (Прости, что по старой памяти называю тебя так!) Это – тебе. Пользуйся – тебе пригодится, а мне уже без надобности. Не поминай, брат, лихом. А если когда вспомнишь иуду Ваську Бурмасова, то знай…:

  1. Сознаешь ты это или нет, все, что лежит без действия и загромождает твою жизнь в настоящую минуту, вредит тебе и свидетельствует о том, что точно так же загромождены твои мысли и эмоции, то есть все это не просто бесполезно, но и отбирает у тебя энергию.
  2. Любимая моя (любимый мой), я обещаю сделать все для твоего счастья. Прелесть моя, что тебя сегодня порадует? Сокровище мое, я обещаю тебе, что буду любить тебя всегда и без всяких условий.
  3. Я напомню тебе, что любить безусловно — это значит принимать, даже если ты не согласен, даже если ты не понимаешь причин.
  4. Знай, что каждый раз, когда в тебе поднимается гнев, ты перестаешь быть самим собой. Ты позволяешь взять верх той части себя, которая постоянно страдает, а возникшая ситуация только разбудила эту давнюю травму.
  5. Вот тебе упражнения. Вот тебе, в какое время выполнять. Вот тебе, в какое время и в какой фазе Луны мочу свою собирать. Вот тебе! Вот тебе!! Вот тебе!!! Хрен с маслом!!!
  6. Помни! Я близко не призываю тебя отказаться от получения образования. Раз ты читаешь эту книгу, то оное либо имеешь, либо всё равно к тому придёшь рано или поздно в подходящем именно тебе варианте (у меня были ученики, закончившие медицинское училище и «пробившие» за взятки документы «целителя» – есть в Реестре такая профессия); но чётко знай, что в рассматриваемой области любая «корочка» – это только бумажка на право работы и никогда не более того! Занавес!
  7. Приди ко мне, добрый молодец, приди в тишь закатную. Иди же скорей, извелась я тебя ожидаючи. Дай обнять мне тебя, дай обнять скорей. Мое гнездышко уже ждет тебя, ждет тебя мое гнездышко. Приди же ко мне, добрый молодец, сей же миг в тишь закатную. Охотник разделся и переплыл через реку, но тут женщина обернулась совой и улетела смеясь. Когда же он поплыл обратно за одеждой, то утонул в ледяной стремнине".
  8. Выдох должен быть продолжительнее вдоха, если ты испытываешь стресс или тебе необходимо быстро успокоиться. И наоборот, если тебе нужно поддерживать бодрость и внимание, вдох должен быть более длительным, чем выдох.
  9. Когда мы женимся или выходим замуж, никто не может гарантировать, что наш брак окажется счастливым. Если мы заранее будем уверены, что он обречен на провал, это, без сомнения, увеличит вероятность, что он распадется
  10. Мне грустно потому, что весело тебе
  11. Помни! Если тебе предлагают бесплатное обучение, значит преподавателю нужно освоить («откатать») новые техники, а ты будешь «подопытным кроликом». Вообще, иногда это может быть хорошим гешефтом, но безопасный преподаватель сей факт прямо озвучивает «на берегу». Любые другие утилизации – зачастую признак брехни, и запросто признак низкой компетентности препода (а то и злого умысла последнего). Это важно. В такой мышеловке иногда возможен даже платный сыр, кстати, так что «не хлопай ушами»! Занаве
  12. Когда желаешь чего-то, думай об этом желании так, как если бы оно уже осуществилось.
  13. Реальность состоит в том, что ты не можешь подвергаться никакой несправедливости, поскольку твой внутренний БОГ точно знает, какие опыты тебе необходимо пережить, чтобы усвоить уроки, позволяющие тебе возвратиться к БОГУ.
  14. Чем меньше ты принимаешь что-либо, тем сильнее это к тебе цепляется.
  15. Если у тебя что-то болит, это не значит, что ты плохой человек.
  16. Глава 4. Все, что тебе нужно, — это любовь
  17. Если ты остаешься наблюдателем, все, что ты чувствуешь, называется чувством; если же ты при этом судишь или обвиняешь, это становится ЭМОЦИЕЙ
  18. Вселенная никогда не перестает посылать тебе твои отражения, используя для этого преимущественно близких тебе людей.
  19. Помни! Образование – это не объём знаний и даже не объём навыков! Образование – это, прежде всего, умение чётко определить, что тебе нужно и где это взять! Можешь – ты образованный человек. Не можешь – верни свой диплом в деканат; это будет глупо, но честно! Занавес!
  20. Если бы жизнь предоставила тебе возможность начать все с начала, что бы ты теперь сделал по-другому?