Миледи, не знаю даже, что я написал, потому что не сохранил копию, но это ничего, что вы не ответили. Мне все равно надо поговорить с вами. Вот какие у меня новости: сильные ссоры с родителями, счастлив, что вернулся в школу, иногда радуюсь, иногда грустно, потом опять радуюсь. Иногда от мысли, что во мне чужая кровь, тошнит, как будто выпил чужой слюны. Или того хуже. Не могу избавиться от мысли, что переливание крови – это зло, но теперь мне все равно. У меня столько вопросов к вам, но я даже

Она немедленно отправила Марине Грин письмо с просьбой в порядке наблюдения после больницы посетить мальчика и сообщить ей. В конце дня пришел ответ. Марина встретилась с Адамом в школе, он приступил к занятиям и готовится к экзаменам перед Рождеством.

Она провела с ним полчаса. Он прибавил в весе, на щеках появился румянец. Был оживлен, даже «шутлив и проказлив». Дома неприятности, в основном из-за религиозных разногласий с родителями, но ей кажется, в этом нет ничего чрезвычайного. Директор школы сказал ей, что после больницы Адам хорошо поработал и закрыл долги по сочинениям. Учителя говорят, что он занимается отлично. Хорошо работает в классе, никаких проблем с поведением. В целом все сложилось хорошо. Фиона успокоилась и решила не отвечать ему.

Через неделю, в понедельник утром, когда ей предстояло ехать на северо-восток Англии, в семейной линии разлома произошло микроскопическое смещение, незаметное, почти как дрейф материков. Оно было бессловесным и не вызвало никакой реакции. Позже, в поезде, когда Фиона думала об этом моменте, он представлялся пограничным между реальностью и воображением. Могла ли она доверять своему воспоминанию? Она вошла в кухню в половине восьмого. Джек стоял у рабочего стола спиной к ней и насыпал зерна в кофемолку. Ее чемодан был уже в прихожей, и она поспешно собирала несколько последних документов. Ей было тяжело находиться с мужем в одном помещении. Она взяла шарф со спинки стула и пошла за недостающими бумагами в гостиную.

Через несколько минут она вернулась на кухню. Он как раз вынимал из микроволновки кружку с молоком. Они были привередливы в отношении утреннего кофе, и с годами у них выработался общий вкус. Они любили крепкий колумбийский высшего сорта, отфильтрованный, в высоких тонкостенных чашках, с теплым, но не горячим молоком. По-прежнему спиной к ней он подлил в свой кофе молока, а потом повернулся с чашкой на весу, чуть-чуть как бы протянув ее в направлении Фионы. Выражение его лица не подразумевало, что он предлагает чашку ей, поэтому она не кивнула и не покачала головой. На миг их взгляды встретились. Он поставил чашку на сосновый стол и на сантиметр подвинул к ней. Само по себе это могло ничего не значить – в своем напряженном кружении друг вокруг друга они были изысканно вежливы, словно соревнуясь в том, кто из них разумнее, кто свободней от озлобленности. Негоже было бы сварить кофе только для себя. Но по-разному можно поставить чашку на стол: категорично стукнуть фарфором о дерево или, наоборот, деликатно и беззвучно опустить на столешницу; также и принять чашку можно по-разному – Фиона взяла ее плавно, в замедленном движении, и после первого глотка не ушла с чашкой, сразу или помедлив, как могла бы в любое другое утро. Несколько секунд прошло в молчании, но на большее они не были готовы – этот момент вместил в себя слишком много, и попытка продлить его отбросила бы их назад. Он отвернулся, чтобы взять свою чашку, отвернулась и она – чтобы забрать что-то из спальни. Двигались они чуть медленнее обычного, как бы даже неохотно.

Днем она приехала в Ньюкасл. У турникета ее ждал водитель, чтобы отвезти в суд на набережной. У судейского входа ее встретил Найджел Полинг и проводил в кабинет. Он приехал из Лондона утром на машине и привез документы и ее мантию – полное обмундирование, как он выразился, – потому что ей предстояло заседать и в суде по делам семьи, и в Суде королевской скамьи. Пришел секретарь суда – официально приветствовать ее, затем пришел регистратор, и они вместе просмотрели список дел, назначенных на эти дни.

Были еще кое-какие мелочи, так что освободилась она только к четырем. Прогноз обещал грозу в начале вечера – она надвигалась с юго-запада. Фиона попросила водителя подождать и пошла прогуляться по широкой набережной, под Тайнским мостом, потом по Сандхилл-стрит – мимо новых кафе под открытым небом и солидных коммерческих зданий с классическими фасадами. Ей нравилось это буйство мускулистого чугуна и постиндустриального стекла и стали, старые склады, спасенные от обветшания молодой фантазией кофеен и баров. У нее многое было связано с Ньюкаслом, и здесь она чувствовала себя своей. В отрочестве, во время повторявшихся болезней матери, она несколько раз жила здесь у любимых кузин. Дядя Фред, зубной врач, был самым богатым человеком из всех, кого она знала лично. Тетя Симона преподавала французский в классической школе. В доме был симпатичный беспорядок – отдохновение после душных, вылизанных материнских владений в Хинчли. Кузины, ее ровесницы, веселые и своевольные, вечерами вытаскивали ее на страшные вылазки: выпивка, четверка увлеченных музыкантов с волосами до пояса и вислыми усами, развратные с виду, а на самом деле добрые. Ее родители пришли бы в смятение, если бы узнали, что прилежная шестнадцатилетняя дочь сделалась завсегдатаем в неких клубах, пьет вишневку и ром с кока-колой, и у нее уже был первый любовник. Вместе с двоюродными она стала фанаткой, новенькой дорожной помощницей плохо оснащенной любительской блюзовой группы, помогала втаскивать усилители и ударную установку в беспрестанно ломавшийся ржавый фургон, часто настраивала гитары. Эмансипацию ее сильно ограничивало то, что приезжала она нечасто и не больше чем на три недели. Если бы дольше – а это никогда не получалось, – может быть, ей позволили бы спеть блюз. Может быть, вышла бы замуж за Кита, сухорукого солиста и исполнителя на губной гармонике, которого она молча обожала.

Когда ей было восемнадцать, дядя Фред перенес свою практику на юг, и роман с Китом кончился слезами и любовными стихами, так и не посланными. Это был опыт мятежной и рискованной веселой жизни, больше он не повторялся и навсегда остался связан с образом Ньюкасла. Он не мог повториться в Лондоне, где вся жизнь ее была подчинена профессии. Она неизменно ощущала подъем, подъезжая к городу, когда видела впереди высокий мост Стефенсона над Тайном и, как в шестнадцать лет, выходила под длинные стеклянные арки Центрального вокзала, творение Джона Добсона, и через пышный неоклассический портик Томаса Проссера – в город. Это дядя-дантист, встречавший племянницу на зеленом «ягуаре» с возбужденными кузинами, научил ее ценить красоту вокзала и архитектурных сокровищ города. Ее никогда не покидало впечатление, что она приехала за границу, очутилась в каком-то балтийском городе-государстве, и от этого возникало чувство гордости и странного оптимизма. Воздух здесь бодрил, серое свечение неба рождало ощущение простора, местные были дружелюбны, но проявляли себя резче, отчетливее, с налетом застенчивости или самоиронии, как актеры в комедии. По сравнению с их речью ее южный выговор звучал натянуто, искусственно. Если, как утверждал Джек, разнообразие британских характеров определяется геологией, то здешние были гранитом, а она – ломким известняком. Но в девичьей своей влюбленности в город, в двоюродных сестер, в группу и первого друга верила, что может измениться, стать более настоящей, подлинной, стать как эти северяне. Теперь, много лет спустя, эти мечты вызывали у нее улыбку. Но с каждым приездом всплывала смутная мысль о неиспытанных возможностях иной жизни, обновления – даже теперь, на пороге шестидесятилетия.

* * *

Она ехала в «бентли» 1960-х годов, ехала к Ледмен-Холлу, расположенному в парке, в миле от главных ворот. Вскоре они миновали крикетное поле, проехали по буковой аллее, где деревья уже волновались под крепнущим ветром, и, наконец, мимо озера, затянутого ряской. Холл в палладиевом стиле, недавно выкрашенный ярко-белой краской, вмещал в себя двенадцать спален, девять человек обслуги и двух судей Высокого суда, прибывших на выездную сессию. Путеводитель Певзнера со сдержанной похвалой отзывался об оранжерее и ни о чем более. Скальпель экономии не коснулся Ледмен-Холла из-за бюрократического упущения, но конец был близок – это был последний год для судейских. Холл, арендуемый на несколько недель в году у местной семьи потомственных угледобытчиков, служил по большей части местом проведения конференций и свадеб. Поле для гольфа, теннисные корты и открытый бассейн с подогревом, как выяснилось, были ненужной роскошью для очень занятых судей. С будущего года им вместо этого «бентли» будут подавать такси, просторные «воксхоллы». И селить их будут в одной из центральных городских гостиниц. Приезжие судьи уголовного суда, иногда приговаривавшие к большим срокам местных жителей, у которых были опасные родственники, предпочли бы уединенность этого большого особняка. Но любая попытка отстоять Ледмен-Холл выглядела бы своекорыстием.

Полинг с экономкой ждали ее на гравийной дорожке перед парадной дверью. Последнему приезду он хотел придать некоторую торжественность. Подойдя к задней двери машины, он картинно взмахнул рукой и щелкнул каблуками. Как обычно, экономка была новая. На этот раз – полька, молодая, лет двадцати или чуть больше, подумала Фиона, но взгляд у нее был спокойный и холодный, и она, опередив Полинга, решительно подхватила самый большой чемодан судьи. Она и секретарь пошли впереди к привычной квартире Фионы во втором этаже. Квартира была на фасадной стороне, из трех высоких окон открывался вид на буковую аллею и часть заросшего водорослями озера. За десятиметровой спальней была комната с письменным столом. Ванная, однако, находилась в коридоре, куда надо было спуститься по трем ступенькам, застеленным дорожкой. Здание модернизировали, но количество душевых и туалетов еще предстояло увеличить.

Гроза началась, когда она вышла из ванной. Она стояла в пижаме перед средним окном и наблюдала, как полосы дождя, высокие призрачные полотнища, проносятся над полями, то и дело скрывая их из виду. Она увидела, как верхняя ветвь одного из ближайших буков обломилась и стала падать, опрокинувшись, застряла в сучьях, снова стала падать, опять застряла, потом ветер освободил ее, и она с треском упала на дорожку. Почти так же громко, как сплошной стук дождя по гравию, бурчала вода в желобах. Фиона включила свет и стала одеваться. Она уже на десять минут опаздывала к хересу в гостиной.

Четверо мужчин в темных костюмах и галстуках со стаканами джина и тоника в руках встали при ее появлении. Официант в крахмальном белом пиджаке смешал ей напитки, Карадок Болл, судья отделения Королевской скамьи по уголовным делам, представил ее остальным: профессору-правоведу, человеку, у которого был бизнес в волоконной оптике, и чиновнику, заведовавшему охраной прибрежной среды. Все они были как-то связаны с Боллом. Сама она на первый вечер гостей не пригласила. Последовало непременное обсуждение скверной погоды. Затем отступление на тему того, что люди старше пятидесяти и все американцы до сих пор обитают в фаренгейтовском мире. Далее – о том, что британские газеты для вящего впечатления сообщают о холодах по Цельсию, а о жаре – по Фаренгейту. Все это время она недоумевала, чем так долго занимается молодой человек, склонившийся в углу над тележкой. Стакан он ей принес, когда вспоминали давний переход на десятичную денежную систему.

Болл уже говорил ей, что едет в Ньюкасл для повторного рассмотрения дела об убийстве. Мужчину обвиняли в том, что дома убил мать ударом по голове – поводом было ее плохое обращение с младшим ребенком, единоутробной сестрой обвиняемого. Орудие убийства не нашли, анализ ДНК не дал однозначных результатов. Защита доказывала, что женщину убил кто-то посторонний, проникший в дом. Процесс развалился – выяснилось, что один из присяжных сообщил другим информацию, полученную им из Интернета по телефону. В таблоиде пятилетней давности он нашел заметку о том, что этот обвиняемый был осужден тогда за нападение с применением насилия. В нынешний век цифровой информации следовало что-то сделать, чтобы «прояснить» этот вопрос для присяжных. Профессор недавно подал представление в Правовую комиссию – об этом, по-видимому, и шел разговор, прерванный появлением Фионы. Теперь он возобновился. Волоконный оптик спросил, как помешать присяжному, если он захочет что-то выяснить, сидя дома, или попросит выяснить кого-то из членов семьи. Довольно просто, ответил профессор. Присяжные будут сами себя контролировать. Их обяжут под страхом лишения свободы сообщать о всяком, кто обсуждает материалы, не представленные в суде. До двух лет за нарушение, до шести месяцев за недонесение. Комиссия примет решение в будущем году.

Тут вошел дворецкий и пригласил их к столу. По виду моложе сорока, но лицо мертвенно-бледное, будто присыпанное пудрой. «Белый, как аспирин», – услышала когда-то Фиона в деревне от француженки. Но больным он не выглядел, держался отчужденно и уверенно. Он почтительно ждал в сторонке, пока они допивали, а потом во главе с Фионой шли через двустворчатую дверь в столовую. За столом могло поместиться тридцать гостей, но накрыт он был только с одного конца – на пятерых. Стены были обшиты деревянными панелями, а на них через равные промежутки почти светящейся оранжевой краской по трафарету были нанесены фламинго. Ужинающие находились на северной стороне дома, и подъемные окна дрожали и стучали от ветра. Воздух был промозглый. В камине стоял букет засохших цветов. Дворецкий объяснил, что дымоход давно перекрыт, но он принесет тепловентилятор. Они обсудили, как им расположиться, и после некоторых вежливых колебаний было решено, что ради симметрии Фиона сядет во главе стола.

До сих пор она почти не говорила. Бледный дворецкий разлил им белое вино. Два официанта принесли паштет из лосося и тонкие тосты. По левую руку от нее сидел правительственный эколог Чарли – лет пятидесяти с лишним, полный, добродушный, лысый. Пока остальные трое продолжали разговор о присяжных, он вежливо осведомился о ее работе. Смирившись с неизбежностью светского разговора, она сказала что-то в общих словах об Отделении по делам семьи. Но Чарли хотел подробностей. Какое дело она будет разбирать завтра? О конкретном деле говорить было приятнее. Органы опеки хотят отобрать двух детей, мальчика двух лет и четырехлетнюю девочку. Мать – алкоголичка, к тому же с амфетаминовой зависимостью. У нее случались психотические эпизоды, когда ей мерещится, что за ней шпионят электрические лампочки. Она уже не в состоянии отвечать за себя и ухаживать за детьми. Отец отсутствовал, а теперь объявился с требованием, чтобы детей отдали ему и его сожительнице. У него судимость и тоже проблемы с наркотиками – но у него есть права. Завтра в суде социальный работник даст показания касательно того, способен ли он выполнять родительские функции. Дед и бабушка с материнской стороны любят внуков, дееспособны и хотят их взять, но не имеют права. Местные органы опеки, которые подвергались критике в официальном докладе, – против деда и бабки по причинам, пока не ясным. Между этими тремя сторонами – матерью, отцом и дедом с бабкой – ожесточенный конфликт. Еще одна сложность – противоречивые мнения о четырехлетней. Один педиатр считает, что она нуждается в особом уходе, другой, которого привлекли дед с бабушкой, полагает, что, хотя она неуравновешенна из-за поведения матери и имеет дефицит веса из-за нерегулярного питания, развитие у нее тем не менее нормальное.

Подобных дел у нее много на этой неделе, сказала она. Чарльз поднес ладонь ко лбу и закрыл глаза. Кошмар. Если бы ему завтра утром пришлось разбирать хоть одно такое дело, он не спал бы всю ночь, грыз ногти и опустошал бар в гостиной. Фиона спросила, зачем он здесь. Он приехал из министерства убеждать группу прибрежных фермеров, чтобы они в контакте с местными природоохранными организациями позволили пустить море на свои пастбища, то есть восстановить солончаковые болота. Это, безусловно, наилучший и самый дешевый способ защиты от наводнений на береговой полосе, польза для животного мира, особенно для птиц, а для туристов – местная достопримечательность. Но часть сельскохозяйственного сектора решительно противится, хотя фермеры получат хорошую компенсацию. Весь день его закрикивали на собраниях. Пущен слух, что проект – принудительный. Когда он это отрицал, ему не верили. Его воспринимают как представителя центрального правительства, и фермеры рассержены из-за разных других проблем, не имеющих отношения к его ведомству. Потом его толкали в коридоре. Человек «вдвое моложе меня и вдвое сильнее» схватил его за лацкан и что-то пробурчал – из-за выговора он даже не понял, что. Оно и к лучшему. Завтра он пойдет и попытается еще раз. Он уверен, что в конце концов своего добьется.

Да, на ее слух, это смахивает на особый круг ада – по ней, так уж лучше ненормальная мать. Они немного посмеялись над этим и тут заметили, что остальные трое прервали разговор и слушают их.

Карадок Болл, старый школьный друг Чарли, сказал:

– Надеюсь, ты понимаешь, с каким выдающимся судьей разговариваешь. Ты ведь помнишь дело сиамских близнецов.

Все помнили, и, пока прислуга убирала тарелки и разносила бифштекс «Веллингтон» и разливала «Шато Латур», они говорили и задавали ей вопросы об этом шумном деле. Она рассказала им все, что они хотели узнать. У каждого было мнение, но, поскольку у всех одинаковое, вскоре перешли на жадность и соперничество газет в освещении этого дела. Следом перешли к обсуждению последних новостей в комиссии Левесона[18]. С мясом закончили. Далее, согласно меню, ожидался хлебный пудинг. Скоро, подумала Фиона, они заспорят о том, глупо или мудро поступает Запад, не посылая войска в Сирию. На эту тему Карадок мог рассуждать без конца. Так и случилось, но едва он завел этот разговор, как послышались гулкие голоса в холле. Появился Полинг с бледным дворецким и, задержавшись на пороге, подошел к ней.

Дворецкий с недовольным видом стал в сторонке, а Полинг, кивком извинившись перед обществом, наклонился к ней и тихо сказал на ухо:

– Простите, что помешал, миледи, но, боюсь, дело требует вашего немедленного присутствия.

Она промокнула губы салфеткой и встала.

– Извините меня, джентльмены.

Они встали с невозмутимыми лицами, а Фиона первой пошла к выходу. За дверью она сказала дворецкому:

– Мы все еще ждем обогревателя.

– Сейчас принесу.

Он произнес это категорическим тоном, и, когда он отвернулся, она посмотрела на секретаря, подняв брови. Но он сказал только:

– Нам туда.

Она пошла за ним по коридору к бывшей библиотеке. Полки ее были забиты потрепанными книжками – отели закупают такие погонными метрами для создания атмосферы.

Полинг сказал:

– Это тот мальчик, свидетель Иеговы, Адам Генри. Помните, с переливанием крови? Видимо, он проследил за вами.

Шел под дождем, промок до нитки. Его хотели выпроводить, но я решил, что надо раньше сказать вам.

– Где он сейчас?

– На кухне. Там теплее.

– Лучше привести его сюда.

Как только Полинг вышел, она встала и медленно обошла комнату, чувствуя, что сердце забилось быстрее. Если бы отвечала на его письма, сейчас бы этого не было. Чего этого? Ненужного продолжения дела, которое закрыто. И больше того. Но раздумывать было некогда. Шаги в коридоре приближались.

Распахнулась дверь, и Полинг ввел мальчика. Она видела Адама только в постели и сейчас была удивлена его ростом – больше шести футов. Он был в школьной форме – серые фланелевые брюки, серый свитер, белая рубашка, жиденький школьный блейзер – все мокрое насквозь, и взъерошенные волосы после вытирания. В руке висел рюкзачок. Жалостная деталь – на плечи для согрева наброшено кухонное полотенце Ледмен-Холла с набивными картинками местных красот природы.

Секретарь задержался в дверях, а парень сделал два шага, остановился недалеко от нее и сказал:

– Извините меня, пожалуйста.

Сейчас проще всего было скрыть смятение за материнским тоном:

– Вы совсем замерзли. Попросим их сюда принести обогреватель.

– Я сам принесу, – сказал Полинг и вышел.

– Как же вы меня разыскали? – спросила она, помолчав.

Еще одна оттяжка – спросить «как» вместо «зачем»; но она еще не оправилась от изумления и не нашла в себе сил спросить, чего он от нее хочет.

Рассказ его был толковым.

– Я проехал за вами на такси до Кингс-Кросс, сел в ваш поезд, но не знал, куда вы едете, и поэтому взял билет до Эдинбурга. В Ньюкасле вышел за вами из вокзала, побежал за вашим лимузином, не догнал и решил действовать наугад – спросил людей, где находится суд. Когда приехал туда, сразу увидел вашу машину.

Во время рассказа она смотрела на него, отмечала перемены. Уже не худой, но стройный. В плечах и руках как будто появилась сила. То же длинное, утонченное лицо, коричневая родинка на скуле почти незаметна на молодом румянце. Полные влажные губы, цвет темных глаз невозможно определить при этом освещении. Даже оправдываясь, он был чересчур оживлен в своих объяснениях. Когда он отвернулся, чтобы мысленно восстановить последовательность событий, она подумала, не из тех ли это лицо, какие ее мать называла старинными. Глупая мысль. У каждого есть представление о лице поэта-романтика, собрата Китса или Шелли.

– Я долго ждал, потом вы вышли, и я пошел за вами по городу и вдоль реки и видел, как вы сели в машину. Я больше часа искал и все-таки нашел на телефоне сайт с адресом, где останавливаются судьи. Я остановил попутную машину, вышел на главной дороге, перелез через стену, чтобы не идти через привратника, и пошел к дому под дождем. Потом тысячу лет ждал за старой конюшней и не знал, что делать. Потом меня кто-то увидел. Я правда очень виноват…

Вошел Полинг с обогревателем, красный и раздраженный. Видимо, ему пришлось отнимать печку у дворецкого. У них на глазах секретарь с кряхтением стал на четвереньки и заполз под стол у стены, чтобы добраться до розетки. Потом выполз обратно, встал, положил руки молодому человеку на плечи и подтолкнул его к потоку теплого воздуха. И вышел, сказав Фионе:

– Я буду рядом.

Когда они остались вдвоем, она сказала:

– Не надо ли мне видеть чего-то жутковатого в том, что вы проследили за мной до дома, а теперь и здесь?

– Нет-нет! Пожалуйста, не думайте так. Ничего подобного. – Он возбужденно огляделся, как будто где-то в комнате можно было прочесть объяснение. – Слушайте, вы спасли мне жизнь. И не только. Папа не хотел мне показывать, но я прочел ваше решение. Вы сказали, что хотите защитить меня от моей религии. И защитили. Я спасен!

Он засмеялся собственной шутке, а Фиона сказала:

– Я не для того вас спасала, чтобы вы подкарауливали меня по всей стране.

Тут какая-то неподвижная деталь попала в лопасти вентилятора, и в комнате раздалось ритмичное щелканье. Оно стало громче, потом чуть затихло и таким осталось. Фиону вдруг охватила досада на это заведение. Фальшивка. Дыра. Как она раньше не замечала?

Чувство прошло, и она сказала:

– Родители знают, где вы?

– Мне восемнадцать лет. Где хочу, там и буду.

– Мне все равно, сколько вам лет. Они будут волноваться.

Он фыркнул с юношеским раздражением и опустил рюкзачок на пол.

– Послушайте, миледи…

– Довольно этого. «Фионы» достаточно.

– Я это не иронически, а так…

– Прекрасно. Так что родители?

– Вчера у нас была тяжелая ссора с папой. У нас уже бывали после больницы, но эта была сильнее, оба кричали, и я сказал ему все, что думаю о его глупой религии, – он, понятно, не слушал. В конце концов я ушел. Поднялся к себе в комнату, собрал рюкзак, взял сбережения и попрощался с мамой. И ушел.

– Вы должны сейчас же ей позвонить.

– Незачем. Вчера вечером я ей написал оттуда, где остановился.

– Еще раз напишите.

Он посмотрел на нее удивленно и разочарованно.

– Пишите. Скажите, что вы в Ньюкасле, все хорошо, и завтра еще напишете. Тогда мы поговорим.

Стоя в нескольких шагах, она смотрела, как его длинные большие пальцы бегают по сенсорному экрану. Несколько секунд, и он спрятал телефон в карман.

– Ну вот, – сказал он, глядя на нее выжидательно, словно это ей надлежало объясниться.

Она скрестила руки на груди.

– Адам, зачем вы здесь?

Он нерешительно отвел взгляд. Ему не хотелось отвечать, по крайней мере прямо.

– Слушайте, я теперь другой человек. Когда вы ко мне пришли, я был готов умереть. Удивительно, что такие люди, как вы, готовы тратить время на меня. Я был таким идиотом!

Фиона указала на два деревянных стула у орехового стола, и они сели друг против друга. Люстра – фабричного изготовления тележное колесо из мореного дерева с четырьмя энергосберегающими лампами – бросала сбоку на лицо мертвенно-белый свет. Он лежал бликами на высокой скуле и нижней губе и подчеркивал ложбинку под носом. Это было красивое лицо.

– Вы не показались мне идиотом.

– А я им был. Когда врачи и сестры меня уговаривали, я себя чувствовал благородным героем и говорил: оставьте меня в покое. Я был чистым и непорочным. Они не понимали, какой я значительный, – мне это ужасно нравилось. Прямо раздувался. Мне нравилось, что родители и старейшины мной гордятся. По ночам, когда никого не было, я придумывал видео про себя, как террористы-смертники. Я собирался снять его на мобильник. Хотел, чтобы меня показали в телевизионных новостях и на моих похоронах. До слез себя доводил в темноте, воображая, как несут мой гроб мимо родителей, мимо школьных друзей и учителей, мимо всего собрания – цветы, венки, грустная музыка, все плачут, все гордятся мной и любят меня. Правда – я был идиотом.

– А где был Бог?

– За всем этим. Я его приказаний слушался. Но главное – замечательное приключение: как я красиво умру, и меня будут обожать. Три года назад у одной знакомой девочки, пятнадцатилетней тогда, была анорексия. Она мечтала исчахнуть – как сухой лист на ветру, так она говорила, – медленно угаснуть до смерти, и все будут ее жалеть и винить себя, что не понимали ее. Вот примерно так же.

Он сидел перед ней, и она вспомнила, как он сидел в больнице, опершись на подушки, среди подросткового хлама. Вспомнила не болезнь его, а энтузиазм, беззащитное простодушие. Даже слово «анорексия» прозвучало у него как «интересное приключение». Он вынул из кармана узкую полоску зеленой материи, может быть, вырванную из подкладки, и перебирал в пальцах, как четки.

– Так дело было не столько в вашей религии, сколько в вашем самоощущении?

Он поднял обе ладони.

– Оно зависело от религии. Я исполнял Божью волю, а вы и остальные были явно неправы. Как я мог угодить в такую кашу, если бы не был свидетелем?

– Вашей анорексичной подруге это, видимо, удалось.

– Да… ну, наверное, анорексия тоже вроде религии.

Она посмотрела на него с сомнением, и он принялся импровизировать:

– А, знаете, хочешь пострадать, желаешь быть мучеником, жертвой, думаешь, все на тебя смотрят, переживают, весь мир только тобой и занят. И твоим весом!

Она не могла удержаться и засмеялась над этим иронически самодовольным объяснением. Он улыбнулся, радуясь, что неожиданно сумел ее развеселить.

Они услышали шаги и голоса в коридоре – гости шли из столовой в гостиную пить кофе. Затем отрывистый смех рядом с дверью в библиотеку. Адам напрягся, испугавшись, что им помешают, и они заговорщицки умолкли в ожидании, когда удалятся шаги. Адам сцепил руки на полированном столе и смотрел на них. Она подумала о его детстве и отроческих годах – о бесконечных часах молитв и о разных ограничениях, которых себе даже не представляла, о сплоченной любящей общине, которая поддерживала его, пока почти не убила.

– Адам, еще раз спрашиваю. Зачем вы здесь?

– Чтобы поблагодарить вас.

– Есть более простые способы.

Он досадливо вздохнул и положил тряпочку в карман. Ей на миг показалось, что он намерен уйти.

– Ваш приход был одним из самых счастливых событий за все время. – Затем торопливо: – Религия родителей была ядом, а вы противоядием.

– Не помню, чтобы высказывалась против веры ваших родителей.

– Да. Вы были спокойны, вы слушали, задавали вопросы, иногда сами говорили. В этом все дело. В вас. В том, как вы думаете и говорите. Если непонятно, о чем я, – подите послушайте старейшин. А когда мы запели…

Она живо перебила:

– Вы еще играете на скрипке?

Он кивнул.

– А стихи?

– Да, много пишу. Но то, что раньше писал, терпеть не могу.

– Нет, вы молодец. Я знаю, вы еще напишете что-то замечательное.

Фиона увидела в его глазах огорчение. Она отстранялась от него, изображала заботливую тетушку. Она вернулась к оставленной ранее теме, сама не понимая, почему так боится разочаровать его.

– Но ваши учителя, наверное, должны очень отличаться от старейшин.

Он пожал плечами.

– Не знаю. – И добавил в качестве объяснения: – В школе было колоссально.

– И что же во мне такого, по-вашему? – Она задала вопрос серьезно, без тени иронии.

Вопрос его не смутил.

– Когда я увидел, как плачут родители, слезами плачут, плачут и почти кричат от радости, все рухнуло. Но в том-то и дело. Рухнуло в… правду. Конечно, они не хотели моей смерти! Они меня любят. Почему не говорили этого, а все – о райских радостях? Тогда я понял это как обыкновенное человеческое дело. Обыкновенное и хорошее. Бог тут ни при чем. Это глупость просто. Это как будто взрослый вошел в комнату, где дети портят жизнь друг другу, и сказал: «Бросьте, кончайте эту ерунду – пора чай пить!» Этим взрослым были вы. Вы все это понимали, но не говорили. Только задавали вопросы и слушали. Вся жизнь и любовь, которая у него впереди, – так вы написали. Вот что в вас «такого». И такое мое открытие. Со «Старой песни» и дальше.

По-прежнему серьезно она сказала:

– И голова чуть не лопнула.

Он радостно засмеялся, услышав цитату из своего письма.

– Фиона, я почти разучил пьесу Баха, играю без единой ошибки. И могу сыграть тему из «Коронейшн-стрит». Читал «Сновидческие песни» Берримена. Буду играть в спектакле и должен сдать все экзамены до Рождества. И благодаря вам весь теперь полон Йейтсом.

– Да, – тихо сказала она.

Он подался к ней, опершись на локти; темные глаза блестели в отвратительном свете, и казалось, все лицо его мелко дрожит в предчувствии чего-то, от какого-то нестерпимого желания.

Она задумалась на секунду, а потом сказала шепотом:

– Подождите здесь.

Фиона встала, замешкалась и, казалось, сейчас передумает и сядет. Но она повернулась и вышла в холл. Полинг стоял в нескольких шагах, делая вид, будто интересуется книгой посетителей на мраморном столике. Тихим голосом она быстро отдала несколько распоряжений, вернулась в библиотеку и закрыла за собой дверь.

Адам, сняв с плеч полотенце, разглядывал картинки местных достопримечательностей. Когда она села, он сказал:

– Никогда не слышал об этих местах.

– Тут вас может ждать много открытий. – И возвращаясь к прерванному разговору, она сказала: – Итак, вы потеряли веру.

Он как будто съежился.

– Да, может быть. Не знаю. Наверно, мне страшно сказать это вслух. Сам не понимаю, где я на самом деле. То есть, если ты отошел на шаг от свидетелей, так можешь совсем уходить. А ни там, ни сям не получается.

– Может быть, каждому надо верить в чудеса.

Он снисходительно улыбнулся.

– Вряд ли вы сами так думаете.

В ней победила привычка подытоживать мнения сторон.

– Вы видели, как плачут родители, и вы растеряны – подозреваете, что их любовь к вам сильнее их веры в Бога и в загробную жизнь. Вам надо уйти. Это совершенно естественно для человека в вашем возрасте. Может быть, вы поступите в университет. Это поможет. Но все-таки не понимаю, что вы делаете здесь. А главное, куда вы дальше направитесь?

Второй вопрос обеспокоил его сильнее.

– У меня в Бирмингеме тетя. Сестра матери. Она пустит меня на неделю-другую.

– Она вас ждет?

– Ну, более или менее.

Она хотела сказать, чтобы он сейчас же написал ей, но он вдруг протянул к ней через стол руку, и она так же быстро убрала свою на колени.

Он заговорил, но не в силах был смотреть на нее и выдерживать ее взгляд. Он приложил ладони ко лбу, заслонив глаза.

– У меня вот какой вопрос. Когда услышите его, сочтете глупым. Но, пожалуйста, не отказывайте сразу. Скажите, что подумаете над этим.

– Да?

Он сказал столу:

– Я хочу поехать и жить у вас.

Она ждала продолжения. Она не ожидала такой просьбы. Но теперь просьба казалась очевидной.

Он по-прежнему не мог посмотреть ей в глаза. И заговорил быстро, словно стесняясь своего голоса. Он все продумал.

– Я могу делать у вас разную работу – по хозяйству, бегать с поручениями. А вы – давать мне списки для чтения, ну, все, что мне, по-вашему, надо знать…

Он проехал за ней полстраны, подстерегал ее на улицах, шел в грозу под дождем – чтобы попросить. Это было продолжение его фантазии о совместном морском путешествии с разговорами целый день, прогулками по кренящейся палубе. Логичное и безумное. И детское. Молчание окутало их и связало. Даже щелканье вентилятора будто притихло, и ни звука извне. Он по-прежнему прятал от нее лицо. Она смотрела на коричневые вихры волос, уже совсем высохших. И мягко сказала:

– Вы же понимаете, что это невозможно.

– Я не помешаю вам, в смысле, вам с мужем. – Он наконец отнял руки от глаз и посмотрел на нее. – Понимаете, как жилец. Когда сдам экзамены, устроюсь на работу и буду вам платить.

Она мысленно увидела свободную комнату с двумя односпальными кроватями, плюшевых медведей и других животных в корзине, игрушечный буфетик, так набитый, что не закрывалась дверца. Потом кашлянула, встала, прошла через всю комнату к окну и сделала вид, что смотрит в темноту. Потом, не обернувшись, сказала:

– У нас всего одна свободная комната и множество племянников и племянниц.

– Так это единственное препятствие?

В дверь постучали, и вошел Полинг.

– Через две минуты, миледи, – сказал он и вышел.

Она вернулась от окна к Адаму и наклонилась, чтобы подобрать с пола его рюкзак.

– Мой секретарь поедет с вами на такси, сначала на вокзал и купит вам билет на завтра утром до Бирмингема, а потом – в ближайший отель.

Помолчав, он медленно встал и взял у нее рюкзак. Несмотря на рост, он выглядел сейчас обескураженным малышом.

– Значит, все на этом?

– Обещайте, что еще раз свяжетесь с матерью до того, как сядете в поезд. Скажите ей, где вы будете.

Он не ответил. Она подвела его к двери и вместе с ним вышла в холл. Никого. Карадок Болл и его гости сидели в гостиной за закрытой дверью. Она оставила Адама ждать у библиотеки, а сама пошла в свою комнату взять деньги из сумки. На обратном пути с широкой лестницы ей открылась сверху вся картина. Парадная дверь была распахнута, и дворецкий разговаривал с таксистом. За ним, перед ступеньками портика стояло такси с открытой дверью, из машины лились веселые и тягучие звуки арабской оркестровой музыки. Ее секретарь торопливо шел по холлу, видимо, чтобы предотвратить осложнения, которых ожидал от дворецкого. Адам же все еще стоял перед дверью библиотеки, прижимая рюкзак к груди. Когда она дошла до него, дворецкий, секретарь и водитель стояли на дорожке у машины и что-то обсуждали. Если подходящий отель, это было бы кстати, подумала она.

Адам начал было:

– Но мы даже не…

Но она остановила его, подняв руку.

– Вам надо ехать.

Она легонько, пальцами притянула его за лацкан тонкого пиджака. Она хотела поцеловать его в щеку и потянулась вверх, а он наклонился, и когда их лица сблизились, повернул голову так, что их губы встретились. Она могла отстраниться, сделать шаг назад. Но осталась на месте, парализованная неожиданностью. Прикосновение чужих губ уничтожило всякую возможность выбора. Если может быть целомудренным поцелуй в губы, то таким он и был для нее. Мимолетное касание, но больше, чем формальный поцелуй, больше, чем поцелуй матери со взрослым сыном. Две, может быть, три секунды. Достаточно, чтобы ощутить мягкость его полных губ и разницу лет, разницу жизней, которая их разделяла. Они отстранились друг от друга. Остаточное ощущение чужой плоти на губах, может быть, снова притянуло бы их, но послышались шаги по гравию и по каменным ступеням снаружи. Она отпустила его лацкан и сказала:

– Вам надо ехать.

Он поднял рюкзак, выпавший из рук, и следом за ней прошел по холлу и вышел за дверь, на прохладный ночной воздух. Таксист приветливо махнул ему рукой снизу и открыл заднюю дверь машины. Музыку он уже выключил. Она собиралась дать деньги Адаму, но почему-то вдруг передумала и отдала их Полингу. Тот кивнул и с гримаской взял тоненькую пачку бумажек. Адам, передернув плечами, словно отряхнувшись от всех них, нырнул в открытую дверь машины и сел с рюкзаком на коленях, глядя прямо перед собой. Уже сожалея о том, что она устроила, Фиона обошла машину, чтобы в последний раз обменяться с ним взглядом. Он, несомненно, видел это, но отвернулся. Полинг сел рядом с шофером. Дворецкий небрежным движением руки захлопнул дверь Адама. Машина отъехала, Фиона, ссутулясь, поднялась по треснутым каменным ступеням.

<< | >>
Источник: Иэн Макьюэн. Закон о детях. 2016

Еще по теме Миледи, не знаю даже, что я написал, потому что не сохранил копию, но это ничего, что вы не ответили. Мне все равно надо поговорить с вами. Вот какие у меня новости: сильные ссоры с родителями, счастлив, что вернулся в школу, иногда радуюсь, иногда грустно, потом опять радуюсь. Иногда от мысли, что во мне чужая кровь, тошнит, как будто выпил чужой слюны. Или того хуже. Не могу избавиться от мысли, что переливание крови – это зло, но теперь мне все равно. У меня столько вопросов к вам, но я даже :

  1. Пол Каланити. Когда дыхание растворяется в воздухе. Иногда судьбе все равно, что ты врач, 2016
  2. Мне грустно потому, что весело тебе
  3. Помни! Если тебе предлагают бесплатное обучение, значит преподавателю нужно освоить («откатать») новые техники, а ты будешь «подопытным кроликом». Вообще, иногда это может быть хорошим гешефтом, но безопасный преподаватель сей факт прямо озвучивает «на берегу». Любые другие утилизации – зачастую признак брехни, и запросто признак низкой компетентности препода (а то и злого умысла последнего). Это важно. В такой мышеловке иногда возможен даже платный сыр, кстати, так что «не хлопай ушами»! Занаве
  4. 1. Выберите тихую комнату, сядьте поудобнее и начните с упражнения на расслабление. 2. Когда вы почувствуете, что полностью расслабились, представьте себе, что врач сообщает вам, что у вас рецидив ракового заболевания (если у вас нет рака, представьте себе, что вам говорят, что вы умираете). Представьте все чувства и мысли, которые это сообщение у вас вызовет. Куда вы пойдете? С кем будете говорить? Что скажете? Не торопитесь, постарайтесь представить себе все это в мельчайших подробностях. 3. Т
  5. Новейшая информация . С июня 1996 года нам дана новая возможность. Может быть, мы нашли способ исцелить Землю от её проблем с окружающей средой. Это результат работы новой группы, программу которой мы именуем "Земля-Небо". Мне с удовольствием хотелось бы сказать вам, куда нас привела работа с Цветком Жизни, но сейчас не время. Должна быть написана новая книга, потому что эта новая информация слишком обширна для обсуждения её в простой сноске. Всё, что я могу сказать, это то, что сейчас
  6. Все, что мы решаем делать или не делать, все, что мы делаем или не делаем, что говорим или не говорим, и даже все, что мы думаем или чувствуем, влечет за собой определенные последствия.
  7. "Загон сужался, как воронка; погонщики сзади гнали свиней вперёд до тех пор, пока те по одной не взбирались на ползущий конвейер... Они истошно визжали, впервые оказавшись на таком приспособлении, чуя запахи того, что их ожидает впереди. Я не хочу слишком драматизировать всё происходящее, уверен, вы слышали об этом не раз. Хочу лишь заверить, что для меня это был весьма пугающий опыт — видеть их ужас, то бессчётное число, что проходило мимо меня. Должно быть, всё это напоминало мне о том, о
  8. Мы ощущаем себя детьми лишь потому, что это позволено нам нашим эгрегором. И когда это ощущение доходит до нас, можно быть уверенным, что это он говорит с нами.
  9. То, что вы видите, — это то, что с вами будет
  10. Доверять жизни, верить в жизнь — это способность принимать все происходящее как часть общего плана — божественного плана, без которого невозможна наша эволюция. Это глубочайшая внутренняя убежденность в том, что решение есть всегда и что мы никогда не бываем одиноки даже в самых тяжелых обстоятельствах
  11. Фригидность У меня сексуальная проблема… Я чувствую, что со мной что-то не в порядке, но всегда притворяюсь, что наслаждаюсь сексом с мужчиной.
  12. Часть II Если деньги — все, что вам нужно, то это все, что вы получите
  13. • Если все, что Вы говорите, правда, как же получается, что, по заявлениям медиков, привитые болеют дифтерией легко, а непривитые - тяжело, и даже умирают ?
  14. Нам надо понять главную особенность Сверхсознания, состоящую, видимо, в том, что оно многоголосно, многоруко, многоголово и что вот таким много-ликим оно и живет в каждом из нас.
  15. Вот почему так важно помнить, что страдать тебя заставляет не то, что ты переживаешь, а твоя реакция на то, что ты переживаешь, обусловленная твоей неизлеченной травмой.
  16. Красиво и некрасиво Я постоянно испытываю чувство, что я действительно безобразна. Так или иначе, кажется, мне удаётся гипнотизировать друзей и людей, с которыми я встречаюсь, что смотреть на меня не слишком приятно.
  17. Пойми, что если ты сам себя отвергаешь, то происходит это потому, что ты позволил завладеть собой интеллектуальным верованиям, которые сам же в себе и выращиваешь.
  18. Сознаешь ты это или нет, все, что лежит без действия и загромождает твою жизнь в настоящую минуту, вредит тебе и свидетельствует о том, что точно так же загромождены твои мысли и эмоции, то есть все это не просто бесполезно, но и отбирает у тебя энергию.
  19. Встаньте перед зеркалом и громко произнесите: «Я знаю, что живу не напрасно, и я счастлив!» Результаты
  20. Пример. Забрёл как-то на психфак завалящего пединститута (я не сноб, и назвать оное учебное заведение «университетом» считаю некорректным не потому, что «в России один Университет», а потому, что мне хорошо известен «профессиональный уровень» их выпускников). «Профессора» с псевдонаучных высот местного розлива «психологической школы» до беседы с Мастером не снизошли, и довелось мне пообщаться с «доцентом» (кстати, хорошо владеет «техникой перегруза» из ЭГ – она же «техника словесной окрошки», он