В борьбе с идеологами офшоров

В апреле 1998 года Организация экономического сотрудничества и развития сделала поразительное признание: оказывается, налоговые гавани причиняют огромный вред. В докладе ОЭСР признавали, что налоговые гавани и связанные с ними офшорные виды деятельности «размывают налоговые базы других стран, искажают схемы торговли и инвестиций, подрывают целостность системы налогообложения, ее справедливый и объективный характер и широкое общественное признание.
Подобная вредоносная налоговая конкуренция снижает благосостояние в мире и подрывает уверенность налогоплательщиков в честности систем налогообложения»1. Офшоры – это не просто территории, система или процесс. Это еще и свод интеллектуальных доводов. Инициатива ОЭСР стала первым в мировой истории не только серьезным и продолжительным, но и очень продуманным наступлением на секретные юрисдикции2. В то время получили широкое распространение протестные антиглобалистские движения, однако практически все контраргументы его лидеров были направлены против торговых организаций и игнорировали факт существования офшорной системы. Доклад ОЭСР предполагал масштабное и всестороннее обсуждение, поскольку он поднимал слишком важные вопросы, связанные с практикой международного налогообложения, но эта тема никак не прозвучала в программных заявлениях антиглобалистов.
Докладу позволили увидеть свет по нескольким причинам. Во-первых, стало невозможно игнорировать появившиеся к тому времени свидетельства о налоговых гаванях, использование которых уже превратилось в «массовое, возрастающее по экспоненциальному закону» явление. Во-вторых, весь пафос доклада был направлен против малых островных государств Карибского бассейна, не входивших в ОЭСР3, и никоим образом не затрагивал ни интересов, ни роли стран – членов ОЭСР. Поэтому некоторые страны ОЭСР, не бывшие налоговыми гаванями, энергично проталкивали его публикацию. В-третьих, можно отметить еще одну немаловажную деталь: налоговые гавани проявляли слишком откровенное пренебрежение мнением крупных международных межправительственных организаций. Почти два года ОЭСР предупреждала о готовящейся публикации своего доклада, и практически ни одна секретная юрисдикция не только не предприняла серьезных попыток что-то изменить, но даже не удосужилась отреагировать на эти заявления.
Очень важным представляется свидетельство Джона Кристенсена, в момент публикации находившегося на Джерси: «За исключением меня, кажется, никто не воспринял доклад серьезно. Банкиры просто заявляли: “ОЭСР – да они кто такие? Может, таможенная организация?”» Аналогичным образом отреагировал и весьма энергичный сторонник секретных юрисдикций Дэниел Дж. Митчелл из известного своими консервативными установками фонда «Наследие»: «Я тогда решил, что это просто шайка обезумевших европейских социалистов»4. И все же Митчелл, предполагавший написать пару соображений для фонда «Наследие», начал изучать доклад и действительно обнаружил в нем кое-какие положения, требующие его внимания. Но по-настоящему нарушил его покой вышедший в 2000 году следующий доклад ОЭСР, в котором была заложена настоящая бомба: черный список из тридцати пяти секретных юрисдикций и прямая угроза применения «оборонительных мер» против упорствующих офшоров. Еще более встревожил Митчелла тот неприятный факт, что ОЭСР поддержали не только «европейские коллективисты», но и администрация Клинтона.
В одном своем интервью, данном в Вашингтоне, Митчелл откровенно признался: «Нас застали со спущенными штанами. Наш фонд – крупнейший мозговой центр, способный решать любые интеллектуальные задачи, – просто не успел подготовиться. И тогда я подумал, что не мешало бы создать рабочую группу, которая займется этой проблемой». Так Митчелл вместе с Эндрю Квинланом, своим приятелем по колледжу, и Вероник де Рюжи, ученой-либертарианкой, окончившей Сорбонну, в противовес ОЭСР составил маленькую группу, получившую громкое название «Центр свободы и процветания». В рамках Центра возникла подгруппа, названная Коалицией по поддержке налоговой конкуренции. Как видно из этих названий, цель была определена – защита «дела налоговой конкуренции». И Центр и Коалицию взял под свое крыло вашингтонский институт Катона, хорошо финансируемая исследовательская организация, где собрались сторонники свободного рынка.
В те дни Вашингтон стал центром антиналоговых настроений. К походу на Налоговое управление США призывал сенатор от штата Делавэр Уильям Рот – глашатай республиканской стратегии: «Выдрать нынешнюю налоговую систему с корнем и выбросить ее подальше, чтоб никогда не проросла»5. Успешно проведя свою роль на сцене политического театра, этот маниакальный борец за снижение налогов на богатых добился, чтобы агенты Налоговой службы сидели на слушаниях в клетках, словно гангстеры, и давали свидетельские показания искаженными из-за электронной аппаратуры голосами. Люди Рота щедро потчевали публику историями о том, как налоговые агенты в пуленепробиваемых жилетах врывались в дома и, угрожая оружием, заставляли девочек-подростков переодеваться в благопристойную одежду. Большинство обвинений не имели под собой никакой почвы, но сотрудники Налоговой службы были лишены права на опровержение6. На этом не закончилось: Рот заваливал политиков электронными письмами по поводу докладов ОЭСР; публиковал в центральных газетах панические статьи под заголовками вроде «ВСЕМИРНАЯ НАЛОГОВАЯ ПОЛИЦИЯ НАСТУПАЕТ» и на каждом углу публично поносил деятельность ОЭСР. Офшорный мир развернул свои боевые порядки, пустив вперед крупное идеологическое подразделение.
Чтобы понять интеллектуальный багаж проофшорных сил, считаю уместным начать с Дэниела Дж. Митчелла – человека огромного личного обаяния, яркого и страстного, поскольку он являлся, пожалуй, самым громким и яростным защитником секретных юрисдикций. В своем блоге «Международная свобода: пора обуздать американское и мировое правительства», Митчелл заявляет: «Я страстный болельщик команды университета штата Джорджия. До такой степени страстный, что мне было бы трудно сделать выбор между низкой плоской шкалой налогообложения и титулом национальных чемпионов для любимых “Бульдогов”. Не шучу». Там же в блоге он приводит аттестацию, данную ему британской левоцентристской Observer: «Верховный жрец облегченного налогообложения и либертарианства, столь типичного для малых штатов». И тут же комментирует: «Это лучшее, что обо мне когда-либо говорили».
Мир, который отстаивал и отстаивает Митчелл, – мир благотворной налоговой конкуренции – возник в его мечтах под влиянием работ Чарльза Тибу. Известный экономист в 1956 году опубликовал свою теорию о свободном выборе любым индивидуумом юрисдикции для проживания. Тибу выстраивал мир (как вы понимаете, только теоретически), где рынки обретут совершенство и станут предлагать на выбор любой набор общественных и налоговых благ, а свободные и счастливые граждане толпами начнут мигрировать из одной юрисдикции в другую, сообразуясь исключительно с личными предпочтениями. Разумеется, наш мир слишком далек от этого, а сторонники доктрины о свободе воли и налоговой конкуренции взяли на вооружение модель Тибу лишь в качестве интеллектуального и идейного прикрытия офшорной системы.
Митчелл начал серьезно интересоваться политикой в эпоху Рейгана. Выпускник университета Джорджа Мейсона, Митчелл попал в идеологический плен консервативных идей Джеймса Бьюкенена и Вернона Смита, являвшихся разработчиками нового экономического направления, известного как теория общественного выбора. Сторонники этой теории отказываются от представления о политиках как субъектах, действующих от имени и в интересах народа или обществ, и рассматривают их как индивидуумов, преследующих только собственные интересы. Проповедуемое последователями теории общественного выбора отвращение к правительственным институтам идеально соответствовало мировоззрению начинающего либертарианца Митчелла, преклонявшегося перед Рейганом. До того как перейти в фонд «Наследие», Митчелл работал с сенатором-республиканцем Бобом Пэквудом, а затем – на команду Буша-старшего и Дэна Куэйла.
По мировоззрению Митчелла обязанности правительства должны быть низведены к выполнению нескольких ключевых функций вроде обеспечения безопасности. Все прочее предоставлено рынкам: «Некоторые люди мечтают о супермоделях, а я – о правительстве, собирающем всего 5 % ВВП». (Это действительно из области чистых фантазий – в настоящее время большинство правительств стран ОЭСР получает за счет налоговых поступлений от 30 до 50 % ВВП.) Себя Митчелл мыслит ученым. Во время интервью, которое я брал у него, он несколько раз отказывался от сказанного под следующим предлогом: «Я имею дело лишь с теориями; я не работаю в мире реального бизнеса».
Митчелл принадлежит к категории людей, которые тщательно лепят свой облик и отрабатывают специальные интонации. Например, заслышав, как обсуждают людей или идеи, им не поддерживамые, он обязательно в крайнем изумлении поднимет брови, а его реплики звучат очень скептически. Его речь всегда тщательно отрепетирована, поскольку ему до смерти хочется производить впечатление человека разумного и логически мыслящего. Митчелл размещает в Интернете короткие видеоролики со своими докладами и довольно живыми обращениями, щедро сдобренными сермяжными истинами; вообще его выступления звучат вполне доступно, убедительно и поразительно доходчиво. Он никогда не забудет вставить слово «свобода» или «воля», и обязательно пнет своих противников: «международных бюрократов», «вечно во все сующие свой нос правительства» и, конечно, «европейцев» (особенно французов) – это настоящие жупелы, и о них всегда говорится с особо наигранным, почти театральным ужасом. В августе 2009 года на конференции, проходящей в штате Колорадо и посвященной «свободному налогообложению», Митчелл начал свой доклад с энергичной, «бодрящей» фразы: «Позвольте сообщить вам некоторые пугающие цифры». Он сделал прогноз на следующие семьдесят пять лет – и на горизонте замаячил чудовищный призрак грандиозного налогового бремени.
Далее он привел статистические данные, свидетельствующие о некоторых привычках Джорджа У. Буша (которого он не жаловал), свободно расходующего финансовые средства. Под конец Митчелл предрек: «Америке грозит больше, чем просто “большое правительство”. это правительство затмит все “большие правительства” европейских государств всеобщего благоденствия. Даже во Франции и Швеции… Я не знаю, означает ли это, что мы должны будем перестать пользоваться деодорантом или начнем учить наших солдат сдаваться сразу, без боя в грядущих войнах. но я знаю одно – нас ждет участь европейского государства всеобщего благоденствия».
Задолго до появления доклада ОЭСР Митчелл, как он сам говорил, прилагал все усилия, чтобы в США не был введен международный налог: «Мой хлеб насущный – вопросы фискальной политики, снижения, а не повышения налогов, да-да, именно так. Для меня международный налог, все эти поборы с внутрикорпоративного ценообразования, с распределения процентов и тому подобное – столь же безнравственен, как и акцизы на молоко в Монголии». В те времена не была еще разработана и продумана система представлений о налоговых гаванях, немногие тогда понимали, насколько влиятельным фактором становятся офшоры, а главное, в век стремительной глобализации почти никто их не осуждал. Поэтому Организация экономического сотрудничества и развития – к огромной радости Митчелла – постаралась сохранить лицо и не выглядеть гонителем и мучителем мелких юрисдикций. ОЭСР объяснила, что ее инициатива – вовсе не крестовый поход против налоговых гаваней, а скорее атака на такое вредоносное явление, как налоговая конкуренция, то есть соревнование государств друг с другом в «гонке на дно», нулевые налоги ради привлечения свободного капитала и другие соблазны. Такой неожиданный поворот дал Митчеллу мгновенное преимущество, теперь с полным основанием он мог кричать в Вашингтоне о ненавистниках свободной конкуренции, о высокомерных бюрократах, засевших в ОЭСР.
Вопрос конкуренции – один из главных доводов в пользу существования налоговых гаваней; и этот аспект заслуживает отдельного разговора. Митчелл находит хлесткие аргументы не хуже любого записного защитника офшоров. В Вашингтоне, в 2009 году, на одной из очередных встреч на Капитолийском холме, он с трибуны метал громы и молнии, стоя на фоне проецируемых фотографий с какими-то зловещими людьми в арабских бурнусах.
Международные бюрократы и политики из стран с высокими налогами начинают скоординированное наступление на малые юрисдикции. В идеальном мире другие государства должны были бы конкурировать с так называемыми налоговыми гаванями. А вместо этого страны с высокими налогами хотят учредить некий эквивалент ОПЕК. Это попытка образовать всемирный налоговый картель, который позволит политикам ввести в действие худшие налоговые меры7.
Допустим, в вашем городке стоит одна-единственная заправочная станция. Она может все: ввести какие угодно высокие цены; работать в неудобное для вас время; подсовывать вам дрянной бензин; обслуживать кое как. Но если в вашем городке пять таких станций, всем им придется конкурировать друг с другом. Их владельцы будут вынуждены снижать цены и внимательно относиться к вашим потребностям. С правительствами, как мы видим, происходит то же самое.
Вообразите, что вы – губернатор штата Массачусетс. Вам очень хотелось бы избавиться от штата Нью-Гэмпшир. «Закрыть» его. Ликвидировать его из-за конкуренции. Обама и прочие левые коллективисты ненавидят налоговые гавани, потому что они являются форпостами свободы. Благодаря глобализации труд и капитал стали теперь намного более мобильными, чем прежде. Правительства пытаются установить высокие ставки налогов? Но сегодня у [людей] есть выбор: они могут либо переехать сами, либо перевести свои деньги за границу. Ситуация точно такая же, как с заправочной станцией в вашем городке. Была одна. И вдруг их открылось много. Теперь вы вольны сами решать, какую из них выбрать. И вы говорите: «Да не буду я больше заправлять машину там, где меня обдирают; я поеду на ту станцию, где меня лучше обслужат за мои деньги».
Другими словами, налоговая конкуренция благотворна, и бороться с нею никак нельзя. На первый взгляд, доводы Митчелла представляются разумными, но при более внимательном рассмотрении они рассыпаются в прах и превращаются в сплошную чепуху. И вот почему.
Конкуренция компаний на рынке в корне отличается от налоговой конкуренции юрисдикций. Выглядит это таким образом: если какая-то компания не способна конкурировать, она может выйти из бизнеса. На ее место придет другая компания, которая производит более совершенные и более дешевые товары или услуги. Такое «созидательное разрушение» болезненно, но оно является источником динамичности капитализма. Посмотрим, что происходит, если не может конкурировать страна. Крушение государства? А ведь это – нечто совсем иное. Никто не станет, да и никто не сможет сделать то, что Митчелл назвал «ликвидацией Нью-Гэмпшира». В таком случае, что означает самое понятие «конкурентоспособность страны»? Ведь очевидно, государства не вступают в сколько-нибудь осмысленное соревнование друг с другом в поддержании правопорядка на улицах. Они, могут, например, конкурировать в сфере образования, но конкуренция такого рода приводит к повышению налогов для оплаты более совершенных услуг.
Конкуренция компаний на рынке в корне отличается от налоговой конкуренции юрисдикций
Находящаяся в Женеве неправительственная организация Всемирный экономический форум [далее везде – ВЭФ] дает более широкое определение конкурентоспособности государств: «Комплекс учреждений, политических мер и факторов, определяющий уровень производительности той или иной страны». В полном определении ВЭФ перечислены все двенадцать «столпов» конкурентоспособности (инфраструктура, учреждения, макроэкономическая стабильность, образование, эффективность товарных рынков и так далее). Можно найти недостатки в этом списке, но выбор критериев конкурентоспособности представляется достаточно разумным. Практически все перечисленные явления или институты требуют довольно высокого уровня налогообложения. В сущности большинство конкурентоспособных стран, по меркам ВЭФ, являются странами с высокими налогами. Разумеется, есть много отступлений от такого правила: в индексе конкурентоспособности за 2009–2010 годы Швеция, Финляндия и Дания, страны с самыми высокими в мире налогами, заняли соответственно четвертое, пятое и шестое место, тогда как США, где налоги ниже (но все-таки не слишком низкие по мировым стандартам), заняли второе место. Но зато страны с самыми низкими налогами, например, Афганистан или Гватемала, на самом деле всегда наименее конкурентоспособны.
Если копнуть глубже, то нам откроются другие любопытные факты. Страны, расходующие много средств на социальные нужды (именно их, «государства всеобщего благоденствия», клеймит Митчелл, выступая против таких расходов), занимают высокие места в рейтинге конкурентоспособности8. Более высокие налоги позволяют государствам тратить больше на образование, здравоохранение и другие социальные цели, что как раз помогает жителям этих стран быть конкурентоспособными на своих рабочих местах. Весь круг понятий, имеющий отношение к налогообложению, связан и с общим законодательством, и с государственным регулированием. Конечно, какая-нибудь юрисдикция – благодаря тому, что является перевалочным центром торговли наркотиками или попустительствует сексуальному туризму любителей детишек – вполне обладает «конкурентным преимуществом». Но при здравомыслящем отношении эти особенности конкретной юрисдикции никак нельзя считать положительными и более сильными сторонами по сравнению с другими государствами.
Митчелл утверждает, что секретные юрисдикции имеют свойство быть более «сытыми», чем другие страны, и из этого делает вывод: офшоры – это хорошо. Подобный аргумент очень удобен, когда указывают на частные самолеты, яхты и дворцы богатого диктатора и его приспешников и говорят: коррупция – это хорошо, ведь благодаря ей люди становятся богатыми. И все же есть то, в чем Митчелл, пожалуй, прав.
Ставки налогообложения по всему миру снижаются уже долгое время. Например, Митчелл говорит, что корпоративный налог снизился с 50 % в 1980 году до чуть более 25 % в настоящее время. В значительной мере это является результатом конкуренции разных юрисдикций – конкуренции, в которой лидируют офшоры. Митчелл утверждает: «Когда я подсчитываю все заработанное, я понимаю: мои гонорары так высоки, потому что отличные доклады, написанные мной для института Катона, вынуждают правительства по всему миру [снижать налоги]. Но в действительности дело в налоговой конкуренции… и налоговые гавани – самый мощный ее инструмент».
Доказать такое довольно трудно, но вполне можно допустить, что весь мир разом выбрал для себя одну систему ценностей: снижение налогов и дерегулирование финансовой деятельности – и считает ее единственной движущей силой глобального развития. Тогда, действительно, налоговая конкуренция, возможно, и является более мощной силой. Впрочем, многие экономисты полагают, что подобной темы просто не существует. Хотя ставки налогообложения и снизились, но объем поступлений остается постоянным. В богатых странах ОЭСР с 1965 года налоги на доходы физических лиц устойчиво составляют 25–26 % общих налоговых поступлений, а доля совокупных корпоративных налогов даже слегка возросла, с 9 до 11 %9. Некоторые считают, что это доказывает не слишком большую значимость налоговой конкуренции. Но присмотримся к самим цифрам и к тому, что за ними стоит, и перед нами откроется любопытная картина.
Хотя богатые страны сохранили свои совокупные налоговые поступления, корпорации и богачи выплачивают намного меньшую долю этих поступлений. Прибыли корпораций, на основе которых исчисляют их налоговые обязательства, резко возросли10. А тем временем богачи не только наблюдали, как увеличиваются их доходы и благосостояния, но и постепенно выводили свои доходы из категории налогов на доходы физических лиц и переносили их в категорию корпоративных налогов, ставка по которым гораздо ниже. Например, четыреста богатейших американцев в 1992 году относили 26 % своих доходов к жалованьям и заработкам, а 36 % – к доходам от прироста капитала. Та же группа к 2007 году отнесла только 6 % своих доходов к заработкам, а 66 % – к приросту капитала11. То же самое происходит по всем категориям людей, имеющих высокие доходы, и по всем странам ОЭСР – по меньшей мере с 1970-х годов. Таким образом, снижение ставок корпоративных налогов скрывает уклонение богачей от налогов12. Напротив, за последние тридцать лет трудящиеся стали свидетелями повышения налогов на их личные доходы и взносов на социальное обеспечение. Митчелл прав, когда говорит, что налоговая конкуренция реальна. Но она больно кусается.
Посмотрите, как налоговая конкуренция бьет по развивающимся странам, и вам откроется еще более широкая картина. Одной из совсем немногих работ, когда-либо выполненных по этой теме, является короткий доклад МВФ, опубликованный в 2004 году. В нем отмечалось: «Тому, как международная налоговая конкуренция сказывается на развивающихся странах и странах с новыми рыночными экономиками, уделено мало внимания. Наше исследование – первая попытка рассмотреть эти вопросы»13. Результаты вызывают удивление. Ставки налогообложения снижались по меньшей мере так же быстро, как в богатых странах (если не быстрее), и наиболее стремительное снижение этих ставок наблюдалось в странах Африки, лежащих южнее Сахары. Но резко сократились и налоговые поступления: за одиннадцать лет, с 1990 по 2001 год, поступления в бюджеты стран с низкими доходами, получаемые за счет корпоративных налогов, сократились на четверть. Это вызывает особое беспокойство, потому что развивающимся странам легче облагать налогами несколько крупных корпораций, чем миллионы бедняков, так что корпоративные налоги для таких стран значат очень много.
Развивающимся странам легче облагать налогами несколько крупных корпораций, чем миллионы бедняков
Одна из причин снижения поступлений от налогов на корпорации – особые налоговые стимулы. В 1990 году такие стимулы предлагало лишь незначительное количество бедных стран. Но уже к 2001 году эта практика стала преобладать. Первое подробное исследование налоговых стимулов, проведенное МВФ в июле 2009 года, показало, что налоговые стимулы, которые предположительно должны привлекать иностранных инвесторов, резко сокращают налоговые поступления и никак не способствуют экономическому развитию14.
Именно налогообложение, а не иностранная помощь, является самым устойчивым источником финансирования. Налоги делают правительства подотчетными гражданам, а помощь из-за рубежа делает те же правительства зависимыми от иностранных доноров. Многим африканцам это слишком хорошо известно. «Я сделал налоговое управление передовым учреждением, поскольку налоги могут избавить нас от необходимости побираться. Если нам удастся собрать в виде налогов около 22 % ВВП, нам не надо будет беспокоить другие страны просьбами о помощи. Вместо того чтобы беспокоить других и клянчить: “Дайте мне немного того и чуть-чуть этого”, – я буду приезжать к вам, приветствовать вас и торговать с вами», – говорит Йовери Мусевени, президент Уганды, которая собирает в виде налогов всего лишь 11 % ВВП15.
Налоговая конкуренция разрушает налоговые поступления развивающихся стран и усиливает их зависимость от иностранной помощи. Бразильцы называют налоговую конкуренцию налоговой войной, и это гораздо лучше раскрывает суть происходящего в реальном мире. Американский сенатор Карл Левин вторит бразильцам: «Налоговые гавани ведут экономическую войну с США». Точнее было бы сказать, что офшоры помогают небольшой кучке американцев в их борьбе с трудящимся большинством, но на самом деле происходит нечто более сложное. Когда какая-нибудь многонациональная корпорация из богатой страны делает капиталовложения в бедную страну, налоговое соглашение между этими государствами определяет, с каких составляющих будут взиматься налоги обеими странами. Но глобальное налоговое соглашение, с легкой руки ОЭСР, предоставило право облагать многонациональные корпорации налогами только богатым странам. Поэтому и становится возможной ситуация, когда, например, Уганда дает налоговые льготы какой-нибудь крупной американской сырьевой корпорации, и последняя получает намного большую прибыль, которую потом либо уводит в офшоры, либо репатриирует в США, где эту прибыль и облагают налогами. Такое налоговое соглашение помогает объяснить, почему богатые страны сохраняют свои поступления от корпоративных налогов в условиях налоговой конкуренции. Происходит это благодаря тому, что богатые страны получают большую долю налога на прибыль, произведенную в международной торговле, и делают это за счет бедных стран.
Еще один доклад Митчелла называется «Нравственное обоснование налоговых гаваней»16. Видеоролик, размещенный им в октябре 2008 года, передает настрой этого выступления:
Огромное большинство мирового населения проживает в государствах, правительства которых не в состоянии обеспечить защиту основ цивилизованного общества. [Идут кадры с Ким Чен Иром, Робертом Мугабе и Владимиром Путиным, снятые так, чтобы они выглядели зловеще.] Налоговые гавани помогают эти народам защищаться от продажных и некомпетентных режимов, обеспечивая надежные места, где можно хранить активы.
Одна из причин, по которой Швейцария проводит свою исключительную политику в области прав человека, защищая финансовую тайну личности, состоит в том, что в 1930-х годах эта страна укрепила законодательство ради защиты немецких евреев, желая оградить их активы от нацистов. [Демонстрация кадров с Гитлером, приветствующим народ из автомобиля, и гестаповским офицером, который гонит толпу испуганных женщин.] А что вы скажете о несчастной аргентинской семье, сбережения которой девальвация грозит обесценить за одну ночь?
Разместите эти сбережения в офшоре, говорит Митчелл, и они будут в безопасности. И снова нельзя не признать: доводы Митчелла убедительны – правда, до того момента, когда перестаешь думать только о них.
Во-первых, история Митчелла о происхождении швейцарской банковской тайны – не более чем красивый вымысел, об этом я подробно рассказал в главе 3. Даже если в стране существует неправильная или неправедная власть, почему следует предоставлять защиту только богатым элитам и их состояниям? Если в какой-то стране действуют несправедливые законы, то предоставление услуг налоговых гаваней самым богатым и наиболее могущественным гражданам – наилучший способ ослабить давление на единственную группу населения, у которой есть настоящее влияние, позволяющее добиться перемен. Пусть деньги богатых остаются в стране, пусть они даже хранятся в кубышке, но именно в такой ситуации требуется немедленное проведение реформ. Даже если в отдельных странах существуют деспотические правительства, никакой необходимости в офшорной секретности для защиты средств граждан этой страны нет. Допустим, я житель Танзании, на счетах которого в Лондоне лежит миллион долларов, приносящий 5 % в год; а я должен платить на этот доход налог в размере 40 %, значит, я должен своему правительству 20 тысяч долларов за год. Власти Великобритании могут сообщить правительству Танзании, что я храню деньги в их стране, но эта информация, по всем действующим международным соглашениям, не дает Танзании никаких прав на конфискацию моего миллиона долларов. Аргентинская семья может защитить свои сбережения от гиперинфляции, переместив их в Майами, но банковская тайна не играет в такой защите ни малейшей роли. Положите эти деньги на обычный банковский счет, обменяйтесь информацией о доходах и заплатите с них налоги. Собственник счета остается в полной безопасности.
Митчеллу, когда он затрагивает проблему защиты личных средств граждан от диктаторских режимов, возможно, следует задуматься вот над каким вопросом: кто использует секретные юрисдикции для укрытия денег и укрепления своих позиций? Отважный правозащитник, корчащийся под пытками в застенке? Смелый журналист, проводящий расследование? Уличный демонстрант? Или жестокий тиран-клептократ, угнетающий перечисленные выше социальные группы граждан? Ответ на этот вопрос известен.
Что же на это скажет Митчелл? Например, вот это: «А вы не подумали, что ваши личные данные могут быть проданы бандитам, и они похитят вашего ребенка?» Прозрачность угрожает живущим в Саудовской Аравии гомосексуалистам и проживающим во Франции евреям, которые «стали жертвами коррумпированных и (или) деспотических режимов. Не имея возможности защитить свои активы в так называемых налоговых гаванях, эти люди подвергнутся еще большей опасности». Ответ, говорит Митчелл, заключается в том, чтобы «положить деньги в один из банков Майами, поскольку Америка – это тоже налоговая гавань»17. Внешне это похоже на правду, но не более того. Для того чтобы узнать, у кого есть деньги, похитителям людей не нужны налоговые данные. Тем более, у сверхбогатых людей есть телохранители. Так что их самих и их детей похищают редко. Жертвами преступников обычно становятся представители низших и средних классов. Впрочем, есть и более важное обстоятельство: как свидетельствуют все исследования, хорошие налоговые системы способствуют лучшему управлению государством (что в свою очередь ведет к сокращению случаев похищения людей). Помогая элитам грабить подвластное им население, секретные юрисдикции как раз создают те предпосылки, из которых вырастают проблемы, так беспокоящие Митчелла.
Когда речь заходит о свободе, Митчелл вполне откровенен. Государство всеобщего благоденствия – это государство с высокими налогами, а значит, утверждает он, – «тюрьма, в которой томится человеческая душа. Такое государство делает из нас домашних животных. Оно стремится засадить нас в клетку, управлять нашей свободой и нашей жизнью, а с этим надо бороться». Налоги плохи, и налоговые гавани стали ответом на государство-тюрьму. Если следовать подобному мировоззрению, то мы дойдем до того, что частная собственность, конечно, неприкосновенна, а вот налоги являются кражей частной собственности. Митчелл говорит: «Есть смысл защитить интересы собственной семьи путем помещения семейного состояния в местах вроде Гонконга, где их не смогут обнаружить политики страны, в которой вы проживаете. А если политики не смогут найти ваши деньги, они не смогут и украсть их». Оставим в стороне тот факт, что такие утверждения звучат как подстрекательство ко всеобщему уклонению от уплаты налогов. Стоит, однако, задаться вопросом, является ли налог кражей.
Как указывал Мартин О’Нил, специалист по политической философии, права собственности возникают из общей системы юридических и политических правил, в данном случае нормы налогообложения не исключение. Таким образом, если определять налог как кражу, то надо быть последовательным и считать, что вы пользуетесь такой системой, в которой налоги являются главным средством борьбы с налогообложением. Сделав такое умозаключение, начинаешь понимать, что здесь налицо логическая ошибка, то есть, говоря философским языком, спорящие или впадают в порочный круг, или сознательно используют эту ошибку как демагогический прием. А теперь поговорим на юридическом языке. С юридической точки зрения, корпорации, как и налогообложение, – тоже порождения государства. «Государство – единственный в мире институт, который может вызвать корпорации к жизни. Только государство дает корпорациям их основные права, такие как юридическая идентичность и ограниченная ответственность… Без государства корпорация – ничто. В буквальном смысле пустое место», – объясняет Джоэл Бакан в своей ставшей бестселлером книге «The Corporation»18. Утверждать, что корпоративный налог является кражей, значит снова двигаться по тому же порочному кругу, постоянно утыкаясь в знакомое логическое противоречие.
Многие рассуждения адептов офшорной системы при внимательном изучении грешат алогизмами, противоречиями и парадоксами. Возьмем их главное утверждение, будто секретные юрисдикции играют важную роль в повышении эффективности финансовых рынков, – как оно согласуется с фактом, что именно офшорные структуры обеспечивают секретность информации? Нельзя не заметить, как это сразу вступает в противоречие с общепринятым положением об эффективных рынках, включающем в себя не в последнюю очередь и принцип транспарентности.
Экономист Брэд Делонг в 2009 году разместил в своем блоге цитаты из многочисленных выступлений Митчелла, озаглавив подборку «Why Do I Have to Deal with People Like Dan Mitchell?» («Зачем мне иметь дело с такими людьми, как Дэн Митчелл?»). В одной своей речи Митчелл восхищался Исландией, проводившей экономическую политику дерегулирования и снижения налогов, – публикация появилась точно накануне краха исландской экономики. В другой статье – «A Better Way To Chastise France» («Лучший способ выпороть Францию») – Митчелл настоятельно рекомендовал американскому правительству отказаться от взимания налогов, которые иностранцы вынуждены платить со своих дивидендов. По соображению автора, эта мера поможет США «вывести» из «деспотичных стран» огромное количество инвесторов, пытающихся спасти свои деньги от высокого налогообложения. Получается, следуя логике Митчелла, что налоговые гавани вовсе не оказывают содействия рынкам, а просто «наказывают» неправильные страны? Тут явно какая-то несостыковка.
Еще одна сфера, касаясь которой, сторонники налоговых гаваней впадают в страшную путаницу, – валютно-кредитная политика. В целом они поддерживали монетаризм как идею, а значит, были согласны, что с помощью регулирования объема денег можно управлять инфляцией и безработицей. Парадокс заключается вот в чем: монетаризм стал влиятельной доктриной после выхода знаменитой статьи Милтона Фридмана, то есть в том самом 1956 году, когда возник евродолларовый рынок и вовсю формировалась общемировая офшорная сеть. В неравной схватке двух систем – монетарной и офшорной – побеждает последняя. Одно существование налоговых гаваней подрывает идею монетаризма: в мире, где капитал без усилий уходит в свободные от регулирования офшоры, а банки получают возможность создавать любые объемы денег, контроль над денежной массой практически невыполним, и правительства многих стран вынуждены вести за него напряженную борьбу. В конце концов сам идеолог монетарной политики, Фридман, признался в 2003 году: «Мы не достигли своей цели – наш план управлять денежной массой оказался неудачным».
Систему государственных институтов следует «укоротить до таких размеров, чтобы все правительство можно было утопить в ванне»
Другой показательный пример – практика уклонения от налогов. Офшоры, предлагая свои услуги корпорациям, бесконечно рекламируют самые разнообразные схемы оптимизации налогов. Однако любая минимизация налогообложения, даже проведенная без нарушения закона, – экономически малоэффективна. Вот мнение британского экономиста Ричарда Мерфи: «Считается, если хочешь обеспечить плодотворную инвестиционную деятельность, то невозможно избежать налоговых злоупотреблений. Пусть так, но это нерациональное распределение ресурсов».
В большинстве своем люди вовсе не склонны нарушать налоговые обязательства, поэтому теоретики офшорной системы в качестве самого веского аргумента в пользу офшоров любят ссылаться на распространенное мнение, будто политика сокращения налогов фактически увеличивает налоговые поступления. От этого остается сделать один шаг до логического вывода:
налоговая конкуренция является благом, поскольку способствует снижению налоговых ставок. Правда, в сознании американских республиканцев произошла полная мешанина, и данный тезис наложился на весьма честолюбивый замысел, лелеемый всеми противниками мер государственного финансового контроля, а следовательно, и представителями офшорного мира – известными приверженцами либертарианских настроений. Идея сводилась к радикальному решению: максимально сократить налоги и тем самым уморить голодом «большое правительство» – ведь страшнее его зверя не было.
Здесь уместно привести совсем недавнее, но уже ставшее легендарным заявление, принадлежащее фанатичному борцу за снижение налогов Гроверу Норквисту: систему государственных институтов следует «укоротить до таких размеров, чтобы все правительство можно было утопить в ванне»19. Естественно, возникает некий внутренний диссонанс: одни призывают ввести сокращение налогов, так как это благотворно влияет на поступления в государственную казну; другие, особенно желающие обречь зверя на голодную смерть, ратуют за политику снижения налогов, так как она, наконец, позволит сократить раздутый бюджет. Согласитесь, невозможно, чтобы истина принадлежала сразу обеим сторонам. Тем не менее две противоречащие друг другу теории спокойно существуют бок о бок и процветают на протяжении четверти века. На этот счет у Боба Макинтайра, директора общественной организации «Граждане за справедливые налоги», свое особое мнение: «Все возможно… По понедельникам, средам и пятницам республиканцы выступают за снижение налогов, потому что хотят увеличить государственные доходы. По вторникам, четвергам и субботам они выступают за сокращение налогов, потому что хотят снизить налоговые поступления в бюджет, чтобы вынудить правительство уменьшить расходы, – и тогда, может быть, зверюга сдохнет от голода. Ну а по воскресеньям они все отдыхают». Конечно, солидные аналитики придерживаются более серьезных взглядов. Некоторые из них вообще не придают большого значения налоговым ставкам, полагая, что их величина не слишком важна для состояния бюджета страны. Большинство исследований показывает: ставки налогов на корпорации играют весьма второстепенную роль при выборе местоположения бизнеса, поскольку настоящие деловые люди (имеются в виду те, кто хоть что-то производит) предпочитают вкладывать деньги туда, где будет спрос на их товары и где есть развитая инфраструктура и здоровая среда, поставляющая образованную, профессиональную рабочую силу. И самое главное, умные производители всегда придерживаются принципа целесообразности. Компания Tropicana никогда в жизни не станет выращивать апельсины на Аляске, даже если ей посулят там немыслимые налоговые льготы. В свой золотой век (1947–1973) американская экономика росла почти на 4 % в год, а максимальная предельная ставка налогообложения колебалась в пределе от 75 до 90 %20. Не надо объяснять, что вовсе не эти высокие налоги вызвали подобный расцвет экономики, но и совершенно точно, не они стали ее душителями.
Итак, по мнению Митчелла, снижение налогообложения обязательно повлечет за собой сокращение числа желающих уклониться от налогов. Прекрасно. Но в таком случае как он объяснит происходящие в мировых масштабах незаконное сокрытие доходов от налогов и бегство капитала? Ведь две эти эпидемии, в 1970-е внезапно охватившие весь мир, между прочим, вспыхнули тогда и продолжают свирепствовать по сей день в условиях свободного падения налоговых ставок. Подлинное объяснение этому есть только одно: и уклонения от уплаты налогов и утечки капитала были спровоцированы как бурным ростом налоговых гаваней, так и многочисленными финансовыми послаблениями.
К началу XXI столетия расстановка сил постепенно определилась. Пока ОЭСР вырабатывала свою позицию по отношению к налоговой конкуренции и пагубности ее роли в расширении и развитии офшорной системы, Митчелл с союзниками развернули через Вашингтон громкую кампанию, забрасывая Белый дом и Капитолий письмами и донимая докладами. И оттуда, за все время их наступления на ОЭСР, не последовало ни одного разумного опровержения. Тогда Организация экономического сотрудничества была вынуждена сама перейти к обороне. Надо сказать, что налоговые гавани тоже не теряли зря времени и начали мобилизацию собственных сил. В январе 2001 года генеральный секретарь Содружества наций предложил ОЭСР создать совместную рабочую группу, в составе которой малые государства – члены Содружества, то есть офшоры, получили бы равное представительство. Эта группа оплела проект ОЭСР такой бюрократической волокитой, что все дело увязло в трясине каких-то непонятных проволочек и мелких дрязг. Для координации оборонительных действий налоговые гавани учредили самостоятельную Международную налоговую и инвестиционную организацию, которая в первую очередь наладила связи с Митчеллом и его Центром свободы и процветания. А затем, в 2001 году, к власти в США пришел Джордж У. Буш.
Ларри Саммерс, министр финансов в администрации Клинтона, поддерживал ОЭСР и даже предлагал применять санкции против офшоров, что нашло отражение в его последнем бюджете. В администрации Буша министр финансов Пол О’Нил поначалу не имел определенной позиции по данному вопросу. Однажды он даже сделал заявление: «Я поддерживаю приоритет прозрачности и сотрудничества», – прозвучавшее для Митчелла как сигнал боевой тревоги. Центр свободы и процветания начал оказывать еще большее давление на вашингтонские политические круги; силами Центра было организовано совместное обращение к О’Нилу с требованием отправить проект ОЭСР на помойку. Воззвание подписали восемьдесят шесть сенаторов и конгрессменов, которых возглавили очень влиятельные политики-республиканцы Джесси Хелмс и Том Делэй; под письмом также стояли подписи консервативных экономистов, в том числе Милтона Фридмана и Джеймса Бьюкенена. На этом Митчелл не остановился и продолжал заваливать министерство США коллективными письмами. Он обрушивал громы и молнии на «парижское чудовище» (штаб-квартира ОЭСР располагается в Париже). Не стояли в стороне и союзники Митчелла: Содружество наций разносило ОЭСР как банду бюрократов, выкручивающих руки малым странам21, а официальный представитель Каймановых островов с трибуны ООН громогласно инкриминировал ОЭСР синдром «Большого брата» и тактику запугивания. Правда, американские лоббисты почему-то совсем оставили без внимания тот факт, что Каймановыми островами в сущности управляли из Лондона. Помощь со стороны единомышленников еще больше распалила Митчелла, продолжавшего свой вашингтонский крестовый поход против ОЭСР.
В борьбу с ОЭСР вступили налоговые гавани Карибского бассейна, которые склонили на свою сторону так называемый Кокус черных конгрессменов; и влиятельная группа афроамериканцев – членов конгресса направила от своего имени послание О’Нилу с предупреждением, что инициатива ОЭСР «угрожает подорвать хрупкое экономическое положение некоторых ближайших соседей и союзников США». Разумеется, в этом письме господа конгрессмены забыли упомянуть, что секретные юрисдикции со своим «хрупким экономическим положением» и сами могут оказывать значительное воздействие на крупные африканские страны; и совсем упустили из виду, что главными бенефициарами «бедных» карибских офшоров являются богатые белые банкиры, юристы и финансисты.
Надо сказать, что по каким-то пунктам ОЭСР сама давала удобный повод для критики. В ее черном списке не значилось ни одной страны – члена организации: ни Швейцарии, ни Люксембурга, ни Великобритании, ни Америки. Митчелл не преминул этим воспользоваться и вонзил когти еще глубже: «ОЭСР, клуб богачей из промышленно развитых стран, начинает свой джихад против офшоров, но не включает в черный список собственных членов. Свора лицемерных расистов! Могущественные европейские чудовища, управляемые белыми, нацелились на маленькие государства вроде стран Карибского бассейна. Кто-то должен сказать парижским бюрократам, что эпоха колониализма закончилась»22. На этот раз Митчелл, нажав на слишком болевую точку, прорвал слабую оборону министерства финансов. О’Нил обратился в рупор сторонников налоговых гаваней Washington Times (консервативная газета, учрежденная в 1982 году влиятельным лидером религиозного культа преподобным Муном Санменом), и 10 мая 2001 года было опубликовано следующее заявление: США «совсем не заинтересованы подавлять конкуренцию, которая и для правительственных, и для предпринимательских структур является созидательной движущей силой успеха», поэтому миссия ОЭСР «не согласуется с приоритетами нынешней администрации»23; США «не поддерживают ничьих усилий, направленных на то, чтобы диктовать какой-либо стране, какими у нее должны быть системы налогообложения и налоговые ставки»24. Все заявление министра финансов США звучало так, словно его автором был сам Митчелл. «Не смейте покушаться на наши права! Мы суверенные государства!» – дружно заголосили маленькие страны – те самые налоговые гавани, которых никогда не останавливали законы других суверенных государств и которые с радостью вмешивались в чужие правила налогообложения. На этом, как мне думается, можно поставить логическую точку в моем долгом перечислении внешних и внутренних противоречий, присущих системе взглядов теоретиков офшорного мира.
Проект Организации экономического сотрудничества и развития умирал. Как писал специалист по налогам Марти Салливан, все начинания ОЭСР «медленно распадались на ряд беззубых деклараций, стиль которых напоминал некую помесь выкриков болельщиков и ворчаний судей, фиксирующих ошибки». Критерии включения стран в черный список были смягчены: теперь налоговые гавани стали «партнерами-участниками». Многие из них избежали включения в список, лишь попросту пообещав «подчиниться общим требованиям», правда, при условии, что все остальные тоже «приведут себя в соответствие», даже такие крепкие орешки как Швейцария, Великобритания, США и ставший недавно независимым Гонконг. Иначе говоря, налоговые гавани дали слово, что этого не случится никогда.
Через два месяца после опубликования заявления О’Нила сенатор Карл Левин, в одиночестве ведший арьергардные бои за всех отступивших сторонников ОЭСР, сделал оценку, согласно которой США ежегодно теряли 70 миллиардов долларов вследствие ухода налогоплательщиков в офшоры. «Цифра настолько огромная, что даже если бы удалось собрать половину указанной суммы, то Америка смогла бы оплатить все расходы на лекарства по программе Medicare, не поднимая для этого налоги и не сокращая бюджеты», – писал Левин. На свое замечание, что Налоговое управление США смогло раскрыть из более чем 1,1 миллиона офшорных счетов меньше, чем 6 тысяч, Левин получил простой и ясный ответ О’Нила: «Признаю, это забавно»25.
Срок, установленный ОЭСР для «исправления» налоговых гаваней, после чего должны были вступить в силу санкции, истек в июле 2001 года. И ничего не изменилось. Через какое-то время ОЭСР публично заявила, будто и не собиралась применять никаких мер. Следующим шагом стало очень своевременное предупреждение, сделанное коллегой Митчелла Эндрю Квинланом, что хватит всего лишь десяти дней лоббирования – и финансирование, которое США предоставляет ОЭСР, будет перекрыто. Краткий итог всей этой истории подвел Джейсон Шарман, написавший впоследствии хорошо документированное исследование: «ОЭСР пришлось отказаться от своих амбиций регулировать международную налоговую конкуренцию». Победа осталась за налоговыми гаванями.
* * *
Значительная часть системы аргументации защитников офшоров построена вокруг проблемы государственной власти и пределов ее воздействия.
Демократические государства издавна поддерживают принцип прогрессивного налогообложения, сформулированный еще Адамом Смитом: «…Налог… должен, по общему правилу, ложиться наибольшей тяжестью на богатых, и в такого рода неравномерности нет, пожалуй, ничего особенно несправедливого. Отнюдь не несправедливо, чтобы богатые участвовали в государственных расходах не только пропорционально своему доходу, но и несколько большей долей». Но в США, как и во многих других странах, принцип прогрессивного налогообложения, принятый со времен Адама Смита, испарился. По имеющимся данным, в 2009 году 1 % богатейших американцев уплатил всего лишь более 40 % поступлений от подоходного налога. Правая организация Tax Foundation утверждает, что это «явным образом развенчивает традиционную популистскую риторику, обвиняющую “богатых” в том, что они не платят ту долю налогов, которая приходится на них по справедливости». Однако в том же 2009 году 1 % богатейших американцев владел почти половиной всех финансовых активов США, и их доля богатств продолжает расти. В данном случае речь идет не о высоких налогах на богатых, но об астрономическом богатстве и таком же неравенстве. Причем эти 40 % относятся только к подоходному налогу: богатые обычно превращают большую часть своих доходов в прирост капитала, который облагается налогом по более низким ставкам. А еще есть налоги на заработную плату и налоги, устанавливаемые штатами, и все они имеют свойство большей своей тяжестью ложиться на людей с низкими и средними доходами, а не на богатых. Для четырехсот самых богатых американцев действует намного меньшая ставка налогообложения, равная 17,2 %, причем эта ставка продолжает снижаться. Прибавьте к этому уклонение от налогов через офшоры (эти величины статистика не отражает), и картина искажается еще сильнее. Дэвид Кей Джонстон писал: «Четверть века сокращения налогов привело к нарушению нормального течения под воздействием силы притяжения. Ниагара потекла вспять»26.
Во время продолжительного интервью, которое я брал у Митчелла в Вашингтоне, мы отправились в скромную забегаловку, расположенную неподалеку от института Катона. Там мы столкнулись с Ричардом Раном, сотрудником этого Института, служившего председателем Валютного управления Каймановых островов. Ран – человек серьезный, слегка грубоватый, с пиратской повязкой на глазу. Когда Митчелл весьма добродушно представил нас друг другу, Ран нахмурился, уклонился от рукопожатия, процедил сквозь зубы что-то вроде: «А, коммуняки из Европы» – и откланялся. Годом позже я все-таки связался с ним, и он согласился со мной встретиться. На этот раз Ран вел себя более вежливо (я все еще не мог отделаться от впечатления, оставшегося после нашего знакомства у института Катона, когда Ран налетел на меня, «сумасброда-европейца», взъерошенным коршуном), он даже вручил мне маленькую, размером с паспорт, брошюру в темно-красной обложке, под которой оказались. тексты Декларации независимости США и Конституции США. «Выглядит как паспорт ЕС, не так ли? – проскрежетал Ран, сверкая глазами. – Так вот, ваш паспорт – это орудие угнетения. А наша брошюра – документ свободы».
Он усадил меня в своем довольно спартанском кабинете. «Мои предки сражались в годы Американской революции. И я генетически не люблю иностранные правительства». После такой заявки он заставил меня купить за 20 долларов книжку Митчелла (один экземпляр этого труда у меня уже был, но я не хотел портить Рану настроение), и мы, наконец, начали беседовать.
Мне показалось, что Ран – вовсе не приспешник богатых, а скорее человек, руководствующийся по меньшей мере глубокими личными убеждениями. «Такие люди, как вы, расстраивают меня… Я часто задаюсь вопросом, являетесь ли вы все такими злыми по природе или же вы просто невежественны, – проговорил он. – Налоговое угнетение вызывает в мире нужду». По словам Рана, этот факт вполне установлен научно и в качестве доказательства сослался на некоторые опубликованные в Болгарии исследования. «Когда международные бюрократы хотят обрушиться на какие-то страны за то, что те не вводят плохие налоги, – продолжал он, – это вполне укладывается в мое определение зла». Ран рассказал о «международном заговоре бюрократов», организованном в целях увеличения налогов, отметив, что это не столько организованный заговор, сколько постоянное стремление увеличивать налоговые поступления для финансирования собственного благосостояния и своих привилегий.
Возможно, какая-то крупица истины есть в его словах. Но следующий тезис Рана заслуживает более пристального внимания, поскольку в нем заложена основа интеллектуального оправдания офшоров: «Капитал – семя экономического развития. Без капитала этого развития не будет. Облагать налогами первоисточник развития – так могут поступать только самоубийцы». Наряду с этим аргументом обычно налоговые гавани предъявляют основное доказательство в свою защиту: они сглаживают движение международных потоков капитала и содействуют им, эффективно направляя их в развивающиеся страны, нуждающиеся в деньгах, где этот капитал может производительно расти, принося выгоды всем. Утверждение Рана, что капитал – первоисточник развития, содержит частицу истины: капитал действительно стимулирует инвестиции и способствует экономическому росту. На первый взгляд, содействие эффективному перемещению капитала кажется хорошим делом. Но именно в этом пункте доводы защитников офшоров начинают разваливаться.
Во-первых, денежный капитал – не единственный вид капитала. Гораздо большее значение имеет общественный капитал – образованная и опытная рабочая сила, внушающий доверие деловой климат и тому подобное. Денежный капитал, названный адептами офшоров первоисточником экономического развития, всего лишь один из факторов, обеспечивающих хороший урожай, для которого еще нужны осадки, плодородные почвы, удобрения, а также трудовые ресурсы, знания, профессионализм и убежденность. Все эти факторы действуют в совокупности. «Доступ к капиталу, в сущности, не является решающим фактором, ограничивающим экономическое развитие. – Значение имеет социальный и человеческий капитал», – писал экономический обозреватель Мартин Вулф27. А это, разумеется, требует финансирования за счет налогов.
Во-вторых, практика налогообложения, должна соответствовать четырем принципам. Первый – поступление денежных средств. Второй – перераспределение. Он прежде всего корректирует несправедливость, вытекающую из имущественного неравенства. Этот принцип всегда требуется соблюдать в демократических обществах. Авторы очень продуманного исследования «The Spirit Level» («Уровень духа») пишут, что не абсолютные уровни бедности и богатства, а именно степень неравенства определяет, насколько успешно общество справляется, чтобы обеспечить все показатели благосостояния (например, ожидаемая продолжительность жизни, ожирение, уменьшение преступности, сокращение числа подростковой беременности). Третий принцип – представительство. Вступая в налоговые правоотношения со своим народом, правители должны прежде всего заключить с ним договор, а это подразумевает наличие специальных представителей и полную подотчетность. Четвертый принцип – пересмотр цен. Изменение цен обычно используют для достижения самых разных целей (например, ограничение курения). Секретные юрисдикции прямо подрывают первые три принципа, а если очень задуматься, то возможно, и четвертый.
При внимательном рассмотрении начинаешь обнаруживать: вместо серьезных практических обоснований идеологи офшоров все время подсовывают какие-то пустяки. Можно подумать, что существует непреложный закон, по которому деньги обязательно должны поступать из богатых стран, где их очень много, в страны с низкими доходами, где их не хватает; и таким образом, благодаря трансграничным потокам капитала, расширяются инвестиции и, следовательно, повышается благосостояние всех слоев общества. Но в реальной жизни такого не происходит. Страны с низкими доходами могут развиваться самыми быстрыми темпами – прекрасный пример этого показывает Китай, И кстати, тот же Китай имеет обыкновение вывозить, а не ввозить капитал28. Прежде всего государства нуждаются в здоровых институтах, правильной инфраструктуре, эффективном правопорядке и равенстве всех перед законом, а это как раз те аспекты, которые офшорная система уничтожает.
Страна в состоянии освоить строго ограниченное количество капитала, подобно тому, как поле может принять строго ограниченное количество семян
В этом нет ничего удивительного. Страна в состоянии освоить строго ограниченное количество капитала, подобно тому, как поле может принять строго ограниченное количество семян. Капитал, заимствуемый странами с низкими доходами, попадает не в продуктивные инвестиции, а поступает на частные банковские счета в Майами, Лондоне и Швейцарии, в результате чего задолженность бедных стран только возрастает. Волны финансового капитала, «эффективно» направляемые офшорами, вызывают один финансовый кризис за другим. Как пишет экономист Дэни Родрик, во многих странах с низкими доходами «притоки капитала в лучшем случае неэффективны, в худшем – просто вредны».
Но и это еще не все. Значительная часть богатств мира возникает благодаря явлению, которое экономисты называют рентой. Собственно, это нетрудовые доходы, которые без всякого усилия текут, скажем, прямо в руки правителям богатых нефтью стран. Как писал Рышард Капусьциньский: «Нефть – ресурс, который отключает мышление, искажает видение и разлагает. Нефть идеальным образом воплощает извечную человеческую мечту о богатстве, полученном благодаря счастливому случаю, поцелую судьбы, а не ценой пота, мук и напряженного труда. В этом смысле нефть – волшебная сказка и, как любая сказка, содержит долю лжи». Почти каждый трезвый экономист со времен Адама Смита соглашался с тем, что облагать налогами ренты очень правильно и очень эффективно. Рента всегда равна ренте – ее одинаковым образом извлекают как из рыночных монополий, так из олигополий. Примерами могут служить монополии, обеспечиваемые патентами на лекарственные средства; лицензии, выданные правительствами и позволяющие работать «Большой четверке» аудиторских фирм; государственные гарантии, которые предоставлены международным банкам; исключительное положение сверхбогатой организации, управляющей мировым футболом – Международной федерации футбольных ассоциаций [далее везде – ФИФА].
Мировые штаб-квартиры большинства крупных игроков в перечисленных прибыльных отраслях расположены в офшорных зонах, прежде всего в Швейцарии, что вопиющим образом противоречит концепции экономической эффективности. Например, ФИФА использовала свое положение монополиста и принудила небогатую Южную Африку предоставить ей особые налоговые льготы при проведении Чемпионата мира по футболу 2010 года. Такая привилегия позволила ФИФА вывести из страны свои доходы. Роскошное здание ФИФА стоимостью 200 миллионов долларов находится в Цюрихе, всего лишь в нескольких сотнях метров от места, где я пишу эти строки.
Разумеется, проблема налоговых гаваней не сводится к одному налогообложению, она таким же образом касается и системы регулирования. Рассмотрим некоторые доводы, приводимые в защиту офшоров с этой точки зрения.
Простейший и самый распространенный из них – отрицание какой бы то ни было ответственности. При возникновении любого скандала в качестве оправдания всегда приводится тезис о «паршивой овце». Сама система в основе своей здорова и чиста, но иногда «паршивая овца все стадо портит», вот и происходят всякие нежелательные казусы. Сразу же после краха МККБ президент Ассоциации банкиров Каймановых островов Ник Дагган сказал: «Международный кредитно-коммерческий банк – уникальное явление и ни в коем случае не отражает ситуации в местном банковском сообществе»29.
Следующий аргумент очень напоминает тот, который обычно приводится в пользу налоговой системы, вернее, отсутствия таковой в офшорных зонах. Слабое регулирование, присущее политике налоговых гаваней, якобы стимулирует не только сами капиталовложения, но и способствует появлению прогрессивных форм инвестиций. Уильям Бриттен-Кэтлин, автор довольно популярной книги об офшорах, пишет, что секретные юрисдикции являются «продавцами инновационных финансовых инструментов, кондитерскими капитализма, изобретающими все новые сладости». Но последний экономический кризис обнажил истинную суть подобных инноваций. Это инновационные формы злоупотребления доверием. Им надо противостоять, а не пропагандировать их.
Секретные юрисдикции являются «продавцами инновационных финансовых инструментов, кондитерскими капитализма, изобретающими все новые сладости»
У офшорных адептов в запасе есть еще один довод, но основан он на принципе «кривого зеркала». Председатель Управления по финансовым услугам Каймановых островов, Энтони Трэверс, часто прибегает к этому приему. Он даже специально написал статью, назвав ее «Как подставили Каймановы острова», чтобы растолковать читателю, почему некоторые крупнейшие мировые финансовые скандалы (в которых Каймановы острова сыграли чуть ли не ключевую роль, например, крах Международного кредитно-коммерческого банка, а также Enron, Parmalat и других компаний), на самом деле никоим образом не связаны с Каймановыми островами30.
Компанию Parmalat обрушила ее же финансовая дочерняя структура Bonlat Financing, базировавшаяся на Каймановых островах. Bonlat Financing мошеннически утверждала, что владеет активами на сумму почти 4 миллиарда евро. По словам Трэверса, этих миллиардов у Bonlat Financing «вообще не существовало никогда и нигде, кроме как в документе, состряпанном в Италии коррумпированным управленцем из Parmalat». А если суть мошенничества, совершенного Bonlat Financing, заключается исключительно в этом, то каким образом подобное обстоятельство «отражает суть» Каймановых островов? Другими словами, хотя Каймановы острова и занимают центральное место в афере, они безупречны, так как мошенники на самом деле живут и действуют за пределами островов. В том же ключе Трэверс изложил историю банкротства Международного кредитно-коммерческого банка. Оказывается, во всем виноват Банк Англии, выдавший «МККБ лицензию на деятельность на Каймановых островах» не в самое подходящее время. Что же касается компании Enron, вернее ее закулисных филиалов на Каймановых островах (шестьсот девяносто две дочерние фирмы), то они «находились на консолидированном балансе дочерних предприятий, владевших активами, с которыми Enron работала за рубежом, благодаря чему получала законные отсрочки по уплате налогов в США», – заявлял Трэверс. Прибыли этих филиалов «должным образом учитывались и проходили аудиторские проверки». Товарищество с ограниченной ответственностью LJM № 2, бывшее дочерней фирмой Enron, продолжал Трэверс, стало «жертвой, а не преступником». На самом деле преступления совершили товарищества с ограниченной ответственностью, зарегистрированные в штате Делавэр. Другими словами, мошенничества совершаются где угодно, только не на Каймановых островах. «Ни один случай финансовой халатности, приведшей, в значительной мере, к нынешнему мировому кризису, не произошел на Каймановых островах и с ними не связан», – добавил Трэверс31.
Подобные утверждения, порой ошеломляющие своей дерзостью, приобретают особо опасный характер из-за того, что в них вкраплены кусочки правды. Действительно, все эти мошенничества невозможно было бы провернуть только на Каймановых островах, конечно, требовались пособники и в других странах. «Шарлатаны, ответственные за безобразия, гораздо ближе к Вестминстеру, чем к Каймановым островам», – отмечает Трэверс. Совершенно верно. Но он умышленно упускает из виду одно обстоятельство: офшорная система только так и работает! Офшорные структуры всегда обслуживают граждан и организации других стран. Бенефициары всегда живут за пределами налоговых гаваней. Суть всей игры составляют как раз такие «правдоподобные отрицания». Мошенники могут, конечно, находиться за пределами секретных юрисдикций, но именно там создается питательная среда для их преступлений. Секретная юрисдикция для любого афериста, что забор для воришки. И все нападки официальных лиц Каймановых островов очень напоминают жалобы укрывателя ворованного на то, что полиция не может остановить воров. Каймановы острова, как заявил Трэверс очень угрожающим тоном, – место, «обязавшееся соответствовать самым высоким и новейшим международным стандартам налоговой прозрачности». И далее он от обороны переходит к нападению: «Если бы не двусмысленности в законах о клевете [а юрисдикции не могут предъявлять иски о клевете], замечания подобного рода стали бы предметом предъявления такого иска».
* * *
Через два месяца после кончины проекта ОЭСР 11 сентября 2001 года «Аль-Каида» нанесла удар по США, и началась новая история лицемерия и обмана, продолжающаяся по сей день. После ударов «Аль-Каиды» администрация Джорджа У. Буша внезапно пожелала от секретных юрисдикций более плодотворного сотрудничества и большей прозрачности в вопросах финансирования терроризма, но оставила в покое вопросы уклонения от налогов. Проблема заключалась в том, как сделать это, учитывая, что оба деяния затрагивают одни и те же юрисдикции, структуры и приемы. Ответ появился в форме одного из самых изысканных приемов, какие только изобретали в офшорах.
Налоговые органы хранят информацию в тайне, как доктора скрывают венерические заболевания своих пациентов
Лучший способ обмена информацией между государствами – так называемый автоматический обмен информацией, при котором страны сообщают друг другу в будничном, постоянном режиме, скажем, о финансовых операциях, осуществляемых их гражданами. Таким образом происходит обмен информацией в рамках единой Европы и между некоторыми другими государствами. Хотя эта система дает утечки (и требуются дополнительные меры для того, чтобы перекрыть все подобные дыры), она работает довольно хорошо. Неприкосновенность личной жизни не нарушается. Налоговые органы хранят информацию в тайне, как доктора скрывают венерические заболевания своих пациентов. Врачам и сотрудникам налоговых органов такая информация необходима, и они могут поделиться ею с другими лицами своей профессии, но для всех ее не открывают.
Существует и другой способ обмена информацией – обмен «по запросу». Страна соглашается передать информацию о налогоплательщиках другой страны, но только в конкретных случаях, когда ее специально просят предоставить такую информацию, причем при одном строгом условии: сторона, направляющая запрос, должна убедительно продемонстрировать точные причины своего запроса и знать, в общих чертах, какой должна быть эта информация. Никаких рыболовных экспедиций, никакой ловли тралом не допускается. До тех пор пока нет информации, доказать преступление невозможно, а получить информацию невозможно до тех пор, пока не продемонстрировано преступление. Капитан Йоссариан из «Уловки-22» Хеллера оценил бы такой двойной узел. Обмен информацией по запросу – фиговый листок, который позволяет офшорам утверждать, что они прозрачны, и продолжать бизнес в обычном режиме.
Конечно, администрация Буша одобрила эту модель. В результате вместо подлинной прозрачности мы получили прозрачность весьма условную, наступающую только тогда, когда есть разрешение ее допустить. Обмен информацией по запросу стал образцом, который в итоге выбрала и ОЭСР.
Узнать, насколько велик объем информации, которой обмениваются по запросу в мировых масштабах, трудно. Президент компании Jersey Finance Джефф Кук признал в марте 2009 года, что за семь лет, прошедших с момента подписания Джерси налогового соглашения с США, его офшорная компания обменялась с американскими следственными органами информацией всего лишь «в пяти или шести случаях»32. Сравните эту цифру с более чем миллионом принадлежащих американцам офшорных счетов и предприятий, которые выявлены сенатором Левиным. Очевидно, что такая система превращается в полную бессмыслицу. Более того, на обработку запросов об информации уходят месяцы, а порой и годы, тогда как активы, по которым проводится расследование, могут быть переведены в другие места за часы или даже минуты. К сожалению, дело продолжает ухудшаться. После того как в 2007 году разразился финансовый кризис, ОЭСР, ныне существующая по милости секретных юрисдикций, показала новый фокус, чтобы отреагировать на давление со стороны общественности. По настоянию «Большой двадцатки» ОЭСР составила черный список налоговых гаваней. Страны, желающие, чтобы их исключили из этого списка, должны были подписать с другими государствами двенадцать соглашений об обмене информацией, которые основываются на принятом в ОЭСР бесперспективном стандарте «информация по запросу».
ОЭСР заявила, что грядет масштабное наступление на офшоры. «На наших глазах происходит революция. Обращаясь к проблемам, которые воздвигает перед нами темная сторона налогового мира, мы на полную мощь запускаем кампанию за глобальную налоговую прозрачность», – громко возвещал генеральный секретарь ОЭСР Анхель Гурриа. В газетах появились статьи под заголовками вроде «БАНКОВСКАЯ ТАЙНА МЕРТВА», а премьер-министр Великобритании Гордон Браун заявил, что цель кампании – «объявление налоговых гаваней вне закона».
Всего лишь через пять дней после того, как «Большая двадцатка» объявила, что с банковской тайной покончено и она мертва, 7 апреля 2007 года черный список ОЭСР оказался пуст. Были реабилитированы тридцать две налоговые гавани, только пообещавшие подписать нужное число придуманных ОЭСР бесполезных соглашений. По последним подсчетам, треть из них была заключена со странами Северной Европы, в том числе с такими гигантами мировой экономики, как Гренландия и Фарерские острова. Еще около трети соглашений были заключены с другими налоговыми гаванями. Как обычно, никто не подумал о судьбе развивающихся стран, которые более всего страдают от злоупотреблений, творимых в офшорах. Индия, Китай, Бразилия и африканские страны в этом плане были полностью вынесены за скобки33.
Профессор Майкл Макинтайр, знающий эту сферу лучше, чем кто-либо другой, писал: «Черный список превратился в грустный анекдот. Программа ОЭСР обеспечила странам, которые активно помогают налогоплательщикам уходить от налогов на родине, некий налет респектабельности»34. Черный список стал средством отмывания добела. После временной неудачи, постигшей офшорную систему в начале последнего финансового кризиса, она ныне вновь растет с огромной скоростью. А ОЭСР по сей день утверждает, что ее форма обмена информацией по запросам является «общепринятым международным стандартом».
Нельзя доверять правительствам богатых стран: они не станут предпринимать никаких правильных действий по отношению к налоговым гаваням и прозрачности. Многие из них требуют большей прозрачности и большего международного сотрудничества, на деле блокируя и то и другое. Они призывают к детальному обсуждению, а на деле уничтожают репутации людей, занимающихся изучением проблемы офшоров, секретных сделок и еще более грязных дел. Они используют риторику демократии и свободы, чтобы лучше защищать неподотчетные, безответственные привилегии власти. Впрочем, в решение проблемы начинает вмешиваться гражданское общество. Ныне лидерами движения, направленного против офшоров, стали организации Global Financial Integrity (США) и Tax Justice Network (Европа). Опыт и знания их сотрудников оказались бесценным при написании этой книги. Джон Кристенсен, директор Tax Justice Network, вспоминает, как во время брифинга, который он проводил в здании сената США в Вашингтоне, он увидел слезы на глазах старшей сотрудницы аппарата конгресса, которая практически в одиночку противостояла правым лоббистам и их бесконечным яростным кампаниям в защиту офшоров и не могла добиться хоть какого-то движения в вопросах, связанных с налоговыми гаванями. По ее собственным словам, «она долгие годы ожидала, когда в общественных кругах возникнет наконец интерес к этим проблемам». Сегодня необходима еще большая мобилизация антиофшорных сил.
Каким образом удается по-прежнему процветать всем описанным заблуждениям? По какой причине стала возможной ошибочная позиция ОЭСР в выборе стандарта соглашения по обмену информацией? Почему, кроме небольшой группы профессионалов, никто не видит жутких противоречий в рассуждениях апологетов налоговых гаваней, особенно в речах и публикациях Митчелла? Писатель Джонатан Чейт попытался ответить на эти вопросы: «Урок для сторонников эксцентричных идей, где бы они ни жили, таков: чем больше выгод сулит ваша теория блоку богатых и могущественных (а другого блока еще более богатых и могущественных у нас пока нет), тем выше ее шансы на успех». Последнее слово в этой главе принадлежит Бобу Макинтайру, директору некоммерческой общественной организации «Граждане за справедливые налоги» и человеку, который провел большую часть своей жизни в борьбе с армиями вашингтонских лоббистов. «Нас так мало, а их так много», – устало вздыхает Макинтайр.
<< | >>
Источник: Николас Шэксон. Люди, обокравшие мир. Правда и вымысел о современных офшорных зонах. 2012

Еще по теме В борьбе с идеологами офшоров:

  1. Постмодернизм: идеология «общества потребления»
  2. Глава IV. Значение и функция коммунистической идеологии
  3. Введение в офшоры
  4. Благотворительные фонды как «внутренние» офшоры
  5. Офшоры — угроза суверенной экономике
  6. Антитеза офшорам
  7. Антитеза офшорам
  8. Почему система офшоров вредит развивающимся странам
  9. Рынок евродолларов — офшор мировой финансовой системы
  10. Призыв к борьбе с антисемитами
  11. Борьба с бюрократией
  12. Конкурентная борьба
  13. Фальшивомонетчики в борьбе за свои права
  14. Международное сообщество в борьбе с отмыванием денег
  15. Российская практика борьбы с отмыванием денег
  16. Борьба за внутрихозяйственные накопления, за строжайший режим экономии
  17. Сионизм: борьба за Третий храм
  18. Борьба против банкиров-фальшивомонетчиков
  19. Борьба за улучшение использования капитальных вложеанй