Хроника Плачущей Луны. Дача в Подмосковье

В большом зале возле горящего камина собралось тринадцать человек.

— Товарищи, — сказал невысокий худощавый мужчина с продолговатым лицом и черными пронзительными глазами, одетый в военный френч. — Кое-кто заметил и мне шепнул, что нас тринадцать, — в народе имеется мнение, что это несчастливое число. Но мы, коммунисты, не верим в приметы. А пошло это из глубокой древности — Иисус Христос и двенадцать апостолов, всего тринадцать. Что произошло после тайной вечери, вы все прекрасно знаете, но, думаю, среди нас нет Иуды.

Возникло некоторое оживление, но мужчина поднял руку, и все стихло.

— То, что нас тринадцать, получилось потому, что двух пред­полагаемых участников я не пригласил по некоторым соображе­ниям. Мы не делаем ничего предосудительного, не организовы­ваем заговоры, но нас волнует, что происходит в стране, в каком направлении она движется после смерти Ильича. Большинство из нас занимают значительные посты, но все равно являются лишь винтиками громадной машины, которая называется госу­дарством. О цели нашего собрания я говорил с каждым лично, все присутствующие информированы. Речь идет о создании тай­ного общества, братства, которое проповедует высокие нрав­ственные принципы. Поэтому вначале я недаром упомянул об апостолах, абсолютно не претендуя, однако, на роль Христа. Наша деятельность будет подобна апостольской миссии. Такое братство уже создано в Петрограде, прошу прощения, в Ленин­граде, в моем родном городе, колыбели революции. Поэтому передаю слово нашему гостю из Ленинграда, теперь уже москви­чу. В целях конспирации прошу тех, кто не знаком, обменяться прозвищами, не называя настоящих имен. Достаточно, что всех знаю только я. Итак, предоставляю слово Профессору.

Поднялся крупный мужчина лет сорока, в сером штатском костюме, с заметно пробивающейся проседью, и начал говорить хорошо поставленным голосом профессионального лектора:

— По мере поступательного движения революции возникли картины крушения общечеловеческих ценностей, картины ожесточенного физического истребления людей. Передо мной встал вопрос: как, почему, в силу чего обездоленные труженики превратились в озверевшую толпу, уничтожающую интеллигенцию, проводника общечеловеческих идеалов? Как бороться с враждой между простонародьем и работниками мысли? Как разрешить эти противоречия? Стало быть, кровавые жертвы революции оказались напрасными, впереди еще большие кровавые жертвы новых революций и еще большее одичание человечества? Многолетний опыт изучения истории человече­ства, знакомство со знанием тайных и религиозных обществ, существующих долгое время, подсказало: ключ к решению про­блем находится в Шамбале-Агарти, этом конспиративном оча­ге, где сохраняются остатки знаний и опыта общества, которое находилось на более высокой стадии социального и материаль­но-технического развития, чем общество современное. Поэто­му необходимо выяснить пути в Шамбалу и установить с нею связь. Но от имени кого? Государства, которое, не успев по­явиться, уже поражено недугом античеловечности? Поэтому мы, единомышленники, пришли к мысли о необходимости со­здания тайного общества «Единое Трудовое Братство», стоя­щего на платформе отрицания классовой борьбы, включающего людей без различия их классовой, политической и религиозной принадлежности, свободных от привязанности к вещам, к соб­ственности, свободных от эгоизма, то есть достигших высо­кого нравственного совершенства.

Горячее обсуждение затянулось до ночи. Не все были соглас­ны с услышанным, но путем компромиссов пришли к единому решению — образованию тайного общества Московского центра Единого Трудового Братства.

— 23 —

Ранней весной 1925 года в лаборатории Барченко царило радост­ное оживление — экспедиция в Шамбалу становилась реальностью. Глеб Бокий добился под нее немалых средств, согласия и поддержки народного комиссара иностранных дел Чичерина, и подготовка шла полным ходом. Барченко разработал подробный план экспедиции по Тибету, в чем ему помог Агван Доржиев[13], и держал его в строгом секрете. К нему было допущено ограниченное количество сотрудников, непосредственно те, кто участвовали в разработке. Единственным, кто не чувствовал радости, была Женя. Дочка была слишком мала, чтобы оставить ее на столь продолжительный срок — экспедиция, предполага­лось, продлится около двух лет. И самое главное, в ноябре про­шлого года Алексея Ганина арестовало ОГПУ. До этого у него было несколько мелких приводов в московскую милицию, но сейчас дело было намного серьезнее.

Несколько попыток Жени что-либо выяснить окончились ничем. Единственное, чего добилась, — узнала, что его обвиня­ют в антисемитизме, в создании организации «Орден русских фашистов» и самое страшное — в государственной измене. Вро­де бы Ганин с группой товарищей готовил государственный переворот и лично им был составлен какой-то манифест. Ей было смешно и страшно. Чем мог непризнанный, нищенству­ющий поэт угрожать власти, которая победоносно прошла че­рез горнило гражданской войны, с которой не смогла справить­ся ни внутренняя контрреволюция с громадными армиями и прославленными белыми генералами во главе, ни страны Антанты? Скорее всего, речь шла о резких высказываниях в ад­рес советской власти в кругу собутыльников, чем Алексей гре­шил, и один из них оказался сексотом.

Отношения с Ганиным в последнее время стали более ров­ными. Он приходил, по несколько дней жил у Жени, помогал по хозяйству, играл с дочкой, а потом снова исчезал. В ответ на совет Жени остепениться, найти работу, прекратить вести полубогемный, полубродячий образ жизни он заявил:

— Я поэт и не могу смотреть на все, что творится вокруг... На этот гнойник! Мое оружие — поэзия, а чтобы творить серьезные вещи, надо много увидеть, пережить, пропустить через себя, через свои чувства, выкристаллизовать в словах, чтобы они звучали набатом... Сережа себя нашел, а я пока в поиске. Но чувствую, что мое время приходит!

— Но пока между тобой и Иваном Приблудным[14] разницы нет — разве что в возрасте. Его еще можно понять, это моло­дость в нем играет. Но тебе уже за тридцать и у тебя дочь, Анюта!

— Для поэта главное не возраст, а то, что он собой пред­ставляет. Можно найти себя в двадцать лет и не найти в сорок. И наоборот. Я такой, какой есть, и другим не буду. Восприни­май меня без иллюзий, реально, приземленно... Укажешь мне на дверь — я уйду. Но уйду с любовью к тебе и Анюте.

Женя не хотела рвать с ним окончательно — он был отцом ее дочери, и хотя подобное положение ее тяготило, она надея­лась, что Алексей все же возьмется за ум. И вдруг арест...

Поняв, что собственными силами Ганина не вызволить, она пошла к Якову Блюмкину. К ее удивлению, он не удивился просьбе встретиться вечером в кафе.

Женя надела красные коралловые бусы, подарок покойной матери, которые доставала только в исключительных случаях, словно надеялась, что они помогут ей осуществить задуман­ное. Она шла на встречу, как на свидание, волнуясь, и пришла на двадцать минут раньше назначенного времени. Блюмкин вился с опозданием почти на час. Пришел как ни в чем не бы­вало как будто они виделись каждый день, и после дежурных, ничего не значащих слов Женя перешла к делу.

— Яков, в следственной тюрьме ГПУ находится поэт Алек­сей Ганин. Ты его знаешь. Пожалуйста; помоги ему. Он ни в чем не виноват: наверное, по пьяни что-то ляпнул, а из него дела­ют контрреволюционера. Знаю, ты близок к Троцкому, и это в твоих силах.

— Женя, хотя я работаю в министерстве внешней торговли, но знаю, за что Ганин находится под следствием. Это не пустяк, а настоящий заговор. Они даже сформировали собственное правительство на случай прихода к власти. Кстати, там есть и другие наши общие знакомые, к примеру Сергей Есенин. Ему даже прочили пост министра культуры. Хотя он отказался и туда наметили новую кандидатуру, Ваню Приблудного, но почему не поставил нас в известность о готовящемся заговоре?

— Яша, — как можно мягче сказала Женя, — ты же сам прекрасно знаешь, что никакого заговора не было и быть не могло. Это все выдумки. Какой заговор, когда у Ганина нет денег даже на жизнь!

— Ты не права. Он уже все рассказал следователю, дал по­казания на членов своей организации. Положение у него очень тяжелое. Расстрельное это дело!

— Яша, ты же можешь ему помочь. К тебе сам Троцкий при­слушивается!

— Предположим. Но чем я буду мотивировать перед Троц­ким свою заинтересованность в спасении жизни контррево­люционера?!

— Ганин — поэт. Ты можешь сказать, что он твой друг и ты хочешь...

— Это не пройдет. Лев Давыдович такого не поймет. У ре­волюционеров нет друзей среди контрреволюционеров.

— Что ты предлагаешь?!

— Ничего. Дело Ганина безнадежно.

— Не может быть, чтобы не было выхода! Придумай, Яшенька! Ты же такой умный, я все для тебя сделаю. Все, что захочешь.

— Есть шанс... Ты на все пойдешь, чтобы спасти Ганина?

— На все.

— Хорошо. Вот тебе бумага, ручка. Пиши... Я, Яблочкина Евгения... Как тебя по отчеству?

— Тимофеевна.

— Тимофеевна, добровольно становлюсь секретным со­трудником органов ЧК. Обязуюсь добросовестно выполнять все поручения, сохранять в тайне полученные задания, бо­роться с врагами революции. Ставь подпись. А дата... Когда ты вернулась из Украины в Петроград?

— В январе двадцатого года.

— Ставь подходящее число двадцатого года.

— А почему так?

— Дело в том, что человек, работающий в структуре ГПУ, не может быть секретным сотрудником. А ты, приехав в Москву, сразу начала работать в секретариате. Поэтому ставим более раннюю дату.

— Ставлю двадцатое января двадцатого года. Подпись. До­статочно? И объясни, зачем это нужно.

— Я скажу, что ты выполняла мои поручения, была моим агентом... Но это будут только слова, и меня могут уличить во лжи. Тебе нужно написать несколько рапортичек на мое имя, тогда все встанет на свои места.

— Каких рапортичек?

— Ничего сложного и страшного. Ты ведь работала в Инс­титуте мозга, в лаборатории Барченко, потом с ним поехала в Мурман, вместе были в экспедиции? Вот и опиши свою рабо­ту в лаборатории, затем в Мурмане, в экспедиции. Дай харак­теристику людям, с которыми сталкивалась. Дня два хватит?

— Я что, должна «стучать» на Александра Васильевича? И откуда ты так хорошо знаешь, чем я занималась после приезда из Украины?

— Если мы с тобой не общались, это не значит, что я не ин­тересовался твоей жизнью. А стукачество... Чем занималась лаборатория Барченко, я прекрасно знаю. Наш сотрудник, Владимиров, постоянно держал ее в поле зрения. По резуль­татам экспедиции Кондиайн сделал доклад и написал несколь­ко статей, которые общедоступны. То, что ты можешь напи­сать, мне уже давно известно. Так где ты видишь стукачество? Но эти бумажки будут доказательством, что ты являлась на­шим секретным сотрудником, идейным борцом с контррево­люцией.

— Да, но...

— Как хочешь. Это маленький, но шанс, однако если не же­лаешь писать, то пожалуйста. Я никогда не питал симпатии к Ганину. Будем прощаться?

— Хорошо, я напишу. Сколько у меня времени?

— Как можно быстрее, не более двух дней. Следствие по делу Ганина почти закончено.

На обратном пути Женя зашла к Гале и застала у нее Есе­нина, который после возвращения в Москву жил здесь. Она поняла, что пришла не совсем кстати, — похоже, прервала не очень приятный разговор. Есенин был явно не в духе. Галя вышла на кухню приготовить чай.

— Что интересного на Кавказе, Сергей Александрович? — поинтересовалась Женя.

— Край чудесный, люди прекрасные, но там, как и здесь, правит невежество. В двух словах это выразил в речи один ответственный партийный работник тюрк: «Товарищи! Перед моей глазой стоит как живой Шаумян. Он четыре тыщ людям говорил: «Плюю на вам!» А вы говорите — купаться!» Здесь тоже не лучше. Журналы... Опротивела эта беспозвоночная тварь со своим нахальным косноязычием. Дошли до такого, что Ходасевич стал первоклассным поэтом... Сам Белый его заметил и, уезжая в Германию, благословил... Нужно обяза­тельно проветрить! До того накурено у нас в литературе, что дышать нечем.

— Галя говорила, что на Кавказе вы успешно печатались, вышло несколько новых сборников.

— Да, пожалуй, время там прошло плодотворно, грех жа­ловаться. Чагин[15]очень много помог... Как там Алексей, извест­но что-то о нем?

— Письма оттуда не доходят, но дело, видно, плохо... Уже четырнадцать человек из числа поэтов, литераторов аресто­вано. Стараюсь сделать для него, что могу. Побереглись бы, Сергей Александрович, ведь вы были дружны с Алексеем.

— Тошно мне здесь, но уехать не могу, да и не хочу. Ведь я российский поэт, а там... Нет, все-таки приложу все стара­ния, но уеду.

Вот так страна!

Какого ж я рожна

Орал в стихах, что я с народом дружен?

Моя поэзия здесь больше не нужна,

Да я, пожалуй, сам тоже не нужен.

В Москве чувствую себя отвратительно. Безлюдье полное. Рогачевские и Саккулины[16] больше ценят линию поведения, чем искусство.

— Может... — Женя не успела закончить, как дверь в ком­нату открылась и ввалилась шумная компания во главе с Иоси­фом Аксельродом. Из-за его спины выглядывала встревожен­ная Галя.

— Сережа, дорогой! Мы за тобой! Нас ждут! — закричал Йося, уже навеселе, и полез к Есенину целоваться.

Есенин стал поспешно одеваться, не обращая внимания на возражения Гали, и вскоре вся компания покинула комнату.

— Нет сил с этим бороться. Теперь его не будет до утра, а то и дольше. С этими «дружками» он постепенно спивается. Подожду немного и пойду следом. Знаю, куда они пошли. В прош­лый раз его там нашла... Трудно передать, что я чувствовала.

В трущобах, одна среди пьяных, наглых, сальных физионо­мий. .. Поили его со всех сторон. Вдруг вижу, Сергей встрево­жено приподнимается: «Галя, где Галя?» Подхожу. Он так жа­лобно: «Мне надо домой. Иначе ум закончится...» Вот так, Женечка, мы и живем... Завтра он собирается в Константи­ново, на родину, удостоверение личности получить, так я с ним поеду. Вернусь, навещу тебя.

— 24 —

Через два дня Блюмкин снова встретился с Женей. Все это время она почти не спала, похудела, осунулась, под глазами появились черные круги. Она понимала, что, спасая Ганина, предает Барченко, который так много сделал для нее хороше­го, но другого выхода не видела.

Блюмкин бегло просмотрел написанное Женей, заставил ее расписаться на каждом листе, затем, небрежно свернув, сунул их во внутренний карман.

— Хорошо, но мало... Словно ты рассказ написала. Здесь не должно быть места лирике, чувствам, только сухие факты. Мой бывший начальник, Трилиссер[17], взбешен: Бокий вместе с Барченко затевают экспедицию в Тибет, уговорили Чичерина, а его обошли. Мне надо знать все, особенно предполагаемый маршрут. Знаю, что он подготовлен, и очень подробный. В этом Барченко подсобили его друзья-тибетцы. А от меня, будущего члена экспедиции, его скрывают!

— Яков, ты просил подготовить материал по прошлой экспедиции — я все сделала. Ты обещал спасти Алексея... Пока ты не выполнишь своего обещания, я ничего больше делать не буду!

— И вообще не буду! — закончил за нее Блюмкин. — Детка, ты играешь с огнем! Ты секретный сотрудник, давала подписку о добровольном согласии работать. Я даю тебе поручение! Меня не интересует, хочешь ли ты его выполнить или нет. Ты обязана! Или ты думаешь, что бумажками о делах давно ми­нувших дней купила жизнь Ганину?!

— Я ничего делать не буду. Ты обещал освободить Алексея!

— Об освобождении речь не шла, только о его жизни. Не­сколько месяцев в Соловецких лагерях пойдут ему на пользу. Кстати, эти лагеря — детище твоего большого начальника, Бокия. Туда даже везет осужденных пароход «Глеб Бокий». Ладно, не волнуйся так. Ганин сейчас переведен в психиатри­ческую больницу имени Сербского. Видишь, кое-что я тоже предпринимаю.

— Он... здоров?!

— Вполне. У тебя есть время до завтрашнего вечера. Помни, что жизнь Ганина — как я узнал, отца твоей девочки — напря­мую зависит от того, как ты выполнишь задание.

— Ты сволочь!

— До встречи, Женя. Завтра здесь же и в это время. Кстати, ты потрясающая любовница, мне с тобой было так хорошо! Может, нам продолжить амурные дела?! Только не мучай себя глупыми мыслями — от этого у тебя вид неважнецкий, пар­шивеешь просто на глазах!

Женя еле сдержалась, чтобы не дать ему пощечину, вскочила из-за стола и бросилась к выходу. Когда обернулась, Яков с довольной улыбкой диктовал новый заказ официанту, а на ее место уже уселась рыжеволосая девица, красногубая, вульгарная. На улице моросил дождь. Вдруг словно молния сверкнула в голове, выдав яркую картинку: Яков, в оборванном френче, с всклокоченными волосами, с изможденным, осунувшимся лицом, но с горящим упрямством взглядом в под­вале, у стены, испещренной следами пуль.

На следующий день Барченко, заметив болезненный вид Жени, встревожился и хотел отправить ее к врачу. Она еле упросила оставить ее на работе.

— Все уже решено! Выступаем в путь в конце мая, — по секрету поделился он новостью с Женей. — Восемь сверкаю­щих снежных вершин, как лепестки лотоса, окружают леген­дарную страну Шамбалу. Царство разума и великой мудро­сти — то, чего нам не хватает сейчас... Неужели мне доведется это увидеть? Жаль, Женечка, что ты не сможешь отправиться с нами. Очень жаль, ты заслужила увидеть все это своими глазами... Ладно, не буду бередить душу своими рассказами, у тебя и так глаза на мокром месте.

Женя, выйдя из его кабинета, поспешила в туалетную ком­нату и там вволю наплакалась.

«То, что я собираюсь сделать, ничем не может навредить Александру Васильевичу, зато спасет жизнь человеку, отцу моего ребенка. Думаю, Александр Васильевич меня бы по­нял. ..» — успокаивала она себя.

В назначенное время она передала записи Блюмкину, и тот остался ими очень доволен.

— Когда? — спросила она.

— Я этим уже занимаюсь, но, сама понимаешь, это так прос­то не делается. Прилагаю все силы. А пока подготовь мне ин­формацию о сотрудниках лаборатории, кто чем занимается.

— Но...

— Никаких «но», Женечка. Сказала «а», говори и «б». Ходят слухи, что у вас там такие чудеса происходят... При помощи мысли предметы на расстоянии двигаете.

— Сильно преувеличено, Яков Григорьевич. Александр Васильевич изобрел и изготовил прибор, который доказывает возможность с помощью мысли управлять предметами. Но чтобы двигать что-нибудь серьезное, больше чем волосинка — такого нет.

— Вот этот прибор и опиши в своем рапорте. Да, на двадцать седьмое назначено заседание коллегии ГПУ по делу Ганина, так что старайся, ничего важного не упусти. До встречи.

— 25 —

До двадцать седьмого марта Женя еще два раза встречалась с Блюмкиным и послушно выполняла все его задания. И ког­да однажды он после встречи решил ее проводить домой, она этому не удивилась. Как и тому, что, когда она отпустила няню, Блюмкин скомандовал: «Раздевайся!»

Похоже, рабская покорность Жени его заводила, и он ос­тался до утра. Эту ночь Женя не могла вспомнить, она про­шла мимо ее сознания. Она словно разделилась надвое: на тело и душу. Мысли давно покинули ее, потому что они тре­бовали осмыслить положение, то, как она поступает по от­ношению к Барченко, который сделал ей в жизни много хо­рошего. Осталось лишь одно страстное желание — спасти Алексея! Она не задавала себе вопроса, любит ли Алексея Ганина, раз готова идти ради него на любые жертвы. В Жене зрела уверенность, непонятно на чем основанная, что если она его спасет, то все сложится хорошо — они будут жить вместе, растить дочку и радоваться ее успехам.

За день до заседания, на котором должна была решиться судьба Ганина, у нее все начало валиться из рук. Женя не могла работать и отпросилась у Барченко, но когда оказалась в четырех стенах, то ей стало еще хуже. Отпустила няню и занялась ребенком, а в голове отстукивал метроном, отсчитывая оставшееся до заседания время.

Нервное состояние обострилось, и Жене начало казаться, что она находится вне тела и словно наблюдает за ним со стороны. Такое раздвоение привело к вере в безграничность своих сил. Неожиданно ей показалось, что при желании она сможет заглянуть в будущее своего ребенка. А заглянув, ужаснулась, сколько всего дочке предстоит пережить. Загля­нула в будущее Барченко, Гали, Есенина, и везде ожидало только предательство и смерть. В свое будущее не смогла заглянуть, а Алексея — побоялась. Увиденное настолько ис­тощило Женину нервную систему, что она неожиданно для себя заснула, сидя возле дочери.

Проснулась вечером. Раздетая, лежала на своей кровати, под одеялом. Возле дочки сидела няня и тихонько напевала.

— Антонина, ты вернулась? — удивленно спросила Женя.

Та недоуменно на нее посмотрела, улыбнулась и мягко сказала:

— Женя, я пришла, как и должна, утром, но это было вчера. Смотрю, вы ютитесь на кроватке у Анютки, а та заливается плачем — кушать хочет. Присмотрелась я и чуть не умерла со страху: лежите как мертвая, не видно, чтобы дышали. Я в этих делах опытная — зеркальце приложила ко рту, смотрю, слегка запотело. От сердца отлегло. Накормила Анютку, уложила вас в постель... Похоже, очень нездоровый сон у вас был. Плохой. Слышала, что на людей такой нападает. Они становятся как мертвые, и их хоронят. Каково проснуться в гробу, под двумя метрами земли?

— Значит, сегодня двадцать восьмое и уже вечер?

— Поздний вечер, уже десять отбило. Я задержалась, потому что боялась Анютку одну оставить. Вы все лежите, не шевелитесь и не просыпаетесь.

— Спасибо, Антонина. Мне надо уйти, а вы оставайтесь переночуете на моей кровати. В шкафу чистое белье возьмите, знаете где.

— Женя, куда же вы? Скоро ночь. Смотрите, как темно. Ночь — для ворья подспорье.

— Мне надо. По делу...

Женя, выйдя на улицу, задумалась: куда пойти? Получалось, что только к Блюмкину. Скорее всего, его в это время можно застать в кафе, в ресторане, но не дома. По натуре он был «совой» и спать ложился поздно. Она взяла извозчика и объехала все места, где предполагала его застать, но безуспешно. Не было его и дома. Вспомнив, как ее посетило озарение два дня тому, вернувшись, достала фотографию Ганина и вгляды­валась в нее, пытаясь сосредоточиться, но все бесполезно.

Следующим утром Женя позвонила на работу к Блюмкину, в министерство внешней торговли, и узнала, что он в длительной командировке. Поэтому подошла к Барченко и сказала:

— Александр Васильевич, позавчера была коллегия ГПУ, на которой рассматривали дело «Ордена русских фашистов», по которому проходил один мой знакомый... Не могли бы вы узнать через Глеба Ивановича, какое решение вынесено? Меня интересует Ганин Алексей Алексеевич.

— Теперь я понимаю, почему ты все эти дни словно не в себе. Обязательно узнаю, но дело в том, что Глеб Иванович приедет только послезавтра. А разве на коллегии решается судьба че­ловека? Для этого есть суд, который должен рассмотреть депо и вынести свое решение, а это растянется не на один день.

— У нас все возможно... Александр Васильевич, как вы думаете, можно увидеть будущее человека — реально, словно в кинематографе? Событие, которое еще не произошло?

— В давние времена у большинства народов существовала каста жрецов, которые занимались предугадыванием грядущих событий, используя для этого различные методики — от гадания на внутренностях животного или по звездам до введения себя в транс. На смену им пришли астрологи с таблицами звездного неба. Так вот, при введении себя в транс и могли происходить видения, которые более-менее отвечали будущим событиям. В аллегорической форме. А прямо увидеть будущее событие физического мира, которое еще не произошло... Я уче­ный и думаю, что в деталях, как в кинематографе, невозможно, а вот в аллегориях — да. Почему ты спрашиваешь?

— Привиделись несколько дней тому назад яркие картин­ки, которые касаются трагического будущего моих хороших знакомых, то вот думаю, что это было. И можно ли этому верить...

— Интересно, Женечка. Теперь я начинаю понимать шама­на Данилова с Ловозера, который говорил, что ты шаман в юбке. Возможно, твои спрятанные в подсознании способности на­чинают проявляться. Можешь точно назвать день, когда были видения?

— Могу. Двадцать седьмого этого месяца.

— Сейчас посмотрим. — Барченко достал книгу, нашел, что требовалось, и сказал: — Это был двадцать девятый лунный день. А теперь посмотрим, что он обозначает. — Достал другую книгу, явно старинную, и начал ее листать. — Слушай, Женеч­ка. «Символ Спрут. Сатанинский день, причем самый опасный и страшный из всех сатанинских дней лунного месяца. Вершат свои дела черные маги и колдуны. Над людьми сгущается тьма. Люди ослабевают, энергия их истощается». Луна не только светит по ночам, влияя на морские приливы и отливы, но и оказывает сильное, незаметное для глаза воздействие на человека. В тот день ты была в крайне нервном состоянии. Я даже настоял, чтобы ты пошла домой отдохнуть, но, видно твое самочувствие не улучшилось, а наоборот!.. Быть может, ты впала с транс. Исходя из этого, можно сделать вывод, что, возможно, ты в самом деле увидела будущее... Но об этом можно будет достоверно узнать только тогда, когда будущее станет настоящим. А теперь расскажи подробно, что ты видела.

— Извините, Александр Васильевич, но я вам ничего не расскажу... Недаром церковь считает, что заглядывать в будущее — это нечто дьявольское.

— Женечка, ты меня разочаровываешь! Мы же ученые, должны быть выше всех церковных догм, тем более теперь, когда живем в стране атеистов. Ты понимаешь, как это важно, сейчас зафиксировать факт предугадывания, чтобы потом, в будущем, узнать истину — это был плод фантазии или в самом деле окно в будущее?!

— Александр Васильевич! К сожалению, мне кажется, что я заглянула в окно спальни, где занимаются интимными делами. Такое у меня ощущение. Не просите, мне не хочется об этом рассказывать и даже вспоминать. И если бы я могла, то сделала бы все, чтобы это будущее не произошло.

— Женечка, сейчас есть прекрасная возможность научным путем доказать возможность человека заглянуть в будущее! Предлагаю сделать так. Ты описываешь свои видения и кладешь записи в конверты. Мы их опечатываем сургучом в присутствии двоих свидетелей и прячем в этот сейф. Один ключ от него отдаем тебе. Сейф тоже опечатываем. Когда происходит то или иное событие, мы достаем соответствующей письмо и вскрываем его, опять же в присутствии свидетелей. Согласна?

— Согласна, — вздохнув, сказала Женя. — Надеюсь, что мои видения не сбудутся.

— 26 —

Помощь Глеба Ивановича не потребовалась... Первого апреля в газете «Правда» появилась статья о воинствующих русских фашистах, чей опасный заговор был раскрыт всевидящим и всезнающим ГПУ, а руководители заговора, восемь фамилий, в том числе и Ганин А. А., тридцатого марта, в день име­нин Алексея, были расстреляны.

От переживаний Женя заболела и две недели не выходила на работу. Ее несколько раз навестила Галя Бениславская, вы­сказала соболезнование по поводу смерти Ганина и заодно сообщила, что двадцать седьмого марта Есенин снова уехал на Кавказ.

— Галя, — осторожно начала Женя, — пусть Сергей побе­режется. Похоже, некоторые люди хотят его смерти. В его окружении есть предатели.

— Ты их знаешь?

— Нет. Я давно не видела, с кем он сейчас общается. Но это не из старых знакомых, которых я знала, а из новых.

— Откуда ты знаешь?

— Мне бы не хотелось об этом говорить...

— Понимаю. Сережа что-то подобное предполагает и даже приобрел револьвер. Он собирается на три месяца за границу в творческую командировку, но, боюсь, захочет там остаться.

— Возможно, это для него будет лучший выход.

— Что ты говоришь, Женя! А я? Все эти годы жду, работаю, дышу им! И чтобы он покинул меня навсегда?! Чтобы встре­тил другую Изидору, влюбился и остался там?! Здесь, я знаю, он, уехав на Кавказ, на Дальний Восток, в Украину, всегда вер­нется и придет ко мне!

— Но ведь ты не одна... Влюбись! Или не влюбись, но вый­ди замуж, роди ребенка, заживи своей жизнью! Не будь все время в тени Есенина, ожидая, как собачка, когда он позовет. Помнишь, как Яна говорила: «уж не девочки мы и не сырые?»

— Женечка, я отвечу тебе словами Блока:

А душа моя — той любовью полна,

И минуты с другими отравлены мне...

Пойми, изменяя Сергею физически, я оставалась ему верна. Всегда избегала любви людей, которые могли быть мне интересны. Избегала подсознательно. Брала только теплоту и ласку, которые мне были нужны, как воздух. «А теперь, как глаза за­крою...»[18] Сейчас уже не сумею заслониться чем-нибудь под­ставным. Раньше в этом было ощущение новизны, а сейчас скучно все это. Невыносимое такое, ненастоящее! А настоя­щее — «блуждающий огонь», и плохо мне. Женя, ты знаешь, он уехал с Соней, внучкой Льва Толстого... А меня не позвал... Говорит, что я нужна здесь, у меня хорошо получается двигать его произведения... Словно верная собака, ожидающая возвра­щения хозяина... Я к Соне не ревную. У нее только и есть, что имя деда. В этот раз обещался ненадолго, летом приедет. — Галя поднялась, посмотрела на часы. — Мне пора, Женя.

— Галя, а с Сережей все же поговори, когда приедет. Может, ему в самом деле лучше уехать за границу, а со временем мно­гое может измениться. Да и ты поберегись... Подумай о том, что я сказала. Бабочки летят на огонь и сгорают. Любовь — тот же огонь. Прощай.

Галя ушла. Женя осталась одна, и в голове снова пронеслись видения: незнакомые люди, мертвый Есенин, которого никак не могут подвесить на трубе, маленький аккуратный человек, шепчущий: «Прости, Сережа, видит Бог, я этого не хотел», зимнее кладбище, револьвер и финка, воткнутая в могилу. Она тряхнула головой.

«Как бы я хотела, чтобы все это оказалось неправдой», — подумала Женя, подготовила три конверта, потом, подумав, добавила еще один. Сверху каждого из листов, исписанных крупным, немного небрежным почерком, написала одну из четырех фамилий: Есенин, Бениславская, Блюмкин, Барченко. Внизу поставила дату видений: 27 марта 1925 года.

— 27 —

Когда Женя вышла на работу, ее поразило уныние, в котором пребывали все сотрудники, не говоря уже о Барченко — тот находился в глубочайшей депрессии, что было для него необыч­но, по крайней мере за те годы, которые они были знакомы.

— Что случилось, почему похоронное настроение? — спро­сила она Валеру, фотографа в лаборатории.

— Женька, ты ничего не знаешь, как раз болела! Тут такой тарарам происходил... Одним словом, экспедиция на Тибет отменяется.

— Почему?!

— По секрету расскажу, что удалось узнать, ведь из Алексан­дра Васильевича лишнего слова не вытянешь. Все уже было договорено, Чичерин[19], как ты знаешь, дал «добро» на экспеди­цию, деньги выделены, я новое фотографическое оборудование присмотрел. Как вдруг вмешивается Трилиссер, начальник иностранного отдела ГПУ: почему, мол, его обошли, не согла­совали с ним предстоящую экспедицию, так как у него свои планы на этот счет? Зачем выбрасывать большие деньги, не рас­считывая на положительный результат, ведь силами его отдела все можно сделать гораздо дешевле, а потом уже посылать столь многочисленную экспедицию? Крутится бодяга, Глеб Иванович Бокий использует все свои связи, но только напрасно. Экспе­диция отложена на неопределенный срок, Барченко в шоке. Он считал экспедицию в Тибет, на поиски Шамбалы, главным со­бытием в своей жизни...

Женя села за стол, у нее тряслись руки от волнения. Ганина не спасла, а Барченко предала, уничтожив все, к чему он стре­мился: найти легендарную страну Шамбалу, укрывшуюся под защитой седых горных вершин! Блюмкин очередной раз ее использовал и выбросил! Как она могла не догадаться, что таким людям, как Блюмкин, доверять нельзя! Это было впол­не в его духе: узнать маршрут экспедиции, который Барченко, по крохам собирая информацию, разрабатывал годами, и са­мому им воспользоваться, а экспедицию «зарубить». Понятно, зачем ему это, — он надеется вернуться героем!

Женя встала и решительно направилась в кабинет Барченко. С каждым шагом уверенность улетучивалась, на смену ей при­шел страх, желание скрыть свой позор, свое предательство. Открыла дверь и на ватных ногах вошла. Александр Васильевич пытливо посмотрел на нее сквозь стекла очков без оправы.

— Здравствуй. Женя. Хорошо, что выздоровела. Принесла?

— Да. Четыре письма.

— Клади их на стол, сейчас вызовем свидетелей. Позови, пожалуйста, Валерия.

Женя вышла из кабинета, ругая себя в душе, что не смогла набраться храбрости и сбросить камень, который лежал у нее на сердце, не давая свободно вздохнуть.

— Валерий, — сказал Барченко. — Пригласи кого-нибудь из соседнего отдела. Нам нужен понятой.

Через пять минут Валерий привел шифровальщика Дмит­рия Никодимыча — пожилого, худого, в пенсне и жилетке, похожего на учителя гимназии и всем своим видом олицетво­ряющего прошлое.

— Товарищи, — серьезно сказал Барченко. — Сейчас в вашем присутствии при помощи этого старинного перстня мы запечатаем письма сургучом. Письма и перстень спрячем в сейфе. Он закрывается и открывается двумя ключами одно­временно. Ключи есть лишь в одном экземпляре. Один отда­дим Дмитрию Никодимычу, а второй Жене, так как она вол­нуется, чтобы никому до поры до времени не стало известно содержимое писем. Вкратце скажу: в этих письмах изложены события, которые должны произойти в будущем, причем в де­талях. Приступаем.

Вскоре все было закончено, и Женя получила большой тя­желый ключ, который не спрячешь в кармашек платья, только в сумочку.

— Все, товарищи, свободны. — Барченко склонился над сто­лом, разбирая бумаги. Женя подождала, когда все вышли и по­дошла поближе. Он поднял голову. — Женя, у тебя что-то еще?

— Да, Александр Васильевич, — чувствуя, что падает в про­пасть, ответила она. — Я предала вас! Из-за меня сорвалась экспедиция в Тибет. Копию материалов, которые вы хранили, в том числе и маршрут, я передала Блюмкину. Если позволите, я расскажу, как все произошло, хотя мне нет прощения. Гото­ва понести любое наказание. Понимаю, что в лаборатории мне больше не работать.

— Присаживайся и рассказывай, — хмуро бросил Барченко. Когда Женя закончила, он сказал: — Когда стало известно, что экспедиция сорвалась, Глеб Иванович сразу высказал предпо­ложение, что в лаборатории поработал предатель. Он без тру­да вычислил тебя и, хотя я всячески доказывал, что этого не может быть, похоже, остался при своем мнении. Ладно, иди работать.

— Вы меня оставляете в числе сотрудников?!

— Да. Тебя можно понять. В твоем поступке не было корыс­ти. ты хотела спасти человека. К сожалению, это не удалось. О моральном аспекте не будем говорить... Все это должно остаться в тайне, огласка не нужна ни тебе, ни мне.

— Александр Васильевич, вы... святой! — с чувством произнесла Женя. — А мне так стыдно... Я просто дрянь.

— Ладно, я тебя прощаю... Иди работай. Экспедиция только отложена. Это не значит, что она никогда не случится. Вот только Блюмкину, если он в самом деле отправился по переданному тобой маршруту, не повезло — он не найдет Шамбалы. По предложению Глеба Ивановича настоящий маршрут хранился у меня, а тот, с которым работали вы, значительно расходился с ним. Все, иди. Мне надо работать. — И не ожидая, пока Женя выйдет из кабинета, он углубился в бумаги.

— 28 —

В середине лета вечером в комнату Жени, словно фурия, во­рвалась Галя Бениславская. Из ее чудных голубых глаз, всегда добрых и внимательных, чуть ли не сыпались искры. От нее попахивало вином и сумасшествием.

Женя только что уложила Анюту и с беспокойством по­смотрела на подругу, не без оснований полагая, что та вряд ли будет вести себя тихо.

Галя, войдя, продекламировала стихи Блока:

О, как я был богат когда-то,

Да все — не стоит пятака:

Вражда, любовь, молва и злато,

А пуще — смертная тоска.

Она достала из сумки и поставила на стол бутылку сладко­го грузинского вина.

— Галя, пожалуйста, тише, а то разбудишь Анюту и она не даст нам поговорить, — попросила Женя.

— Женя, давай выпьем. Говорят, горе вином не зальешь, но ведь у других получается?

Женя достала стаканы, и Галя налила вино.

— Галя, что случилось? Я тебя такой никогда не видела.

— Сергей хам! — Галя понизила голос, но чувства рвались из груди, и от этого казалось, что она шипит. — Под внешним лоском, под видимым благородством живет хам. А ведь с него больше спрашивается, чем с простого смертного. Если бы он ушел просто, без этого хамства, не была бы убита моя вера в него. А чем теперь он отличается от Приблудного? Такое же ничтожество! Так же атрофировано элементарное чувство порядочности! Он это искусно скрывает, но в гневе оно про­рвалось.

— Галя, ты имеешь в виду роман Есенина с внучкой Тол­стого? Я уже слышала, что он ушел от тебя к ней. Но не стоит так переживать, ведь и раньше у него случались... такие сры­вы. Из-за чего все произошло? Были причины, или он вдруг воспылал к ней, далеко не красавице, бешеной страстью?

— Хорошо. Расскажу по порядку. По приезде, в конце мая, он продолжал вести свой обычный образ жизни: пил, а я бега­ла, выискивала его в притонах, всяких харчевнях, отводила домой, пыталась как-то повлиять на него. Несколько дней назад мы уехали с ним в деревню на свадьбу его двоюродного брата. Сергей пил исступленно и извел всех. Самодурствовал, буянил, измучил окружающих и себя. У меня не хватало сил... Я ухо­дила в старую избу, чтобы хоть немного полежать, но за мной прибегали: то Сергей зовет, то сладу с ним нет. На рассвете он меня разбудил. Надел Катино платье, чулки и куда-то исчез. Потом узнала: плясал на улице ряженым, пошел к попу, тот лежал, говорят, при смерти, всех там перепугал. Потом пропал. Я уехала в Москву одна. Приезжаю — нет его вещей. Приехал первым, и кто-то сказал, что я изменяю ему с его друзьями. Узнала, что он поселился у Толстых, точнее у Сони. Вскоре он пришел ко мне, произошел крупный разговор, И он показал себя... Давай, Женя, выпьем, а то в груди горит... От всего этого

Галя выпила до дна, Женя лишь слегка пригубила.

— Значит, причиной был какой-то разговор?

— Это лежало на поверхности, но причина была скрыта в глубине... Обозлился на то, что я изменяла? Но разве не он всегда говорил, что его это не касается? Ах, это было испытание?! Занятно! Выбросить с шестого этажа и испытывать, ра­зобьюсь ли?! Перемудрил! Конечно, разбилась! И дурак бы заранее, не испытывая, знал, что разобьюсь. Меня подчинить нельзя. Не таковская! Или равной буду, или шею себе сломаю, но не подчинюсь. Сергей понимал себя, и только. Не думал, а как же я должна реагировать... Эта истории с Ритой Лившиц, когда он приводил ее сюда, при мне все это происходило, по­том я чинила после них кровать... Всегдашнее: «Ты как жен­щина мне не нравишься». И после всего этого я должна быть верна ему? Зачем? Чего ради беречь себя? Чтобы польстить ему? Я очень рада встрече со Львом! Он единственный дал мне почувствовать радость, и не только физическую... Радость быть любимой. Покровский — это только самообман. Мне нужен был самообман! Я внушила это себе и всему, что должна была скрывать от Сергея, могла давать волю с Покровским. И толь­ко Лев был настоящим... Мне и сейчас дорого то безрассуд­ство! Но это все равно... Пускай бы Сергей обозлился, за это я согласна платить. Мог уйти... Но уйти, считая столы и сту­лья: «Это тоже мое, но пусть пока остается...» Нельзя такие вещи делать... Почему это случилось, знаю. Свое дело сделала клевета, и клевета больше, чем то, что было на самом деле, — это факт. Сергею трудно было не взбеситься, и он не в силах был оборвать все красиво. Но его: «Как женщина не нравишь­ся...» Дура я была бы после этого со своей верностью!

— Галя, если бы кто-то мне сказал, что я не устраиваю его как женщина, сразу бы ушла. Я тебе давно говорила: брось Есенина, найди другой объект для любви. Ведь у тебя были... Неужели никто не понравился?

— Все не то... Хотя со Львом у меня была не просто страсть... Он был прямой противоположностью Сергею. Не имел причин верить мне... Было все, за что он мог только плохо относить­ся ко мне... И все же он ничем не оскорбил меня. Там, где меньше всего ожидала, — нашла. С ним я могла быть самой собой, настоящей. Ведь мало не лгать — только тогда хорошо, когда можно говорить всю правду. Ему я могла говорить. Вот сейчас вспоминаю... и приятно, и хорошо — я была правдива до конца. И даже гордость не мешала этому. Хотелось сказать ему «спасибо» — тогда, в последнюю встречу.

— Вы расстались?

— Зимой. У него жена и ребенок. И он их не бросит, хотя нам вместе было хорошо.

— Значит, не на одном Есенине сошелся свет клином. Мир большой и многогранный, в нем много людей, разных, плохих и хороших... Неправильно сказала. Нет, только хороших или только плохих. Человек, словно радуга, состоит из сочетаний цветов — только одного цвета больше, другого меньше. Выйди в мир, не замыкайся — и ты найдешь, что ищешь.

— Человек радуга? Хуже не скажешь. В человеке больше мрачных тонов, чем светлых. Он скорее туча — где чернее, где серее, а иногда и лучик пропустит. Женя, ты неисправимая идеалистка!

— Галя, не обижайся, но любовь к Есенину приобрела у тебя болезненные формы. Ты словно раба! Он на тебе испытывает весь комплекс унижений и оскорблений, а ты терпишь. Ты его ругаешь и в то же время оправдываешь. Какой-то мазохизм или сумасшествие!

— Ты хочешь сказать, что я сумасшедшая?!

— Сумасшедший и сумасшествие — это разные вещи. Су­масшествие — это кратковременное помрачнение сознания...

— Опять ты говоришь, что я сумасшедшая! Намекаешь , что мне пришлось лежать в психиатрической клинике?

— Я ничего такого не говорю. Лишь кратковременное...

— Говоришь. Ведь ты знаешь, что любовь к Сергею продолжается уже не один год, протекает болезненно, и нет от нее лекарства.

— Ты просто не ищешь путей...

— Да, я больна любовью, а ты здорова и нам не о чем го­ворить!

Галя вскочила, намереваясь уйти. Женя попыталась ее оста­новить, заступила дорогу.

— Галя, давай поговорим спокойно! В тебе вино бушует...

— Ко всему, я еще и пьяница! — закричала Галя.

Ребенок проснулся и заплакал. Женя бросилась к дочери, а Галя выскочила из комнаты.

Позже Женя несколько раз заходила к Гале и все не могла застать ее дома. Вскоре она узнала, что Есенин женился на Соне Толстой и уехал с ней на Кавказ.

— 29 —

Неудача с экспедицией в Тибет сильно подействовала на Барченко, но не сломила его. Вскоре после закрытого совещания у Дзержинского, на котором присутствовал, кроме Барченко, только Глеб Бокий, начали подготовку следующей экспедиции, но уже в Крым. Она проходила в глубочайшей тайне, и участ­ники ее лишь знали, что найдены древние документы, которые доказывают связь цивилизации Гипербореи и народа, про­живавшего на Крымском полуострове.

Барченко сказал Жене чуть больше.

— Посмотри на этот рисунок. Он тебе ничего не напомина­ет? — спросил он, зазвав Женю в кабинет. На рисунке было изображено чудовище. О том, что это женщина, можно было догадаться только по огромной груди. Ноги и руки у нее переходили в щупальца, которые создавали за спиной ореол подобно крыльям бабочки.

Амулет, который был у шамана Данилова. Праматерь всего сущего! — сразу вспомнила Женя. — Божество, которо­му поклонялись саами в древности.

— А вот и нет. Это копия статуэтки богини Девы — боже­ства, которому поклонялся древний народ тавров. И не толь­ко... Она одно время была главным божеством в древнегре­ческом городе-колонии Херсонесе. Улавливаешь связь?

— Два народа, разделенные тысячами километров, и схожие верования! Или это был один народ, в силу каких-то обстоя­тельств разделившийся?

— Похоже на то.

Там тоже есть менгиры, которые мы встре­чали в Заполярье. Возможно, и еще что-то, но, думаю, это мы выясним на месте. Вот только народ тавров исчез без следа еще в четвертом веке нашей эры. Это неудивительно — многие народы ушли в небытие, оставив лишь следы своего пребы­вания на земле. Но с таврами дело обстояло не так просто. Предание, сохранившееся в письменных источниках татар­ского народа, говорит, что остатки народности тайно жили в горах вплоть до XV века, когда Крым попал под власть турок. В этом предании рассказывается, как объединенный отряд турок и татар загнал жителей селения тавров в пещеру, отку­да не было выхода. Когда завоеватели вошли туда, то обнару­жили множество тел без признаков жизни и молодую жрицу, которая рассказала, что тавры не умерли, а ушли в Иной Мир. Но придет их час, и они вернутся.

— Иным Миром может быть и смерть, — заметила Женя. — Пример массового самоубийства — возможно, с использова­нием яда, — чтобы не попасть в руки жестоких завоевателей. Такие факты в истории были.

— Согласен. Тебе и придется с этим разобраться. В крымских горах, в тайнике, обнаружены древние свитки. Возможно, это единственные уцелевшие письменные источники народа тавров. Глеб Иванович выделяет лучших криптографов для их расшифровки, а ты будешь координировать эту работу, фактически возглавлять. Вряд ли следует напоминать, что это сверхсекретная работа, о которой никто не должен знать.

— Александр Васильевич, я один раз оступилась, но больше этого не произойдет. Можете поверить. Тогда на меня словно наваждение нашло: ведь знала, что собой представляет Блюм­кин, и все же надеялась на чудо.

— Хорошо, Женечка, я тебе верю. А что касается Иного Мира, то это могут быть подземные пустоты. Шаман Федоров показал мне подземный ход, который вел в пустоты, располо­женные под Сейдозером. Сам со мною не пошел, остался у вхо­да в пещеру. Я отправился в одиночку, но уже через десяток шагов испытал нарастающее чувство страха. Пульс участился, сердце готово было выскочить из груди, ледяной озноб про­бегал по коже. Затем началась фантасмагория образов и ужас, сковавший тело и в следующий миг отдавший команду: «Бе­жать!» Не раздумывая, не выбирая направление! Безразлично, вглубь пещеры или назад... Пришел в себя в сумерках корот­кого полярного дня. Я лежал на мхе, а рядом сидел Федоров и невозмутимо курил трубку. Он сказал: «Я знал, что пещера и Старик отпустят тебя — ты живой. Но больше не ходи в них. На моей памяти из вошедших туда только двое вернулись: ты и мой брат, шаман с Ловозера. Остальных они не отпусти­ли». — «А ты разве не входил в нее?» — «Нет. У меня нет уве­ренности в себе. Я еще не настоящий тойн». — «Я ведь тоже не тойн». - «Да, ты не тойн, но я знал, что Старик отпустит тебя». — «Почему?» — «Они так решили, вот я и знал». — «уже темнеет. Я долго был без сознания?» — «Нет. Ты недолго лежал — тебя долго не было».

Барченко замолчал, задумавшись. Женя нетерпеливо спросила:

— Как думаете, что это была за пещера? Не верить же сказкам старика Федорова, что там обитал легендарный Старик Куйва!

— Не знаю. Могу лишь догадываться, что там скрыто нечто важное и тщательно охраняется. Я об этом никому, кроме Наташи, не рассказывал, а теперь тебе. И ты молчи об этом.

— Александр Васильевич, я ведь...

— Знаю, поэтому делюсь. Страшно в себе все это держать. Жизнь человеческая хрупка и недолговечна, зависит от слу­чайностей. Сколько бесценных знаний пропало со смертью их носителей! Я долгие годы пишу «Дюнхор», в котором ста­раюсь дать ответы на вопросы, волнующие человечество... А о пещере молчи. Узнают власти, пошлют туда войска, по­стараются силой побороть силу. А это неправильно — нужно знанием. Для этого я жил в дацане, изучал восточную муд­рость. Для этого передаю все, что знаю, тебе. Потребуется время, очень много времени... Многое ты сможешь освоить, но понять... Возможно, с подобными загадками нам придется столкнуться и в Крыму.

— Спасибо, Александр Васильевич, за доверие. Я буду ста­раться.

—30 —

Как -то вечером к Жене неожиданно явился Блюмкин.

— Прими мои соболезнования. Леха был и моим другом. Поверь, я все сделал для его спасения, но вина была слишком велика...

За время, пока они не виделись, Блюмкин очень изменился, похудел. Отпустил бороду, которую, как и волосы красил в черный цвет, И теперь В его облике было что-то восточное. В словах он тоже стал сдержаннее, Жене даже показалось, будто внутри его — сжатая пружина и он боится неосторожным словом позволить ей раскрутиться.

— Бог тебя простит, Яков, — сказала Женя. — Алексей ни­когда не был твоим другом. Не думаю, что ты пытался что- нибудь сделать для его спасения... Только спекулировал им, чтобы я дала нужную информацию.

— Он был руководителем заговора! Если бы хоть рядовым членом, то отделался бы несколькими годами тюрьмы... Здесь я уже ничего не смог сделать. Поверь мне, — упрямо сказал Блюмкин.

— Барченко не едет в Тибет. Это тоже твоя работа, Яков?

— При чем здесь я? Я тоже должен был с его экспедицией отправиться. Так, выходит, и я пострадал.

— Хорошо, оставим эту тему. Яков, а ты мог бы сказать правду, как к тебе попал амулет? Подозреваю, это очень древ­няя реликвия, и хотелось бы проследить ее историю. Для это­го надо узнать, кому она принадлежала раньше.

— Я уже говорил, что старой цыганке. Она подарила его мне в благодарность за спасение табора от погрома.

— Не хочешь говорить правду... А старая цыганка не пред­сказывала тебе судьбу?

— Нет. Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Хотя... Алексей умер почти в возрасте Христа, а ты и до него не дотянешь. И смерть у тебя будет такая же, там же, в Бутырской тюрьме, у стенки. Расстреляют тебя свои, а перед этим ты познаешь позор и унижение. Любимая жен­щина предаст тебя, и никакой талисман не поможет.

— С каких пор ты стала ворожеей? Что, вместе с Барченко помешалась на мистике? Лучше расскажи другое. Сейчас го­товится экспедиция в Крым. Какова ее истинная причина?

— Все та же. Поиски древней цивилизации.

— Женя, не крути. Вспомни, у меня находятся все твои рапорта о Барченко! Подумай, как он поведет себя, если они попадут к нему в руки.

— Я сказала правду. А ты уж сам решай, как поступить...

— Ладно. Вижу, ты слишком нервной стала, в другой раз продолжим беседу. Если что захочешь сказать, я еще два дня буду в Москве, а потом уезжаю. Прощай.

На следующий день содержание этого разговора Женя пе­редала Барченко. Тот внимательно посмотрел на нее сквозь очки, стекла которых, как ей показалось, весело блеснули.

— Я так и думал, что Блюмкин не оставит тебя в покое. Но не сомневался, что ты ему больше не поддашься.

— Это все так, Александр Васильевич, но у меня дочь... Поэтому лучше, если он не будет знать, что я все вам расска­зала. Пусть остается в уверенности, что я буду выполнять все, что он прикажет.

— Хорошо, Женя. Пожалуй, ты права.

—31 —

Как-то ноябрьским вечером Женя решила проведать Галю Бениславскую, которую не видела с лета. Та ее встретила нерв­но, настороженно, была слегка пьяна. Женя старалась сдер­живаться, не отвечать на резкие выпады, и ей удалось успокоить Галю, разговорить.

— Отчего такая дикая тоска и такая безысходная апатия? Потому ли, что я безумно, бесконечно устала? Или оттого, что нет со мной Сергея? Или я просто потеряла его прежнего, которого любила и в которого верила, для которого ничего не было жаль? — пожаловалась Галя.

— Галя, это потому, что ты, вместо того чтобы залечить рану, каждый день сдираешь с нее корочку. Бесконечная пытка, которой ты подвергаешь себя ежедневно, ежеминутно. Есенин женился на Толстой, ты разорвала с ним отношения, вот и живи своей жизнью, а он пусть живет своей. Начни все сначала.

— Устала, нет сил начинать жить заново. Именно начинать. Если начну, тогда уже не страшно. Я себя знаю. Чего захочу — добьюсь. Но не знаю, чего хочу!

—Захоти жить. Влюбись, наконец. Ведь у тебя был Лев, так вроде его зовут?

— Мы расстались. Он далеко, с семьей.

— Неужели на Есенине свет сошелся клином? Только он и никто другой?

—Ты меня не понимаешь, Женя. Дело не в том, что я люблю Есенина до сих пор, а в том, что со своим главным капиталом— беззаветностью и бескорыстием — я оказалась банкротом. Вместо радости — лишь сожаление о напрасно растраченных силах, сознание, что это никому не нужно. Да и не знаю, стоил ли Сергей того богатства, которое я так безрассудно ему дари­ла. Я думала, ему нужен друг, а не собутыльник. Человек, который ничего не требует в ответ. Думала, Есенин умеет ценить это. Даже не предполагала, что из-за этого Сергей, напротив, перестанет считаться со мной. Верила, что для него есть вещи ценнее ночлежек, вина и гонораров. А теперь усомнилась. Трез­вый — не заходит, забывает. Напьется — сейчас же... С ночев­кой. В чем же дело? Или у пьяного чувство просыпается? Или оттого, что Толстая ему противна? У пьяного нет сил ехать к ней, а ночевать где-нибудь надо... А обо мне он просто не задумы­вается. И я больше не могу терпеть. Я ведь не хуже его. Если раньше я думала, что передаю ему то ценное, что есть во мне, поэтому была снисходительной и кроткой, то сейчас дорожу собственным спокойствием больше, чем его. Я думала, что он хороший, но жизнь показала, что нет ни одного «за», только тысячи «против». Иногда я думаю, что он мещанин и карьерист, причем удача так тесно переплелась в нем с неудачей, что сразу не определишь, насколько он неудачлив. Строил из себя красивую «фигуру», Пушкину, а вышло все убийственно некрасиво. Хулиганство и озорство вылились в безобразие, скотство, скандалы, за которыми следует трусливое ходатайство о заступ­ничестве к Луначарскому, которому два года назад он не подал руки. Поехал за границу с Дункан, и теперь его знают там, пишут в газетах, что спутник танцовщицы медленно спивается в Мос­кве. Погнался за именем Толстой... Все его жалеют и презирают: не любит, а женился. Ради чего, спрашивается? Говорит, что жалеет ее. Но почему жалеет? Ради фамилии. Не пожалел же он меня. Не пожалел Риту Лифшиц и других, которых не знаю. Он сам обрекает себя на несчастья! Спать с женщиной, противной физически, из-за фамилии и квартиры — это не фунт изюму. Я бы никогда не пошла на это. Может, в нем вино убило даже намек на порядочность? Не знаю.

— Галя, по-моему, ты из одной крайности бросаешься в дру­гую. От слепого обожания к полному низвержению. Есенин некрасиво поступил с тобой... да и с другими — Бог ему судья. Будучи поэтом с большой буквы, он остается человеком, со своими слабостями и недостатками. Ты идеализировала Сергея, и лишь сейчас заметила в нем человеческие слабости. Пойми, у него своя судьба, а у тебя своя.

— Да, всяк сам свою судьбу заслуживает. Вот и я свою ду­ростью и глупым самопожертвованием заслужила. Я знаю, отчего у меня злость на него — оттого, что я обманулась в нем, идеализировала его, игру в благородство приняла за чистую монету и за фальшивку отдала все, что было во мне хорошего. Поэтому и не могу успокоиться! Хочется вывести Сергея на «чистую воду», а после отпустить с миром. — Она решитель­но поднялась. — Или пусть докажет обратное, убедит, что мое прежнее мнение о нем было верным.

— Галя, тебе не кажется, что ты давила на него своей любо­вью? — неожиданно для себя сказала Женя. — Ведь человек любит или не любит... И это чувство сугубо личное, тайное. Он был неправ, воспользовавшись твоей любовью, а ты не права, пытаясь навязать ее ему... Извини, невольно вырвалось!

— Я как женщина ему не нравлюсь, так он сказал, — прошептала Галя, без сил опускаясь на стул. — Но когда-то он мне этого не говорил... Уходи, Женя, я хочу отдохнуть.

— Галя, я ...

— Все уже сказано, довольно! Тебя ждет ребенок, а у меня никого нет. Все уходят — друзья, любимые — и напоследок обязательно ранят в сердце... Уходи и ты, Женя, твой час так­же пробил. Прощай! — Галя поднялась и вышла из комнаты. Женя бросилась было за ней, но увидела, что Галя скрылась в ванной комнате. Постояв под дверью минут пять, Женя вздохнула и отправилась домой. Время было позднее.

— 32 —

В лаборатории Женя стала ближайшим помощником и уче­ником Барченко. Она хорошо освоила приемы введения чело­века в гипнотическое состояние, участвовала во всех экспе­риментах по изучению человеческой психики и возможностям влияния на нее.

— Мысль материальна, — учил Барченко. — Человеческий мозг подобен прибору, выполняющему функции передатчика и приемника, только по своей структуре более сложному. Древние цивилизации шли не путем создания сложных ма­шин, придатков человека, а занимались совершенствованием самого человека, развитием уникальных возможностей, зало­женных в нем. Только этим, — говорил ученый, — можно объ­яснить такие явления, как гипноз, телепатия, коллективное внушение и галлюцинации. Этой способностью мозга уже тысячелетия пользуются маги, медиумы, а сегодня — и спириты. А поскольку факт существования N-лучей считается доказанным, должны быть проведены серьезные лабораторные исследования их свойств.

Целью, которая стояла перед лабораторией, было научиться читать мысли противника, считывать информацию с мозга человека с помощью взгляда и в дальнейшем воздействовать на него мысленно отдаваемыми командами. Мир представ­лялся огромной информационной системой, из которой по­средством манипуляций с человеческой психикой возможно черпать тайную информацию.

Рос штат сотрудников. Да и сама лаборатория увеличивалась, занимая уже ряд помещений, расположенных по разным адре­сам. Основные помещения находились под «крышей» Биофи­зической лаборатории при Московском энергетическом инсти­туте, хотя подчинялись непосредственно спецотделу ГПУ, возглавляемому Глебом Бокием. В здании ГПУ по Фуркасов­скому переулку было оборудовано помещение со звуконепро­ницаемыми стенами, без окон, обитое черным крепом, что по­служило основанием для его названия — «черная» комната. Здесь проводились эксперименты по ясновидению, по предви­дению событий, а также спиритические сеансы, но с научным уклоном. В качестве медиумов использовались разные люди, не только из штата лаборатории. Женя попробовала свои силы в ясновидении и получила довольно высокие результаты.

В лаборатории находился изобретенный Барченко прибор, наглядно демонстрирующий материальность мысли. Внутри тонкого стеклянного колпака, из которого полностью выкачан воздух, каплей дамар-лака подвешена сухая тонкая шелковая нить, на конце которой укреплена тонкая сухая соломинка, служащая стрелкой-указателем. На конце соломинки распу­шена тончайшая нить гигроскопической ваты. Желающие могли сосредоточить взгляд на клочке ваты и убедиться, что стрелку можно повернуть взглядом.

Но не только этими вопросами занимались в лаборатории. Барченко установил связи с хасидами, исмаилитами, мусульманскими суфийскими дервишами, караимами, тибетскими и монгольскими ламами, а также алтайскими старообрядцами, кержаками и русской сектой голбешников. Для этого ему приходилось вести переписку и часто разъезжать, используя каналы министерства иностранных дел и иностранного отдела ГПУ.

Полученные результаты держались в строжайшей тайне и докладывались лично Глебу Бокию. Все сотрудники были предупреждены о личной ответственности: «ничего никому и ни под каким предлогом, несмотря на звания, должности, возможные угрозы». А о том, что Глеб Бокий наделен особы­ми полномочиями и не любит шутить с такими вещами, зна­ли все. Он организовал и курировал свое детище — Соловецкие лагеря особого назначения (СЛОН). Осужденных отправляли туда на пароходе, который носил его имя. Сотрудники, огля­дываясь по сторонам, шутили, что их лаборатория в Москве является самой приближенной точкой к Соловкам.

Вскоре эта мрачная шутка оказалась реальностью. Двое сотрудников лаборатории неожиданно исчезли, а до остав­шихся было в неофициальном порядке доведено, что у них был «слишком длинный язык». После этого даже шутки пре­кратились. Соловки — не самое страшное, что могло ожидать. Бокий входил в «тройку», которая во внесудебном порядке решала жизнь и судьбу арестованных ГПУ по политическим мотивам. Успешный эксперимент по устройству лагерей на Соловках решили распространить на всю страну, особое вни­мание уделив необжитым территориям Сибири и Заполярья, вновь поручив Бокию этим заняться.

Женя только теперь поняла, что Александр Васильевич мол­чанием о том, что она передала информацию Блюмкину, фак­тически спас ей жизнь. Она полностью отдавалась работе, что­бы хоть этим загладить свою вину. К концу года ее стали мучить тяжелые предчувствия. Она, не выдержав, поехала к Бениславской, но не застала ее дома. Соседи сказали, что Галя уехала отдохнуть.

Ранним утром за несколько дней до Нового года дороге на работу услышала от мальчишки-газетчика страшное известие. Ноги ее подкосились, хлынули слезы и она, купив газету, кое-как добрела до лаборатории.

Мельком взглянув на газету с траурным заголовком на первой полосе «Самоубийство крестьянского поэта в Ленингра­де», Барченко сказал:

— Понимаю тебя, Женя. Я тоже узнал об этом сегодня утром... Это огромное горе для России, а для людей, которые знали его лично, — неизмеримо большее. Есенин был пре­красным поэтом, что бы ни говорили о его образе жизни. Мне его стихи очень нравились, а Наташа ими просто зачи­тывалась. Может, сегодня отдохнешь, побудешь с дочкой, успокоишься?

— Спасибо, Александр Васильевич. Мне будет легче на ра­боте, чем дома, со своими мыслями. Знаете... — начала Женя и замолкла.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил Александр Васи­льевич, видя, что она побледнела.

— Нет... Потом... Я зайду к вам... Когда успокоюсь.

Барченко пожал плечами и скрылся в кабинете. Удивитель­но распорядилась природа: женщина гораздо тоньше, чув­ствительнее, но слезливее, и это делает ее менее подверженной стрессам, чем мужчину, переживающего боль внутри.

Перед обедом Женя зашла в кабинет Барченко и молча по­ложила на стол свой ключ от сейфа.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Барченко внезапно охрипшим голосом, уже догадываясь, что к чему.

— Пришла пора вскрыть первое письмо, — сказала Женя и невидяще уставилась в окно.

Шел снег, окрашивая все в великолепный белый цвет. Она любила такую погоду, особенно в преддверии Нового года и Рождества, когда возникало ощущение предстоящего праздника, шумного, веселого, с колокольчиками и санями. Оно дарило чувство легкости, но сейчас на душе лежал камень. Черный, угловатый, больно отдающий в сердце. А совесть шептала: «Что ты сделала, чтобы этого не произошло? Довольна? Эксперимент прошел успешно и есть официально подтвержденные доказательства твоего дара!»

Барченко что-то говорил, кого-то вызывал, несколько раз обращался к Жене, но, взглянув на ее каменное лицо, отставил безуспешные попытки. Сознание вернулось вдруг — со зву­ками, с шумом, с жуткой действительностью. В кабинете было полно народа, уже пришел пожилой шифровальщик, владелец второго ключа. Срочно созданная комиссия придирчиво осмат­ривала целостность сургуча, которым был опечатан сейф. На­конец убедились в сохранности печатей, сорвали их, ключи вставили в замки, и тяжелая дверца несгораемого сейфа, под­давшись, открылась.

Барченко взял письмо под номером один и вскрыл. Прочи­тал дату его написания. Сначала про себя, потом вслух:

— «Смерть поэта Сергея Есенина. Предположительно зи­мой или в начале весны».

Наступила тишина. Услышанное было жутким, фаталистич­ным и неприличным. Значит, был человек, который знал о смер­ти, ожидающей великого поэта, и молчал? Ничего не предпри­нял?! Пожилой шифровальщик, заглянув через плечо Барченко, прочитал написанное и заметил:

— Александр Васильевич, вы прочитали не все, ведь там...

— Не вмешивайтесь! — грубо оборвал его обычно коррект­ный Барченко, и шифровальщик замолк. — Составим прото­кол, зафиксируем все документально, свидетели подпишутся. Расходитесь, товарищи!

Когда они остались вдвоем, Женя сказала:

— Дмитрий Никодимыч был прав. Вы прочитали не все, что там было написано. — Она взяла бумагу со стола и про­читала: — «Насильственная смерть поэта Сергея Есенина пу­тем повешения на трубе отопления». И дальше описываются те, кто это совершил и кто при этом присутствовал.

— Женя, не надо. Все это уйдет под гриф «Совершенно сек­ретно», а детали...

— Я описала его убийц и детали смерти. Обстоятельства смерти, приведенные в газете, созвучны с тем, что сказано в письме, за исключением того, что Есенин не покончил жизнь самоубийством. Это письмо может пригодиться следствию.

—Хорошо, Женя. Я доложу обо всем Глебу Ивановичу, а ты пока никому не открывай полного содержания письма... Ради собственной безопасности... У меня тоже бывают предчув­ствия, и на этот раз они очень плохие. Дай Бог, чтобы я оши­бался! Содержание письма знаю я, ты и Дмитрий Никодимыч. С ним я переговорю, и он будет молчать. Может быть, ска­жешь, кого касаются оставшиеся в сейфе письма?

— Нет. Единственное, чего я хочу, — чтобы предсказанное в них не сбылось. — И вдруг продекламировала из послания Апостола Павла:

Говорю вам тайну:

Не все мы умрем,

Но все изменимся.

После потеряла сознание и медленно осела на пол.

— 33 —

Как-то вечером в конце января к Жене неожиданно пришла Галя — одетая во все черное, побледневшая, печальная, но вместе с тем какая-то просветленная. Женя усадила гостью за стол, налила чаю. Галя достала бутылку вина и предложила помянуть Есенина, прошло сорок дней со дня его смерти.

Женя достала из шкафа фотографию Есенина, недавно купленную, и поставила на стол. Рядом зажгла тоненькую церковную свечу. На карточке Есенин светился молодостью и задором, улыбался, держа в руке трубку. Было ему лет двадцать. Женя налила в стопки густое красное вино, и подруги молча выпили. Галя не могла отвести взгляд от фотографии.

— Как ты? — спросила Женя, не в силах найти подходящие слова.

— Это был рок, — вздрогнув, словно ей стало холодно в на­топленной комнате, и зябко поежившись, ответила Галя. — Насмешливый и безжалостный. Сергей перед поездкой в Ле­нинград позвонил мне, просил прийти на вокзал. Сказал, что с Толстой расстался. Я не поехала. Холодно с ним поговорила, сравнила себя с собачкой, которую приманивают свистом, а потом отгоняют палкой. Не поехала... Хотя могла. Обида во мне клокотала, заглушая все чувства, вытеснив разум. Уехала на отдых. Хотела развеяться, забыть — чтобы помнить. Все мои поступки были продиктованы обидой... Не хочу об этом говорить. О смерти Сережи узнала из газет, которые пришли с опозданием, и не попала на похороны.

— Я тоже не смогла поехать в Ленинград, Анюта внезапно прихворнула.

— Его смерть расставила все по своим местам, ответила на все вопросы. У него это была смертная тоска, оттого и был такой. Оттого так больно мне! И такая же смертная тоска по нему и у меня. Все ерунда. Тому, кто видел его, по-настоя­щему никого не увидеть, никого не любить. А жизнь однобо­кая — тоже ерунда. Помнишь, в нашу последнюю встречу я го­ворила о крохотной «надежде»? Она осуществилась, но это уже непоправимо.

— Смерть заставляет переосмысливать жизнь. Отсекает наносное, поверхностное, оставляя главное, — согласилась Женя.

— Женя, ты знаешь, я убежденная атеистка... Но сейчас мне хочется, чтобы Церковь была права, говоря, что после смерти душа еще сорок дней находится на земле. И если душа Сергея сейчас невидимо рядом с нами, я хочу попросить у нее про­щение за то, что иногда была к нему несправедлива.

Подруги засиделись до поздней ночи. Женя предлагала Гале остаться переночевать, но та не согласилась и ушла.

Женя смотрела ей вслед и мучилась сомнениями, правиль­но ли она сделала, что не рассказала подруге о посетивших ее пророческих видениях, нашедших первое подтверждение в смерти Есенина. Смерть Есенина была совсем не такой, как прочитала в газетах. Барченко после разговора с Бокием вер­нулся встревоженный и приказал ей не распространяться на эту тему. Он хотел уничтожить письмо, но Женя упросила отдать его ей, пообещав надежно спрятать.

После ареста и смерти Ганина личной жизни у Жени не было. Все ее время заполняли работа, дом и маленькая Анюта. Близ­ких подруг, кроме Гали Бениславской, она не завела: женщины, которые работали в лаборатории, ее не интересовали и жела­ния сблизиться с ними не было.

По настоянию Барченко она стала готовиться к поступле­нию в Московский университет. При такой загруженности и нехватке свободного времени она вечерами болезненно ощу­щала свое одиночество, иногда даже до слез. Ложась в постель, Женя долго не могла уснуть. Ее мучили видения из прошлого, воспоминания о мужчинах, с которыми она была близка. По­рой Жене казалось, что она ощущает их физически. Хуже все­го было то, что ее тянуло к Блюмкину — к человеку, которого она должна была бы ненавидеть. И случай, когда он силой взял ее у себя в ванной, обрел притягательную силу.

Подобные грезы ее раздражали, и она засиживалась за учеб­никами до поздней ночи, занимаясь до изнеможения, лишь бы осталось сил добрести до кровати и провалиться в сон без сновидений.

У Блюмкина, как она узнала, появилась новая любовь. Младшая дочь знаменитого уже умершего композитора Ильи Саца — Нина, двадцатилетняя студентка Московского уни­верситета. Женя даже несколько раз видела их вместе. Нина не была похожа на предыдущих пассий Блюмкина — худень­кая, большеглазая, с точеной фигуркой, задумчивая, тихая, с отрешенным взглядом, с оливковым лицом египтянки. Мыс­ленно Женя дала ей прозвище Изида. В ней Женя заметила некоторую странность: шея у Нины постоянно была прикры­та легким газовым платочком. Девушка почему-то внушала жалость и беспокойство.

Блюмкин несколько раз вызывал Женю на встречу в кафе, задавал вопросы, которые то и дело возвращались к Шамбале, к маршруту, по которому экспедиция должна была отправить­ся прошлым летом, но ничего нового не узнал.

Женя обо всем рассказывала Барченко, тот хмурился и од­нажды сказал:

— Похоже, он решил самостоятельно пройти по нашему маршруту. А может, и нет... Я узнал, что знаменитый худож­ник Николай Рерих с женой и учениками в ближайшее время отправляется на Памир. Экспедиция организована на амери­канские деньги, но пользуется особой благосклонностью Чи­черина, а это просто так не бывает.

— Блюмкин чекист, разведчик, террорист, — возразила Женя. — Тибет — это горные вершины, никем не покоренные, снега, лед. Какой интерес ГПУ посылать Блюмкина так далеко?

— Ответ один — Шамбала. Кто владеет «сердцем мира», Тибетом, тот владеет всем миром. Потому-то на этой горной стране пересеклись интересы Англии, Китая и России. Мой учитель в петроградском дацане Доржиев как раз и обеспечивал связь России с духовным властелином Тибета, далай-ламой. Контакт с Шамбалой способен вывести человечество из тупика кровавого безумия — ожесточенной борьбы, в которой оно безнадежно тонет!

Как-то зимним февральским вечером, когда на сердце было особенно тоскливо, Женя навестила Галю. Дверь ей открыла вечно недовольная соседка с вонючей папиросой в зубах. По обыкновению окинув незваную гостью ненавидящим взгля­дом, она молча, что было ей совершенно несвойственно, развернулась и гордо удалилась в свою комнату, покачивая полами длинного грязного цветастого халата. Галя в кори­доре говорила по телефону, она была пьяна. Женя остано­вилась, не зная, что делать: пройти в комнату или подождать здесь.

— Нет имени тебе, мой дальний! — произнесла в трубку Галя. — Нет имени тебе... кроме как дурак и свинья! Вы ли были в вагоне? Табак взяли, а закусить и не подумали. Интел­лигент вы, а не человек, вот что! — Она наконец заметила Женю и махнула рукой в сторону комнаты.

Женя вошла, разделась и присела к столу. На нем были сло­жены исписанные листы бумаги и тетради, рядом стояла поч­ти пустая бутылка вина и стопка. На серванте она увидела большой портрет Есенина в черной рамочке и несколько фо­тографий поменьше. Здесь он был изображен в компаниях людей, и везде присутствовала Галя. Женя с удивлением по­думала:

«Неужели нет ни одной фотографии, где они только вдвоем?»

Женя мельком взглянула на рукописи и поняла, что они принадлежали Есенину. Вскоре вошла Галя, убрала пустую бутылку, достала графинчик с вишневой наливкой и еще одну рюмку. Женя хотела отказаться, но потом решила, что, может, на душе станет легче.

— Звонил Волк Эрлих, — сообщила Галя, и, заметив недоуменный взгляд Жени, пояснила: — Питерский поэт, друг Есенина. Он последним видел Сережу живым. Недавно приезжал... Зовут его Вольф, но я его называю то Вовочкой, то Волком — в зависимости от настроения. Как видишь, разбираю рукописи Сережи, письма, хочу, чтобы ни одна бумажка, написанная его рукой, не пропала. Слышала, что этим занимается и Толстая. Я обратилась к Сахарову, у которого хранились бумаги Сережи, оказывается, Толстая уже просила... Она жена, хоть и бывшая, а я кто?! Никто! Теперь те бумаги у нее..

— Все знают, что Есенин не любил ее, он этого не скрывал. А ты была его любимой, подругой, товарищем... Ближе тебя у него никого не было.

— А еще «есенинской велосипедисткой», как меня прозва­ли за походку, — зло рассмеялась Галя.

— Галя, не ешь себя — не будешь съеденной. Эрлих... Что- то я о нем слышала, но не помню, что именно.

— Еще один из сотрясателей русской поэзии, расшатываю­щий столпы, на которых она покоится, чтобы заявить о себе. Скандал устроил, а дальше таланта не хватило... Но очень интересный человек. Мы с ним подружились.

— Хорошо, очень хорошо. Тебе не следует оставаться на­едине со своими мыслями. У меня тревожное чувство... в от­ношении тебя, Галя. Будь побольше среди людей!

— Ты на что намекаешь?

— Тебе надо отдохнуть. Возможно, подлечиться.

— Я абсолютно здорова!

— Я не спорю. Отложи разбор бумаг Есенина на год, к тому времени рана немного заживет, и ты...

— Женя, я понимаю, к чему ты клонишь, но я не отклады­ваю на потом то, что можно сделать сегодня... Тебе вишневка не нравится или ты ее даже не попробовала?

— Нравится, — вздохнула Женя и пригубила из стопки.

— 34 —

Летом 1926 года отправилась экспедиция в Крым. Базовый лагерь устроили в районе Бахчисарая. Поиски проводились по тщательно составленному Барченко плану, на основании уже имеющихся у него сведений. Выезжали на развалины древнего города-крепости Мангуп, таинственного княжества Феодоро. В основном занимались расспросами местных жи­телей о загадочных аномалиях, исследованиями имеющихся пещер, подземных пустот. Здесь, как и в Заполярье, столкну­лись с такими же менгирами-сейдами, которые были строго ориентированы по сторонам света, хотя появились за тыся­челетия до изобретения компаса.

Участники экспедиции, разделившись на группы, собирали информацию по всему полуострову и передавали Барченко, который ее анализировал и принимал решение, заниматься ли дальнейшими исследованиями или отправить полученные данные на «консервацию».

Щедрая природа Крыма, благодатный климат, жаркое солн­це больше понравились Жене, чем строгие красоты Заполярья. Если та экспедиция происходила на пределе человеческих сил, то эта была почти сравнима с отдыхом, несмотря на то, что работали по двенадцать часов в сутки. Особенно нравилось Жене, оказавшись на берегу моря, окунуться в ласковые воды. Оно совсем не было похоже на родное, Балтийское, которое даже летом прогревалось только на мелководье.

Черное море было более уютным, красивым и совсем нестраш­ным, даже когда бушевал шторм.

— И почему древние греки считали его негостеприим­ным? — удивлялась Женя. — Населяли берега чудищами, цик­лопами, сиренами, несущими гибель неосторожному море­плавателю.

Но этот благодатный край, в южной оконечности похожий на райский сад, нес, как и любое другое место, смерть, и вскоре Женя неожиданно с этим столкнулась.

На Тарханкуте, под Евпаторией, в краю степей, скал и бесконечных садов, она услышала об убийстве неизвестной молодой женщины, которую нашли задушенной на берегу, среди скал. Сердце Жени сжалось от тяжелого предчувствия и она, отложив работу, поехала на место, где нашли тело. Ее словно вело какое-то внутреннее чутье, и, к удивлению проводника, местного жителя, согласившегося сопровождать странную незнакомку за небольшую плату, метрах в двухстах от того места, где была найдена убитая, она начала опасный спуск с высокого скалистого берега вниз, к морю. Спустив­шись, она почти не удивилась, обнаружив среди камней тетрадку с пожелтевшими от воды страницами, а открыв, наткнулась на стихотворение, написанное аккуратным деви­чьим почерком:

К полосатой зебре в дебри

Прилетел свирепый конь —

Рыжий мастью.

Страшной пастью

Изрыгающий огонь.

Бил копытом

Нервный ритм.

И вздымались облака

Раскаленного песка...

Просыпаюсь. Боль в висках —

И тоска — а...

Неожиданно словно внутренним взором она увидела кар­тину: крупный мужчина срывает легкий «газовый» шарфик с шеи хрупкой девушки и сдавливает ее все сильнее, наблюдая, как медленно гаснут ее глаза. На шее — два красных родимых пятна, сливающиеся в одно, словно миниатюрное повторение контура полуострова.

Отогнав видения, Женя занялась тетрадкой. Это был девичий дневник, и в нем было еще много чистых страниц. Прочла последнюю запись: «Я так некрепко сложена и так не уверена, что Я ЕСТЬ, что, обрывая привычную обстановку — людей и дело, — ночью под шум колес, которые будто сама жизнь, бегут, мне не за что зацепиться, негде искать опоры, и я могу умереть или помешаться... Страшно мне чего-то...»

Женя вернулась в начало и не удивилась, прочитав: «Первое и единственное собрание стихотворений Нины Сац». Подня­лась наверх и с тетрадкой отправилась в Евпаторию. Город ей не понравился: грязный, неряшливый, похожий на вокзал, где все находятся временно. В милицейском отделении не очень обрадовались находке, которая указывала на небрежное об­следование места преступления, и объяснили, что идентифи­цировать труп по дневнику не могут, потребуется опознание тела. Женя скрепя сердце согласилась.

Городской морг, подвал при небольшой больнице, встретил ее зловонием. Здесь Женя с облегчением узнала, что тело уже захоронено и опознавать нечего. Местный врач-анатом толь­ко развел руками.

— Жара последние дни стоит ужасная, а у нас льда нет. Да и откуда сейчас лед? Больше двух-трех суток трупы держать не можем, их раздувает от газов, чернеют.

— Меня подробности не интересуют... Скажите, у Нины... у этой девушки были на шее большие родимые пятна?

— Да, и в акте экспертизы я это отразил.

На этом и порешили. Проведя опознание по родимым пят­нам на шее, дали скорбную телеграмму в Москву родным не­счастной девушки.

Из стихов, прочитанных по дороге в милицию, ей поче­му-то запомнился один, похожий на стон-плач и начинаю­щийся словами:

Вы большой, вы с глазами бездонными,

Для меня вы мечта и загадка,

Сердце плачет неслышными звонами..

За стихами ей почудился зловещий образ Блюмкина, который еще ранней весной отправился выполнять новое секретное задание.

Экспедиция продлилась до осени. Было собрано много фактического материала, столкнулись с загадками, ответы на которые находились в области иррационального.

В одной из подземных пустот обнаружили каменную клад­ку. Барченко попробовал раскопать ее силами экспедиции, затем привлек наемных рабочих, но в конце концов понял, что это может затянуться надолго и потребуются дополнительные средства, поскольку это часть древнего циклопического со­оружения. С началом дождей работы пришлось свернуть.

В один из последних дней, когда была уже намечена дата отъезда, Женя, заметив, что Барченко не радуют результаты экспедиции, решилась на откровенный разговор.

— Александр Васильевич, чем вы так огорчены? Ожидали большего от экспедиции?

— Если честно, то да. Даже если то, что мы обнаружили под землей, соответствует моим предположениям.

— Есть какое-то мнение относительно того, что именно мы обнаружили?

— Да. Думаю, это пирамида, подобная египетской, но го­раздо древнее. То, что мы раскопали, соответствует граням пирамиды, в которых присутствует «золотое сечение».

— Но тогда это открытие в археологии!

— Похоже на то, Женя, однако есть несколько «но»... На­стоящей целью нашей экспедиции был поиск подземных го­родов неведомой высокоразвитой цивилизации и установле­ние с ней контакта.

— Вы шутите, Александр Васильевич? Люди под землей?!

— Может, не под землей, а в другом измерении... Такую цель поставил передо мной товарищ Дзержинский в присутствии Глеба Ивановича. Это предположение вызвано не только древней легендой об исходе тавров в Иной Мир, которую я тебе уже рассказывал, но и часто наблюдающимися в здешнем небе странны­ми объектами. Масса очевидцев видели их! Они не могут быть представителями какого-либо государства, так как их технология ушла на много столетий вперед. Не похожи они и на неизвест­ные природные явления — ведут себя слишком разумно. Раз они часто здесь появляются, то, возможно, где-то базируются. Это не Север, где один человек на сотни километров, край здесь обжитый. В горах они не могут скрываться — нашлись бы сви­детели. Остается то, что находится под землей, в море и, воз­можно, на небе. К сожалению, цель нами не достигнута — их местоположение не установлено и контакта не произошло.

Женя вздохнула и ничего не ответила.

— Раскопки пирамиды[20], наверное, тоже не скоро будут про­водиться, так как на них могут потребоваться годы, а то и де­сятилетия. Археологов не допустят, пока там не побывают гэпеушники. Поэтому радоваться не приходится.

— 35 —

Несмотря на опасения Барченко, результатами экспедиции ру­ководство осталось довольно, и жизнь лаборатории потекла по прежнему руслу. По запросу Барченко сюда начали направлять предметы, применяемые шаманами и магами при обрядах.

А вскоре стали прибывать и сами шаманы, деревенские колдуны, ведьмы, юродивые, обладающие «целительной силой», которые добровольно-принудительно показывали свое искусство. Некоторые не хотели раскрывать секреты и прямиком отправлялись на Соловки, в лагерь. Барченко такая практика не понравилась. Он всячески возражал против этого и наконец добился понимания у Бокия, после чего поток магов иссяк, а если кто и привлекался, то сугубо на добровольной основе.

В основном это были люди психически больные, но, к удив­лению Жени, многие и в самом деле обладали исключитель­ными способностями. Насмотревшись на них, она начала опасаться за собственный рассудок, вспоминая о своих «ясновидениях», которые нашли подтверждение.

Как-то, зайдя в кабинет к Барченко, она застала его в пре­красном расположении духа.

— Объявился твой дружок Блюмкин, — сообщил он.

Женя нахмурилась: «Почему это он мой дружок?»

— Сейчас в Монголии, занимается созданием местного ГПУ

— Ну и что с того?

— Из этого следует, что, побродив по Тибету, он Шамбалу не нашел! Таким, как он, там не место! Возможно, теперь уче­ным, а не авантюристам и убийцам разрешат отправиться на поиски Шамбалы для установления контактов с махатмами!

— Хорошо бы! — обрадовалась Женя.

— Как продвигается работа над таврским наследием?

Женя поняла, что Барченко интересуется древними свитками.

— Криптографы работают. Не везде текст хорошо сохра­нился, да и попадается много слов, которые, видно, имели специфическое значение и пока не поддаются объяснению. Из расшифрованного ясно, что в них описываются магические ритуалы и обряды. Думаю, работа с текстами потребует еще немало времени, даже трудно предположить сколько. Возможно, растянется на годы.

— Женечка, постоянно держите меня в курсе того, как продвигаются дела и когда можно будет воспользоваться полностью расшифрованным текстом. Мы не можем позволить себе роскошь заниматься расшифровкой текстов годами, хотя я по­нимаю всю сложность задания.

— Хорошо, Александр Васильевич, сделаю все возможное.

Несмотря на занятость, Женя все же нашла время навестить Галю. Та зарылась в кипу бумаг, разложенных на столе. Выгля­дела она неважно: нездоровый цвет лица, под глазами синяки от недосыпаний. Приход Жени Галя встретила с прохладцей — видно, недовольна, что оторвали от работы.

— Осталось совсем немного. Может, до конца месяца за­кончу, — сообщила Галя. — Хочется побыстрее, но уже под­ступает предательская мысль: чем занять себя вечерами, ког­да это закончится?

— Займешься собой, своим здоровьем, — немного резко ответила Женя. — Вид у тебя неважный. Говорю честно, как подруга. И как подруга прошу: поезжай куда-нибудь отдох­нуть, развеяться. Помнишь, ты мне рассказывала, как чудесно отдыхала зимой в Подмосковье.

Женя машинально взяла со стола открытку и прочитала:

«Эрлих, что же вы умерлих. Не пишете, не звоните. Мы с Шуркой вас лихом поминали. Г. Бен».

— Извини, случайно получилось, — растерянно сказала Женя, кладя открытку на место. — Когда нервничаю, должна что-то в руках вертеть.

— Ничего страшного. Написала открытку и второй день не могу отнести на почту. Может, на Новый год поеду в Ле­нинград. Как тогда Сережа...

— А я думала, что вместе отметим. Впрочем, до Нового года еще далеко, все может измениться. Главное, не замыкайся в себе, в воспоминаниях, будь на людях — и все будет хорошо. Должно быть... — Неожиданно Женя заметила за стеклом шкафа фотографию, на которой Галя была с молодым челове­ком в ратиновом пальто и серой шляпе. Она вздрогнула, по­чувствовав, как внутри все сжалось.

— Кто это? — спросила она, стараясь скрыть волнение.

— Это и есть Эрлих, поэт из Ленинграда. Мы с ним сфотографировались вместе, когда он зимой приезжал в Москву. Что с тобой?

— Ничего. Просто вспомнила, что болтаю здесь, а обещала няне прийти пораньше. Извини, буду прощаться. Очень тебя прошу — займись своим здоровьем, поезжай куда-нибудь от­дохнуть.

Женя быстро оделась и вышла из квартиры. На улице страх снова охватил ее. На фотографии был изображен человек, ко­торого она видела в своем «откровении» как предавшего Есе­нина. Это был Сальери от поэзии, с помощью которого был убит великий поэт. Рассказать об этом Гале она не могла, так как не знала, как та поступит из-за неуравновешенности харак­тера. Поступки ее были непредсказуемы. Да и над Галей навис­ла страшная опасность, исходящая ... от нее самой. Рассказать же Гале напрямую о том, что видела, Женя не могла. Услышан­ное могло спровоцировать, ускорить страшную развязку. Единственный выход — уговорить ее куда-нибудь уехать.

На что решиться? Галя собирается поехать в Ленинград. Эрлих, возможно, и имеет отношение к гибели Есенина, но если Галя им увлечена, то у нее появился смысл в жизни. Это может спасти ее от гибели, не даст реализоваться страшному видению, описанному во втором письме, которое хранится в сейфе Барченко.

«Как поступить? — думала Женя. — Но можно ли считать мое видение действительным отображением того, что произошло ночью в гостинице «Англетер»? Ведь официальная версия гласит, что Есенин покончил с собой».

В какой раз она ругала себя за то, что написала эти письма, каждое из которых сообщало о гибели человека, и чувствовала себя соучастницей всего этого кошмара, потому что не могла его предотвратить. Если бы письма не были написаны, то можно было бы уговорить себя, что это лишь кошмарные сно­видения, не имеющие права на жизнь.

— 36 —

<< | >>
Источник: Сергей Пономаренко. Час Самайна. 2008

Еще по теме Хроника Плачущей Луны. Дача в Подмосковье:

  1. Хроника Плачущей Луны 29 октября 1917 года
  2. Хроника Плачущей Луны 3 декабря 1926 года
  3. Хроника Плачущей Луны Июнь 1919 года. Яков Блюмкин
  4. Хроника Плачущей Луны. Яков Блюмкин. Октябрь 1929 года
  5. ХРИСТИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ см. САМООБЛАДАНИЕ ХРОНИКИ АКАШИ
  6. Плачущие иконы и исцеляющие мощи — чудо или мистификация?
  7. Период Луны
  8. Праздники в честь Луны
  9. Период Луны
  10. Город Луны
  11. Алексей Пехов. Хроники Сиалы(трилогия), 2003
  12. Влияние Луны на процесс целительства
  13. Оборот Луны периода Земли
  14. Лишенные Луны
  15. Милена Завойчинская. Высшая Школа Библиотекарей. Хроника книгоходцев, 2016
  16. Хроника банкоматного мошенничества в России (2004–2007 гг.)
  17. Упражнение 7 «Принятие Луны из моря»