Айра

Вечером солнце начинает уходить за горизонт, и мне становится тревожно. Но в моем сознании лишь одна мысль. Вода. Во всех видах. Лед. Реки. Озера. Водопады. Струя из крана. Все, что сможет размочить комок в горле.

Даже не столько комок, сколько сгусток, который взялся непонятно откуда и растет с каждым вдохом.

Я понимаю, что брежу. Авария – не бред. Она вполне реальна, и я это знаю. Уж куда реальнее? Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь, пытаясь припомнить детали. Но в бреду это сделать достаточно трудно. Я хотел избежать центральной автострады – машины там ездят слишком быстро – и на карте, найденной в кухонном шкафчике, подчеркнул однополосное шоссе. Помню, как свернул с дороги, чтобы заправиться, а затем вдруг растерялся, не зная, куда ехать. Я смутно припоминаю, как миновал городок под названием Клемонс. Наконец, догадавшись, что езжу кругами, я выехал к какому-то поселку и обнаружил шоссе под номером 421 и указатели на город Ядкинвиль. Погода начала портиться, но я слишком боялся остановиться. Все вокруг казалось незнакомым, а я продолжал ехать пока не оказался на каком-то совершенно другом шоссе, которое вело прямо к горам. Его номер я не знал, но тогда уже было не важно, потому что пошел снег. Стало темно – так темно, что я не разглядел поворот. Я проломил ограждение и услышал скрежет металла, а потом машина рухнула в кювет.

И теперь я один, и никто меня еще не нашел. Почти целый день, сидя в машине, я вспоминал жену. Рут больше нет, она умерла в нашей спальне, уже давно. Ее нет рядом. Я по ней скучаю. Я скучал девять лет и большую часть этого времени жалел, что не умер первым. Она бы справилась с одиночеством и сумела прожить одна. Рут всегда была сильнее, умнее и лучше во всем, и я вновь думаю: из нас двоих мне повезло больше. Я до сих пор не понимаю, отчего она выбрала меня. Рут была исключительной девушкой, а я самым обычным парнем, который питал к ней неослабевающую любовь – только и всего. Я устал и хочу пить, я чувствую, как иссякают силы. Пора прекратить борьбу и отправиться к Рут. Я закрываю глаза и думаю: если я засну, то мы воссоединимся навсегда…

– Ты не умираешь, – внезапно вмешивается в мои мысли голос жены. Она говорит настойчиво и властно. – Айра, тебе еще рано. Ты хотел поехать в Блэк-Маунтинс, помнишь? И ты должен это сделать.

– Помню, – отвечаю я, но даже шепотом говорить тяжело. Язык как будто распух, комок в горле еще увеличился. Трудно дышать. Мне нужна вода, какая угодно влага. Немедленно. Дышать почти невозможно. Я пытаюсь вздохнуть, но в легкие проходит недостаточно воздуха, и сердце вдруг начинает бешено колотиться. От головокружения все вокруг плывет. «Вот она, смерть», – думаю я и закрываю глаза. Я готов…

– Айра! – кричит Рут, придвигаясь ближе, и хватает меня за руку. – Айра, я к тебе обращаюсь! Вернись! – требует она.

Даже на расстоянии я чувствую ее страх, хоть она и пытается его скрыть. Смутно сознаю, что Рут прикасается ко мне, но моя рука лежит неподвижно – еще один признак того, что это всё галлюцинации.

– Воды, – хрипло прошу я.

– Мы достанем воду, – говорит она. – А сейчас дыши. Тебе нужно сглотнуть кровь, запекшуюся у тебя в горле после аварии. Она мешает дышать. Сглотни, иначе задохнешься.

Ее голос как будто доносится издалека. Я не отвечаю. Чувствую себя мертвецки пьяным. В мозгу все перемешалось, голова лежит на руле, и отчаянно хочется заснуть. Тихо уплыть…

Рут снова дергает меня за руку.

– Не думай о том, что ты в ловушке! – требует она.

– Но я и правда в ловушке, – говорю я. Даже в полубреду понятно, что моя рука не двигается и что слова Рут – очередной плод воображения.

– Ты на пляже…

Дыхание жены щекочет мне ухо, а голос звучит обольстительно. Это что-то новенькое. Рут совсем близко, и я воображаю, что чувствую прикосновение ее длинных ресниц и жар дыхания.

– Сорок шестой год. Помнишь? Утром после того, как мы впервые занимались любовью. Если ты сглотнешь, то снова там окажешься. Будешь на пляже вместе со мной. Помнишь, как ты вышел из своей комнаты? Я налила тебе стакан апельсинового сока. Вот он, возьми…

– Тебя здесь нет.

– Я здесь, и я держу стакан, – настаивает Рут. Открыв глаза, я вижу, что она говорит правду. – Пей. Прямо сейчас.

Она наклоняет стакан к моим губам.

– Глотай! – приказывает Рут. – Ничего страшного, если немного разольешь.

Это безумие, но именно последние слова действуют на меня сильнее всего. Более чем что-либо, они напоминают о Рут и о том требовательном тоне, которым она всегда просила сделать что-нибудь важное. Я пытаюсь сглотнуть и поначалу чувствую в горле песок, а потом… что-то еще. И вообще перестаю дышать.

В одно мгновение я начинаю ощущать ужас.

Но инстинкт самосохранения – сильная штука, и дальнейшие действия контролирую не больше чем биение собственного сердца. Я машинально сглатываю – и дышу, а наждак в горле сменяется кисловатым медным привкусом. Я продолжаю глотать, даже когда сгусток крови наконец падает в желудок.

Все это время моя голова остается лежать на руле, и я пытаюсь отдышаться, как пес на жаре, пока наконец не начинаю дышать нормально. Как только дыхание приходит в норму, возвращаются и воспоминания.

Мы позавтракали с ее родителями и остаток утра провели на пляже, а старшие сидели с книжками на веранде. На горизонте со вчерашнего дня собирались облака, поднялся ветер. После обеда родители Рут предложили вместе съездить в Китти-Хок, где Орвилл и Уилбур Райты изменили историю, совершив первый полет на аэроплане. Я уже был там в юности и не отказался бы побывать еще раз, но Рут покачала головой. Она сказала, что предпочтет сыграть свадьбу на пляже.

Через час они уехали. Небо посерело, и мы с Рут неспешно зашагали к дому. На кухне я обнял ее, и мы стояли, глядя в окно. А потом, ни слова не говоря, я взял девушку за руку и повел к себе.

Хоть перед моими глазами все словно в дымке, я смутно различаю Рут, которая вновь сидит рядом со мной. Возможно, я принимаю желаемое за действительное, но готов поклясться, что на ней халат, в котором она явилась ко мне в ту ночь, когда мы впервые занимались любовью.

– Спасибо, – говорю я. – Спасибо, что помогла отдышаться.

– Ты сам знал, что нужно делать, – отвечает Рут. – Я всего лишь напомнила.

– Один я бы не справился.

– Справился бы, – уверенно произносит она и, играя воротником, добавляет обольстительным тоном: – Ты был почти дерзок со мной в тот день на пляже. До того как мы поженились. Когда мои родители уехали в Китти-Хок.

– Да, – признаю я. – Я знал, что у нас в распоряжении есть несколько часов.

– Ну… это вышло неожиданно.

– Ничего удивительного, ведь мы остались одни, и ты была так прекрасна.

Рут теребит край халата.

– Я могла бы и догадаться, что это предупреждение.

– Предупреждение?

– На будущее. До тех пор я даже не знала, что ты такой… страстный. И потом иногда тосковала по прежнему Айре. Застенчивому и сдержанному. Особенно когда хотела выспаться.

– Что, все было так плохо?

– Нет, – говорит она и склоняет голову набок, чтобы взглянуть на меня сквозь густые ресницы. – Совсем наоборот.

Мы провели остаток дня среди сбитых простыней, занимаясь любовью с еще большей страстью, чем накануне ночью. В комнате было душно, и наши тела блестели от пота, а волосы у Рут стали влажными у корней. Потом, когда она пошла в душ, начался дождь. Я сидел на кухне, счастливый как никогда в жизни, и слушал стук капель по жестяной крыше.

Вскоре вернулись ее родители, промокшие под дождем. Мы с Рут уже возились на кухне, готовя ужин. Мы вчетвером сидели за столом и ели спагетти с мясным соусом, а отец Рут рассказывал, как прошел день. Тема разговора, как часто бывает, перешла на искусство. Он говорил о фовизме, кубизме, экспрессионизме, футуризме, о которых раньше я никогда не слышал – и был потрясен не только тонкими различиями этих направлений, но и жаждой, с которой Рут впитывала каждое слово. По правде говоря, большая часть информации проходила мимо меня, я многого не улавливал, но ни Рут, ни ее отец, казалось, этого не замечали.

После ужина, когда дождь прошел и стало темнеть, мы с Рут пошли прогуляться по пляжу. Было душно, песок спрессовывался под ногами, а я осторожно водил большим пальцем по тыльной стороне ее руки и смотрел на воду. Над волнами метались крачки, а за волноломом, подскакивая, плыла стая морских свиней. Мы с Рут наблюдали за ними, пока они не скрылись в тумане. И лишь потом я повернулся, чтобы взглянуть на нее.

– Твои родители уезжают в августе.

Рут сжала мою руку.

– На следующей неделе они уже собираются присмотреть себе домик в Дареме.

– А в сентябре ты начнешь работать в школе?

– Если только не поеду в Дарем, – сказала она. – Тогда придется искать работу на новом месте.

За ее спиной в доме зажегся свет.

– Кажется, у нас нет особого выбора, – сказал я, откинул слипшийся песок, набрался смелости и взглянул в глаза Рут. – Мы поженимся в августе.

Вспоминая это, я улыбаюсь, но голос жены, в котором звучит явное разочарование, врывается в мои грезы.

– Ты бы мог быть немного романтичнее, – насупившись, говорит она.

На мгновение я смущаюсь.

– Ты имеешь в виду… предложение?

– Ну а что еще? – Она всплескивает руками. – Почему ты не встал на одно колено, не сказал что-нибудь про вечную любовь? Ты мог бы официально попросить моей руки!

– Я уже это делал. Тогда, в первый раз, – напоминаю я.

– Но ты ведь поставил точку. И нужно было начинать сначала. Я мечтала о предложении руки и сердца, как в книжках!

– Хочешь, я повторю прямо сейчас?

– Уже поздно, – отмахнувшись, говорит Рут. – Ты упустил свой шанс.

Но она говорит это так игриво, что мне не терпится вернуться к прошлому.

Мы подписали кетубу[6] вскоре после того, как вернулись домой, и я женился на Рут в августе сорок шестого года. Церемония проходила под хупой[7], как всегда на еврейских свадьбах, но присутствовало не так уж много гостей. В основном мамины друзья, которых мы знали по синагоге. Так хотели мы с Рут. Она была слишком практична для чересчур шикарной свадьбы. Хоть в магазине дела и шли хорошо – то есть я неплохо зарабатывал, – мы решили сэкономить побольше денег для первоначального взноса за дом, который намеревались купить в будущем. Когда я раздавил бокал ногой и увидел, как наши матери хлопают в ладоши и смеются, то понял, что женитьба стала поворотным моментом в моей жизни.

Медовый месяц мы провели на западе штата. Рут никогда раньше не бывала там, и мы поселились на курорте Гроув-парк в Эшвилле. Он по-прежнему знаменит. Окна нашей комнаты выходили на Голубой хребет. Гроув-парк славился своими пешеходными тропами и теннисными кортами, а еще бассейном, фотографии которого помещали в бесчисленных журналах.

Рут, впрочем, проявляла ко всему этому мало интереса. Как только мы приехали, она потащила меня в город. Мне, безумно влюбленному, было все равно, чем заниматься, лишь бы вместе. Я, как и Рут, никогда прежде не забирался так далеко, но знал, что летом в Эшвилл на отдых всегда съезжались богачи. Воздух там свеж и прохладен, вот почему в эпоху «Позолоченного века»[8] Джордж Вандербильт построил в Эшвилле поместье Билтмор – самое огромное на тот момент частное здание в мире. Его примеру последовали другие американские толстосумы, и постепенно Эшвилл прославился как художественный и кулинарный центр Юга. Рестораны приглашали на работу шеф-поваров из Европы, а на главной улице открылось множество художественных галерей.

На второй день Рут разговорилась с владельцем одной из них, и тогда я впервые узнал про Блэк-Маунтинс – маленький городок, почти деревню, неподалеку от курорта, где мы проводили медовый месяц. Точнее, про колледж в Блэк-Маунтинс.

Хотя я прожил в Северной Каролине всю жизнь, но до тех пор о нем понятия не имел, да и большинство людей, которые провели вторую половину ХХ века в том же штате, при случайном упоминании этого колледжа смотрели на собеседника с недоумением. Теперь, спустя более чем полвека после его закрытия, мало кто помнит, что колледж в Блэк-Маунтинс вообще существовал. Но в 1946 году он переживал расцвет – возможно, ярчайший, чем где-либо, – и когда мы вышли из галереи, я по лицу Рут понял, что это название ей знакомо. Когда вечером мы пошли ужинать, она сказала, что весной ее отец туда ездил и пришел в настоящий восторг. Я не на шутку удивился, узнав, что близость Блэк-Маунтинс оказалась одной из причин, по которым Рут решила провести медовый месяц именно здесь.

За ужином она оживленно рассказала, что колледж в Блэк-Маунтинс – это гуманитарное учебное заведение, основанное в 1933 году. Преподавали в нем, в том числе, несколько самых знаменитых представителей современного искусства. Каждое лето в колледже открывались творческие мастерские под руководством приезжих художников, имена которых ничего мне не говорили. Но Рут, перечисляя преподавателей, все более и более проникалась радостным волнением при мысли о визите в Блэк-Маунтинс, раз уж мы жили поблизости.

Как я мог отказать?

На следующее утро мы, под ослепительно синим небом, покатили в Блэк-Маунтинс, следуя указателям.

По стечению обстоятельств – я всегда полагал, что судьба сыграла нам на руку, поскольку Рут клялась, что ничего не знала заранее, – в главном корпусе проходила выставка. Распространилась она и на лужайку перед колледжем. Хотя вход был свободный, народу приехало немного, и, как только мы вошли, Рут замерла в изумлении и крепко стиснула мою руку, пожирая взглядом все вокруг. Я с любопытством наблюдал за реакцией жены, пытаясь понять, что же ее так привлекло. Лично я – человек, который совершенно не разбирался в живописи, – не увидел никакой разницы между картинами, выставленными здесь и в бесчисленных галереях, в которых мы уже побывали.

– Но ведь была же разница! – восклицает Рут, и я понимаю, что она до сих пор удивляется моей глупости. Она – в том самом платье с воротничком, что и в день визита в Блэк-Маунтинс. И в ее голосе звучит знакомое изумление.

– Я никогда раньше ничего подобного не видела. Совсем не похоже на сюрреалистов. И даже на Пикассо. Это было нечто новое. Революционное. Гигантский поток воображения. Подумать только, в маленьком захолустном колледже! Все равно что найти…

Рут замолкает, не в силах подобрать слова. Наблюдая за ее исканиями, я подсказываю:

– Найти клад?

Она резко вскидывает голову и немедленно отвечает:

– Да. Все равно что найти клад в самом неподобающем месте. Но ты тогда этого не понимал.

– Большинство картин, которые я видел, казались мне просто набором случайных красок и волнистых линий.

– Абстрактный экспрессионизм.

– Какая разница? – поддразниваю я, но Рут погрузилась в воспоминания о том дне.

– Мы там провели целых три часа, ходя от картины к картине.

– Скорее, пять часов.

– Тебе не терпелось уйти, – с упреком говорит жена.

– Я проголодался. Мы не пообедали.

– Как можно думать о еде при виде такой красоты? – интересуется она. – Когда нам еще выпадал шанс поговорить с удивительными художниками?

– Я все равно ничего не понимал из ваших разговоров. Они велись на незнакомом мне языке. Вы говорили про интенсивность и самоотрицание и бросались странными словами – футуризм, Баухауз, синтетический кубизм… Для человека, который зарабатывал на жизнь, продавая готовое платье, это была китайская грамота.

– Даже после того как мой отец тебя просветил? – сердито спрашивает Рут.

– Он попытался просветить. Почувствуй разницу.

Она улыбается.

– Тогда почему ты не настоял, чтобы мы ушли? Почему не взял меня под руку и не повел к машине?

Рут задавалась этим вопросом и раньше, поскольку никогда не понимала причины. И я, разумеется, говорю:

– Потому что я знал, как это важно для тебя.

Рут, явно не удовлетворенная, продолжает допытываться:

– А помнишь, с кем мы познакомились в тот день?

– С Элейн, – машинально отвечаю я. Пускай искусство и выше моего понимания, зато я хорошо запоминаю имена и лица. – И конечно, с ее мужем, хоть мы и не знали, что он будет впоследствии преподавать в Блэк-Маунтинс. А потом с Кеном, Рэем и Робертом. Они еще учились – а Роберт только собирался в колледж, – но ты долго с ними разговаривала.

Судя по выражению лица, жена довольна.

– Они многому меня научили. Я гораздо лучше стала понимать, что на них повлияло, и отчетливей увидела, куда движется искусство.

– Но они тебе и как люди понравились.

– Конечно. Они были просто замечательные. И каждый по-своему гениален.

– Поэтому мы стали ездить туда каждый день, пока выставка не закрылась.

– Я не могла упустить такую замечательную возможность. Мне исключительно повезло, что удалось с ними пообщаться.

Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что Рут права, но в то время самым главным для меня было сделать ее медовый месяц интересным и запоминающимся.

– Ты пользовалась успехом, – замечаю я. – Элейн с мужем пришли в восторг, отужинав с нами. А в последний вечер нас пригласили на приватную вечеринку на озере.

Рут, воскрешая в памяти драгоценные воспоминания, молчит. Когда наконец наши взгляды встречаются, она серьезно говорит:

– Это была лучшая неделя в моей жизни.

– Благодаря художникам?

– Нет, – отвечает она, слегка качнув головой. – Благодаря тебе.

В последний пятый день выставки мы с Рут в основном ходили порознь. Не потому что поссорились – просто Рут жаждала общаться с преподавателями колледжа, а я охотно довольствовался тем, что бродил среди картин и болтал с художниками, с которыми мы уже успели познакомиться.

А потом все закончилось. Выставка закрылась, и следующие несколько дней мы посвятили делам, гораздо более типичным для новобрачных. По утрам мы бродили по округе, днем читали, сидя у бассейна, и купались. Каждый вечер мы ходили в ресторан и в последний день, когда я кое-кому позвонил и погрузил чемоданы в багажник, сели в машину, чувствуя себя довольными как никогда.

На обратном пути мы должны были проехать мимо Блэк-Маунтинс в последний раз, и, достигнув развилки, я взглянул на Рут. Чувствовалось, что ей хочется туда. Тогда я съехал с шоссе и покатил к колледжу. Рут взглянула на меня, подняв брови и явно удивляясь моему решению.

– Заглянем ненадолго, – сказал я. – Хочу тебе кое-что показать.

Я покружил по городу и свернул на знакомую дорогу.

Рут, сидя рядом со мной, начинает улыбаться.

– Ты повез меня к озеру возле главного корпуса, – говорит она. – Где была вечеринка в последний день выставки. Озеро называлось Райским.

– Там был такой роскошный вид. Я хотел еще разок посмотреть.

– Да. – Рут кивает. – Именно так ты мне тогда и сказал, и я поверила. Но ты соврал.

– Тебе не понравилось озеро? – невинно спрашиваю я.

– Мы ехали туда не ради красивого вида, – отвечает Рут. – Мы ехали, потому что ты приготовил сюрприз.

Теперь моя очередь улыбаться.

Когда мы приехали, я велел Рут закрыть глаза. Она неохотно согласилась, и я осторожно взял жену за руку и повел по гравийной дорожке к озеру. Утро было туманное и прохладное, в такую погоду вид ничего особого не представлял, но никакой роли это не играло. Остановив Рут на нужном месте, я попросил ее открыть глаза.

Там на мольбертах стояли шесть картин, написанных художниками, которыми Рут восхищалась больше всего. Людьми, с которыми она проводила так много времени в Блэк-Маунтинс – Кеном, Рэем, Робертом, Элейн и ее мужем.

– Я даже не сразу поняла, зачем ты их выставил, – говорит Рут.

– Потому что я хотел, чтобы ты посмотрела на них при естественном освещении.

– То есть картины, которые ты купил.

Вот чем я занимался, пока Рут общалась с преподавателями. И утром, накануне отъезда, я позвонил, чтобы удостовериться, что картины поставят у озера вовремя.

– Да, – ответил я. – Картины, которые я купил.

– Знаешь, что ты сделал?

Я ответил, тщательно подобрав слова:

– Я сделал тебя счастливой?

– Да, – отвечает Рут. – Но ты же понимаешь, что я имею в виду.

– Я купил картины исключительно потому, что ты обожала современное искусство.

– И все-таки… – настаивает она, добиваясь ответа.

– И они не так уж дорого стоили, – твердо отвечаю я. – Тогда их авторы еще не обрели славу, а были просто молодыми художниками.

Рут склоняется ко мне, ожидая продолжения.

– И?…

Я вздыхаю, зная, что она хочет услышать.

– Я купил картины, потому что я страшный эгоист.

И я не лгу. Я купил их не только для Рут, потому что любил ее – а она любила живопись, – но и для себя тоже.

На выставке Рут преображалась. Мы уже побывали в бесчисленных галереях, но в Блэк-Маунтинс в ней пробудилось нечто новое. Каким-то странным образом усилилась чувственная сторона ее натуры, возросла природная харизма. Когда Рут рассматривала холст, взгляд ее был внимателен, на лице появлялся румянец, а все тело выражало такое эмоциональное напряжение, которое окружающие не могли не заметить. Рут со своей стороны совершенно не сознавала, насколько менялась в такие минуты. Вот почему, как я убедился, художники так охотно с ней общались. Их, как и меня, непреодолимо влекло к Рут, и поэтому они согласились продать несколько картин.

Эта эклектичная, в высшей мере чувственная атмосфера сохранилась и после нашего возвращения домой. За ужином глаза у Рут сверкали, словно она замечала то, чего не замечали другие, в движениях появилось изящество, которого я не видел раньше. Я едва дождался той минуты, когда мы вернулись в комнату, и там Рут проявила особенную страсть и изобретательность. Помнится, я думал: что бы там ни послужило поводом, пусть это продолжается как можно дольше.

Иными словами это был чистейший эгоизм с моей стороны.

– Нет, ты не эгоист, – возражает Рут. – Вот уж точно не эгоист.

Она такая же красавица, как в то последнее утро нашего медового месяца, когда мы стояли у озера.

– Хорошо, что я никогда не позволял тебе знакомиться с другими мужчинами, иначе ты бы живо передумала.

Она смеется.

– Да уж, пошутить ты умеешь. Ты всегда любил разыгрывать этакого балагура. Но говорю тебе, меня изменила не выставка.

– Откуда ты знаешь? Ты же себя не видела со стороны.

Рут снова смеется и тут же замолкает. Внезапно по-серьезнев, она просит отнестись внимательно к ее словам.

– Вот что я думаю. Да, я любила искусство. Но гораздо приятней было то, что ты охотно проводил массу времени, делая то, что нравилось мне. Я так обрадовалась, когда поняла, что вышла за человека, который на это способен. Ты думаешь, что ничего особенного не сделал, но вот что я тебе скажу: не много есть на свете мужчин, которые способны проводить пять-шесть часов в день во время своего медового месяца, болтая с незнакомцами и разглядывая картины, особенно если они не разбираются в живописи.

– И к чему ты клонишь?

– Я хочу сказать, что дело не в картинах, а в том, как ты отнесся к тому, что я смотрела картины. Иными словами, я изменилась благодаря тебе.

Мы много лет об этом спорили и, видимо, до сих пор придерживаемся разного мнения. Я не сумею переубедить Рут, и она меня тоже, но какая, в общем, разница? Так или иначе, медовый месяц положил начало традиции, которая продолжалась всю жизнь. Когда наконец в «Нью-Йоркере» появилась та злополучная статья, коллекция стала синонимом нашего образа жизни.

Шесть картин, которые я упаковал и сложил на заднем сиденье, когда мы отправились домой, были первыми из десятков, а затем и из сотен произведений, которые мы в конце концов собрали (всего их около тысячи). Всем известны имена Ван Гога, Рембрандта, Леонардо да Винчи, но мы с Рут сосредоточились на американском искусстве двадцатого века, и большинство художников, с которыми мы познакомились с течением времени, писали картины, за которыми впоследствии гонялись музеи и другие коллекционеры. Художники наподобие Энди Уорхола, Джаспера Джонса и Джексона Поллока постепенно стали нам родными, но и работы других, менее известных, например Раушенберга, де Кунинга и Ротко, в дальнейшем уходили с молотка в «Сотбис» и «Кристис» за миллионы долларов, иногда дороже. «Женщина III» Виллема де Кунинга была продана в 2006 году за сто тридцать семь миллионов долларов, и под бесчисленным множеством картин, в том числе Кена Ноланда и Рэя Джонсона, стояла семизначная сумма.

Разумеется, не каждый современный художник становится знаменитым, и не все картины, которые мы приобретали, становились исключительно ценными, но это никогда не было для нас решающим фактором, когда мы размышляли, купить или нет очередное произведение. Картина, которую я ставлю выше остальных, вообще ничего не стоит. Ее написал бывший ученик Рут, и она висит над камином – любительский рисунок, который имеет особое значение только для меня. Журналистка из «Нью-Йоркера» совершенно не обратила на нее внимания, а я не стал рассказывать, отчего эта вещь мне так дорога: я знал, что она не поймет. В конце концов, она ведь не поняла, что я имел в виду, когда сказал, что денежная ценность картин для меня несущественна. В первую очередь она желала знать, каким образом мы собрали коллекцию. Но даже когда я объяснил, она явно не успокоилась.

– Почему она ничего не поняла? – вдруг спрашивает Рут.

– Не знаю.

– Ты сказал ей то же, что мы говорили всегда?

– Да.

– Ну и что тут сложного? Я обычно объясняла тебе, что чувствую, глядя на картину…

– …а я просто наблюдал за тобой, – заканчиваю я, – чтобы понять, покупать ее или нет.

Ничего научного, но у нас это правило работало, даже если объяснение не удовлетворило журналистку. И во время медового месяца оно работало особенно четко, пусть даже мы оба за пятьдесят лет так и не оценили в полной мере последствия.

В конце концов, не каждая пара во время своего медового месяца скупает произведения Кена Ноланда, Рэя Джонсона и Элейн, чьи картины теперь висят в крупнейших мировых музеях, в том числе в «Метрополитен». И конечно, почти невозможно постичь то, как мы с Рут сумели приобрести не только внушительное полотно Роберта Раушенберга, но и две картины мужа Элейн, Виллема де Кунинга.

<< | >>
Источник: Николас Спаркс. Дальняя дорога. 2015

Еще по теме Айра:

  1. Ораторы
  2. И. К. Беляевский. Коммерческая деятельность, 2008
  3. Введение
  4. Коммерческая деятельность в бизнесе
  5. Понятие и сущность коммерции и коммерческой деятельности
  6. Продавцы и покупатели на рынке товаров
  7. Маркетинг в коммерческой деятельности
  8. Торговля как коммерческий процесс
  9. Роль научно-технического прогресса в коммерции
  10. Социальные аспекты коммерции
  11. Организация хозяйственных и договорных связей в коммерческой деятельности
  12. Понятие хозяйственных связей в коммерческой деятельности
  13. Понятие договора (контракта) и его роль в коммерческих отношениях
  14. Процесс заключения договора: этапы и оформление