Дела давно минувших дней Под бабушкиным крылом

Растянутость новогодних праздников в семействе Кавоянов объяснялась не столько изобилием всевозможных личных обстоятельств – кто-то рожать собрался, кто-то разводится, а у кого-то «всего лишь» годовой отчет «горит», как тут всех в один или хотя бы в три-четыре дня собрать, – сколько чисто физическим изобилием самих родственников.

Не только усадить всех за общий стол, даже собрать всех в одной квартире совершенно невозможно. Разве что штабелями уложить, усмехался иногда Карен.

Но разве можно Кавоянов «уложить штабелями»? Да никогда! Не тот темперамент. Каждая семейная встреча превращалась в балаган, помноженный на землетрясение.

Многолюдность приводила к многочисленным смешным казусам: родственники регулярно путались в историях про то, кто, когда и кому нагрубил, да что потом из этого вышло. Мир и ссоры в процессе общих встреч стремительно перетекали друг в друга и были, по сути, неотличимы. Взрослые жарко обменивались новостями, потом не менее страстно ругались, затем так же эмоционально мирились, опять ругались, снова мирились, дети бегали и орали, животные лаяли, мяукали и издавали прочие свойственные им звуки, непрестанно атакуя ломившиеся от продуктового изобилия столы. И каждый из присутствующих (Карену иногда казалось, что это распространяется не только на людей, но даже на кошек, собак и попугаев) явно чувствовал себя частью чего-то огромного и непонятного, но при этом – абсолютно необходимого. И, в сложной ситуации, спасительного. Большая семья – это как шлюпка во время кораблекрушения. Пока все в порядке, она где-то в стороне, на нее не обращают внимания. Но едва загрохочет шторм, про нее тут же вспоминают: вывози, спасительница. Стоило над кем-то из Кавоянов заклубиться грозовым тучам, и семья готова была забыть все ссоры и разногласия для того, чтобы сокрушить любого, кто осмелился покуситься на одного из «своих», и вытащить пострадавшего из любой трудной ситуации.

Благо возможностями семейство обладало изрядными. Карену иногда казалось, что представители клана Кавоянов есть везде: от затерянной где-нибудь во льдах полярной станции до консультационного совета при американском президенте. Уж при российском-то – наверняка.

Так что назвать семью Карена большой значило бы сильно преуменьшить реальную картину.

Да что говорить! Сам он далеко не всю родню не то что видел, а даже знал по именам. Хотя на память никогда не жаловался, но, ей-богу, невозможно удержать в голове такое количество людей, переплетенных к тому же многочисленными связями. Как зовут внучатого племянника троюродного дяди? Да кто ж его знает! Может, этот персонаж уже сам внуками обзавелся, а может, еще пеленки пачкает. А вдруг, вдобавок к своему «племянничеству», он, к примеру, зять родной тетки, и Карен с ним прошлым летом шумно болел за «Арарат». Не потому что был любителем футбола, а – за компанию. Раз гость в доме – ему нужно уделять внимание.

Гости приезжали, разумеется, не только на новогодние праздники. Карен не помнил ни дня, когда в их просторной московской квартире кто-нибудь не гостил бы. Родственники, лучшие друзья родственников, родственники лучших друзей и прочие, и прочие наезжали в столицу по разным надобностям – и неужели же они должны были обивать гостиничные пороги?! Да родители Карена уважать бы себя перестали за такое попрание принципов родственного гостеприимства. Как, впрочем, и любой другой из обширного клана Кавоянов. Карен думал (а потом и убедился в правоте своего предположения), что, если бы ему понадобилось недельку пожить, к примеру, в Чикаго, наверняка нашлось бы у кого «погостить».

И никого такое положение дел не тяготило. Родителей Карена – уж точно. Даже когда приезжал кто-то с детьми, которые вопили, прыгали на диванах, лазили на стеллажи, гремели, вечно что-то роняя и нередко разбивая. Когда на обоях в большой комнате появилось изображение огромного красного банта, отец только бровь приподнял:

– А что? Любопытное колористическое решение: красное на лавандовом. И, главное, Тина, обрати внимание, какой насыщенный цвет и какие свободные линии. Талант подрастает. Ты, Карен, скажи тому, кто рисовал, что можно не прятаться, не настолько нам обоев жаль, чтобы юный талант ругать…

Карен точно знал, что рисовала Ариша. Детсадовцу Карену она казалась очень взрослой – в школу уже ходила, да не в какой-нибудь там первый класс: с губ то и дело слетало «у нас на ботанике» или «физик такой смешной». Ариша ему нравилось, жаль только, что приезжали ее родители в Москву нечасто.

Бывали у них и смешные гости. Ну то есть это Карену они казались смешными – вроде того дядьки, который всегда появлялся с каким-нибудь деревом. Нет, ну не с целым, конечно, с веткой, но – всегда, даже посреди зимы. И не с какой-нибудь елкой или кедром, что казалось бы вполне объяснимо, нет, ветки этот дядька притаскивал непременно лиственные. Карен почему-то боялся спрашивать, что это значит, а вслух вопрос никогда не обсуждался, как будто это было в порядке вещей: решил человек привезти дубовую ветку, почему бы и нет. Очень мило, улыбалась мама и шла выбирать для «дерева» вазу помассивнее.

Любитель растительности приезжал ненадолго, зато часто – два-три раза в год. Примерно с той же регулярностью в дом наезжали девушки «на выданье». Очередная юная прелестная особа с вполне определенными намерениями появлялась в их квартире каждые три-четыре месяца. Количество прелести было величиной, мягко говоря, непостоянной, зато «намерения» оказывались всегда одни и те же. Равно как и способы их реализации. Едва выспавшись после дороги, дева начинала активно посещать всевозможные культурные мероприятия – от популярных лекций в Политехническом музее до оперных премьер – это не считая многочисленных родственных визитов и каких-то непонятных Карену «модных салонов». Через некоторое время бурная светская жизнь приводила к желаемому результату, и деву перепоручали портным, парикмахерам и прочим специалистам по подготовке свадеб.

Бывали, разумеется, и неудачи. Но – редко. Даже шелудивую козу можно замуж выдать, говаривал ехидный дядя Армен, если преподнести как следует. Когда маленький Карен услышал эту реплику впервые, он спросил: где берут такие большие подносы и куда их девают после «преподнесения» – чем очень насмешил своих родителей и присутствовавших в тот момент гостей.

Зато когда в школе начали изучать «Евгения Онегина», и одноклассники непонимающе хихикали над пушкинским «в Москву, на ярманку невест», изображая участниц «ярманки» в виде витринных манекенов, один Карен не смеялся. Ему-то все это было ой как знакомо.

Кстати, примерно тогда он впервые влюбился. Да еще как! Вполне по-пушкински, с бессонными ночами, вздохами на луну и утратой голоса при виде «объекта чувств»: я встретил вас, передо мной явилась Ты и прочее в этом духе – именно так, цитатами, Карен об этом событии думал. И ему ничуть не мешало то, что «мимолетное виденье» было ему отлично знакомо: на поиски достойной партии приехала Ариша – та самая, что когда-то украсила стену изображением алого банта. Теперь она превратилась в сказочную красавицу – с точки зрения Карена, мгновенно и твердо решившего: я сам на ней женюсь. Собственный возраст казался ему досадным, но вполне преодолимым препятствием. Ну и что, что ему всего четырнадцать лет! Ариша может немного подождать. В конце концов, не так уж сильно она стремится замуж – вообще-то она певицей стать хочет. А он, Карен, мог бы, к примеру, на кого-нибудь такого выучиться, чтобы рядом быть. На аккомпаниатора, наверное, уже поздно, но ведь есть еще всякие конферансье. Выходил бы перед занавесом во фраке с сияющей манишкой и объявлял замершей в ожидании публике, что сейчас на сцене явится Она… Потому и ночами не спал – изобретал варианты и представлял прекрасное будущее…

Придумать он, однако, так ничего толком и не успел: уже через неделю после начала «светских мероприятий» на красавицу Аришу положил глаз перспективный атташе по культуре не то из британского, не то из бразильского посольства. Атташе был молод, хорош собой и – очень, очень перспективен.

Ариша чмокнула Карена в макушку (она была выше на целую голову, ужас!), бросила небрежно «пока, пончик!» и укатила в родной Краснодар – готовиться к свадьбе.

Карен был безутешен. Долго. Целый месяц, кажется.

Потом начал вдруг размышлять, как бы уговорить на поход в кино неприступную Тамарку с третьей парты. Затем заметил Ингу из параллельного. После нее – Светку из соседнего двора…

А летом того богатого на чувства года Карен неожиданно вытянулся, превратившись из кругленького маленького «пончика» в тощего долговязого парня с жаркими «вишневыми» глазами и неотразимой улыбкой. Вдобавок не то из-за смуглости, не то из-за ранней щетины он выглядел старше своих лет, меньше восемнадцати ему никто не давал… И тут уж не он уговаривал, а наоборот – вокруг него образовывались стайки девиц.

Весной, когда уже не холодно, но еще и не жарко, приезжала бабушка Марина. Если в Новый год она являлась недели на две, то весной гостила месяца по два, обычно с апреля по июнь. Она называла это «завершением сезона» и действительно – мимо ее внимания не проходила ни одна мало-мальски значимая премьера ни в одном московском театре. После Москвы она отправлялась в Прибалтику, оттуда еще куда-то – и так далее, по кругу. Родив и вырастив пятерых сыновей, бабушка Марина расселила их в разных уголках Советского Союза и весь год путешествовала от одного отпрыска к другому. За собственным ее домиком в северном Причерноморье присматривали жившие неподалеку племянники и племянницы.

Приезжала бабушка Марина надолго и всегда с грудой чемоданов, содержимое которых служило, как она говорила, для воссоздания привычной обстановки. Через полсуток после бабушкиного приезда «ее» комната превращалась в что-то вроде пещеры Али-Бабы: стены скрывались под шелковыми драпировками, по углам появлялись всевозможные подушечки, полки начинали ломиться под грузом сундучков и шкатулок, не говоря уж о несметном количестве разнообразных статуэток.

В свободное от посещения театров время бабушка восседала посреди этого великолепия подобно статуе индийского божества или восточному султану. Принимала визитеров, разрешала семейные конфликты и вообще – руководила.

С присущим ей напором и решительностью бабушка Марина занялась и поступлением Карена в институт. Точнее, поначалу к его подготовке подключили подходящих родственников, независимо от степени близости. Значение имела лишь компетентность в каком-либо из сдаваемых предметов. Направление выбрали на семейном совете – медицина: дело во все времена востребованное, так что свой кусок хлеба с маслом, а то и с черной икрой у мальчика всегда будет. Правда, Карен категорически возражал против ужасов анатомического театра, поэтому «медицина вообще» вскоре превратилась в фармакологию. Впрочем, сдавали на «аптечном факультете» все те же химию с биологией, ну и, как везде, общеупотребительные математику с русским. Нужные специалисты по означенным предметам – при такой-то широте родственных связей – нашлись быстро. Обнаружился даже один профессор, мало того – член-корр, по несколько раз в год приезжавший в Москву на какие-то сложные конференции с непроизносимыми названиями. Правда, биология, которой он успешно занимался, была микромолекулярной, то есть от школьной программы достаточно далекой, ну и что? Не мог же он, витая в научных эмпиреях, забыть биологическую «азбуку»? Он и не забыл. Только полагал, что одной школьной программы для поступления «маловато будет». Профессор почему-то очень любил цитировать мультфильмы – для доходчивости. Впрочем, объяснял он и впрямь отлично – просто и наглядно. Вот только пихал в голову Карена слишком много «лишнего». По крайней мере, так считал сам обучаемый.

Прочие добровольные репетиторы были не столь настырны, но тоже… утомляли. Весь последний школьный год вместо погулять-повеселиться приходилось выполнять невообразимое количество дополнительных заданий, «грызть» (почти буквально) учебники – и не только школьные, но и вузовские, категорически рекомендуемые «добрыми» помощниками.

К весне, замучившись отстаивать хотя бы минимальную толику вольности, Карен начал болеть. Он простужался, страдал то головокружениями, то мигренью, маялся желудочными коликами и жаловался на мушки в глазах.

И тут приехала бабушка Марина.

Вообще-то Карен всегда ее любил и уж точно никогда не боялся. Она снабжала его разнообразными сластями, а когда подрос – и карманными деньгами. Правда, не просто так, а как бы в награду: если мальчик хорошо себя ведет, не огорчает маму и папу, значит, ему полагается поощрение. И не в виде приятной, но не слишком ощутимой словесной похвалы, а в какой-нибудь более материальной форме – в подобную систему бабушка Марина веровала твердо: заслужил – тебе причитается. Ну а если не заслужил… что ж, значит, придется оставаться, буквально выражаясь, без сладкого.

Карена «система» вполне устраивала и уж точно никогда не пугала. Не огорчать маму и папу? Ничего нет легче! Даже если приспичит совершить что-нибудь не слишком одобряемое, ну так шалить можно и потихоньку. Впрочем, что-то скрывать приходилось нечасто. Хулиганские выходки совсем не казались Карену веселыми или увлекательными, а учиться ему всегда было легко – выручала отличная память. Но главное – даже «плавая» в предмете, он на одних «верхах» мог заболтать любого преподавателя, убедив того в обширности и глубине своих знаний. Если же проблема возникала с письменной работой, решение оказывалось аналогичным, только убалтывать приходилось уже не учителя, а кого-нибудь из одноклассников – чтоб было у кого списать.

Так что бабушке Марине каждый раз демонстрировались и «примерное поведение», и «отличная успеваемость», щедро ею вознаграждаемые.

Но теперь Карен отчего-то заробел.

Бабушка, однако, ругать его за разгильдяйство не стала:

– Какой ты у нас, оказывается, слабенький мальчик, – улыбнулась она. – Болячка за болячкой… Кто бы мог подумать! – Она покачала головой.

Но от этого сочувственного, ласкового голоса становилось почему-то еще больше не по себе.

– Я не слабенький! Но они меня замучили! Сплошные занятия, вздохнуть невозможно!

– Ну да, ну да, – согласилась – вроде бы согласилась – бабушка. – Ну что ж, знаешь, как говорят? Тяжело в учении – легко в бою.

Она явно не имела в виду обеспеченную тяготами непрерывных занятий последующую легкость на экзаменах. Карен понял правильно:

– Нет, бабуль, я совсем не хотел бы в армию… Но… Ну почему непременно… Столько добровольных преподавателей нашлось, так неужели никого в приемной комиссии…

– Вот оно как… – Бабушка качала головой все так же сочувственно. – Да конечно, глупо даже и предполагать, что среди наших многочисленных родственников не найдется ни одного, чье слово оказалось бы весомым для приемной комиссии. Но еще смешнее, когда такой умный мальчик оказывается… балбесом. Ты что, не в состоянии поступить без протекции? И так легко готов это признать? Или тебе просто не хочется напрягаться? Хочется, чтоб конфеты в рот сами запрыгивали? Так не бывает, мой мальчик. Мне казалось, я достаточно постаралась чтобы тебя к этому приучить. В жизни любую конфетку приходится зарабатывать. Либо собственными мозгами, либо, при отсутствии этих самых мозгов, собственным горбом. Вот только горбатиться придется в обоих вариантах. Только, поверь, горбатиться над книжками и тому подобными вещами куда приятнее, чем махать лопатой. Сперва в армии – потому что куда ж тебя такого, кроме стройбата, – потом каким-нибудь разнорабочим в пыльном цеху. Так что работать придется, куда ни глянь. А уж в каких условиях – именно это ты сейчас и выбираешь. Ну, предположим, скажет кто-то слово в приемной комиссии, а дальше? Понадобится еще одно слово, уже более веское, на первой сессии? Потом на второй, на третьей, на дипломе? А дальше? Кто тебя кормить-то потом станет, мальчик? Или ты не мужчина?

– А может, я совсем не такой умный? – предположил Карен, изрядно напуганный обращением «мальчик», суровее ничего и быть не могло. – А если я совсем не гений, то… Вот зачем непременно меня пихать в этот мед, куда даже медалистов, и то не всех берут. Я же могу пойти в какой-нибудь заборостроительный, чтоб наверняка. И никакого стройбата.

– Ох, глупый мальчик, смешно тебя слушать, – снисходительно улыбнулась бабушка. – Такой умный и такой… нет, не балбес. Болван. Уж извини. Переоценивать свои возможности… ну это можно не только понять, из этого нередко получаются очень неплохие результаты. Но нет ничего глупее, чем недооценивать свои возможности. Как мило, поглядите на него: я слишком тупой, хороший вуз мне не по силам, поэтому я пойду куда попроще. Тебя, как ты изволишь выражаться, пихают туда, куда тебе вполне по силам попасть. И достойно пройти все этапы обучения – тоже. И работать потом в приличном месте за приличные деньги – тоже. Если бы ты, глупый мальчик, был и впрямь тупицей, уж поверь, кто-нибудь из твоих добровольных репетиторов давно об этом сказал бы. Кавояны всегда отличались практичностью, и времени на безнадежное дело натаскивания тупого болвана тратить бы не стали. Помнишь Аришу?

Карен почему-то вдруг разозлился:

– Которую замуж за дипломата выдали? Это и есть пример кавояновской практичности? Ну да, такая красивая выросла, что ж зря добру пропадать. А она ведь певицей хотела быть! А ей сказали: ни копейки помощи не получишь, живи в подворотне и пой в подземных переходах, сколько душеньке угодно! Она сама мне рассказывала!

Бабушка слегка нахмурилась:

– Мальчик мой, а тебе не приходило в голову, что ее слова – не единственная версия? И уж точно – не самая правдивая. Нет-нет, – она покачала головой, – я не говорю, что Ариша сказала тебе неправду. Правду. Но… не всю. Пока девочка училась в художественной школе, ей ни в чем отказа не было – талант подрастает, как можно не помочь. Потом девочка художественную школу бросила, в певицы ей захотелось. В музыкальную школу поступать оказалось уже поздновато, пригласили преподавателя по вокалу. Хорошего преподавателя, хотя и недешево обошлось. Два года ее к поступлению в консерваторию готовили. А потом созвали семейный совет – с привлечением соответствующих специалистов, единогласно заявивших: голос, безусловно, наличествует, и даже громкий, но… к вокалу все это имеет примерно такое же отношение, как маляр к живописи. Об этом тебе Ариша рассказать, видимо, забыла… Ты умный мальчик, Карен. Неужели ты думаешь, что наша семья так глупа, чтобы расходовать силы на превращение ежевики в виноград? Разве просто так столько людей тратили на тебя свое время и силы?

– А мои силы? – взмолился Карен. – Они разве бесконечны? Кручусь, как белка в колесе, и никого это не волнует – беги, пока сердце не лопнет, так что ли?

– Понимаю, – бабушка глядела на внука очень внимательно. – Но и ты пойми. Ты не белка в колесе – ты бегун на дистанции. И сколько бы сил спортсмен ни выкладывал, перед финишем все равно придется собраться, чтобы сделать последний рывок. Поэтому давай так договоримся. Ты больше не будешь болтать про какой-нибудь заборостроительный – ведь и сам понимаешь, что это глупость и разгильдяйство, неприлично просто – соберешься и сдашь все экзамены. А когда поступишь, поедешь отдохнуть на море.

– Это к тете Ануш, что ли? Или еще к кому-нибудь в этом роде?

– Ну какой же это будет отдых, когда любящие родственники тебе в лицо непрерывно заглядывают, – в бабушкиных глазах запрыгали веселые искры – как чертики, – и она вдруг сразу как будто помолодела. – От семьи тоже иногда устаешь. Скажу тебе по секрету: даже я иногда готова сбежать от нашей любящей толпы куда подальше. И от собственных сыновей, и от братьев с сестрами, и от всех прочих. Это нормально, мальчик мой. Это как сердце бьется. Напряглось – расслабилось, напряглось – расслабилось. И так вся жизнь выглядит. Поэтому возможность как следует расслабиться, чтобы сил перед учебой набраться, – я тебе предоставлю. Будет тебе хороший пансионат с молодежным контингентом, длинноногими горничными, снисходительными администраторами и прочими радостями жизни. И безо всякого присмотра. Ну и денег, конечно, подброшу. Иначе какой же это отдых, когда в карманах ветер свищет…

Пришлось пообещать, что он постарается. Ну куда бы он делся? С бабушкой Мариной не поспоришь.

Напрягаться – даже для финишного рывка – не хотелось. Совсем. Но сочувственное бабушкино понимание держало крепче самых закаленных цепей. Карен под руководством очередного «репетитора долбил то биологию, то математику, а сам считал дни. Надвигающиеся экзамены не пугали, наоборот – виделись как желанное избавление от долбежки (о том, что будет в институте, он старался особо не задумываться): скорее бы!

Комиссию на приемных экзаменах он по сложившейся в школе привычке тоже – убалтывал. И не потому, что «плавал» в учебном материале, вовсе нет. Письменные-то он вполне самостоятельно сдавал. И хотя списать там, в отличие от школы, было практически невозможно, сдавал весьма даже прилично. В конце концов знаний за этот год в его голову впихнули более чем достаточно. Однако на устных Карен «включал болтологию». Привычка, что ж. Об аминокислотах рассказывал так, словно если и не крестил с ними детей, то как минимум был на «ты».

На химии пожилая экзаменаторша очень научного вида, задумчиво глядя на бурно разглагольствующего и жестикулирующего Карена, даже спросила:

– Молодой человек, вы о театральном не думали?

Карен и задуматься не успел – как лучше ответить. Само вдруг выскочило:

– Не думал. Там вообще думать не надо. А тут – совсем другое дело. Хотя… – видя, что экзаменаторша не сердится (отвечал-то он вполне прилично), Карен разошелся. – У вас тут как с КВН? Порицается или приветствуется? Или в таком серьезном вузе кавээновской команде не место? В смысле – не имеется?

Команда КВН на факультете имелась. И участие в ней – если ты к тому способен – вполне приветствовалось. Вроде как общественная работа. Даже преподаватели – и в первую сессию, и в последующие – милостиво соглашались на досдачу просроченного «из-за репетиций» зачета.

Хотя учиться оказалось тоже интересно. Химию Карен всегда уважал, а что заниматься приходится… Ну так он, при всей своей любви к легкой веселой жизни, бабушкины уроки усвоил достаточно твердо: ничего делать не будешь, ничего и не получишь. Другой вопрос, что делать хотелось поменьше, а получать за это побольше, но ведь этого все хотят, разве нет? И обычно как-то можно устроиться. Тем более при наличии обширных родственных связей.

Нет, он вовсе не собирался всю жизнь выезжать на родственной помощи, но если уж родственники есть, почему бы при случае не воспользоваться? Да и времена к тому моменту, когда Карен получил диплом, настали сложные. Распределение отменили, перспективные места вдруг переставали быть перспективными, зато возникали другие – совсем новые и непривычные – возможности. Кто осудит мальчика, который пытается поймать свою «птицу счастья»?

Первую «птицу счастья» – на личном фронте – он нашел (или ему показалось, что нашел) еще на предпоследнем курсе института. Точнее, встретил-то он «Свою Единственную» не в институте, а на одном из новогодних семейных застолий. Нежная Алина приходилась Карену какой-то пятиюродной племянницей или шестиюродной сестрой и на армянку не походила совершенно: от отца «из Кавоянов» она унаследовала лишь цвет волос да жгучие брови вразлет, все прочее было от матери – тонкое «иконописное» лицо, фарфорово-белая кожа, вдруг озарявшаяся, точно лампочку внутри включили, нежно-персиковым румянцем, высокие «славянские» скулы. И главное – огромные, сияющие небесной лазурью глаза. Не глаза – очи. Видевшие, казалось, что-то такое, что обычным людям недоступно.

Женился Карен настолько скоропалительно, насколько это было возможно. Бабушка Марина, правда, покачала головой: рановато, мол, но в целом союз одобрила. И даже отчасти спонсировала «подарок молодым» – отдельную квартиру. Пусть однокомнатную, пусть не в центре, но – собственную, где Карен мог беспрепятственно упиваться свалившимся на него счастьем, не совсем в него веря.

Потом поверил. Потом и вовсе засомневался – а счастье ли это? Возвышенность юной супруги начала казаться пресно однообразной, точнее – слишком уж возвышенной. Какие-то бессодержательные (с точки зрения Карена) философствования, бесконечные «духовные искания», сопровождаемые тяжелым запахом индийских курительных палочек. Бездонные очи становились все более и более бездонными, «иконописное» лицо – все более и более прозрачным, точно прекрасная супруга таяла в воздухе.

И, наконец, совсем растаяла – канула в каком-то индийском ашраме, а может, в дацане, Карен так и не понял. Ладно, хоть развод успела оформить – «дабы вступать в новую жизнь полностью очищенной от прежних привязанностей». Именно так она стала выражаться к финалу их странного союза. Когда вообще соизволяла хоть что-то произнести. Потому что все больше сидела недвижно, уставясь в видимую лишь ей точку на штукатурке. Почему пялиться в невидимую точку лучше в Индии, чем в московской квартире, Карен не знал. Но извлекать супругу из туманных далей не стал. Что толку? Не на цепь же ее сажать, не силой возвращать к «нормальной жизни». Да и недосуг, по правде говоря. Он и сам был в… исканиях. Точнее – в растерянности: очень уж все вдруг стало зыбко и непонятно.

Место Карену после окончания института приискали очень достойное.

И звучит солидно, и возможности прекрасные. Хотя по сути – убожество: мелкий клерк. Правда, в министерстве, что многое искупало. Посреди всеобщих, почти невероятных перемен, должность в министерстве была островком хоть какой-то стабильности и обещала неплохие шансы для карьерного роста. В перспективе, конечно. А хотелось – сразу.

Вокруг бурлили девяностые, состояния делались буквально из воздуха: вчера еще вон тот, подтягивая обвисшие треники, пересчитывал на потной ладошке мелочь, которой едва хватало на пачку самых дешевых сигарет, а сегодня, гляди, пьет что-то коллекционное, любуясь с чистой ресторанной террасы просторными видами Лазурного берега. Не все, разумеется, попадали на Лазурный берег. В кареновском отделе – министерство все-таки – зарплату платили исправно, но многие не видели своих чахлых «получек» (как «подачка», ей-богу) месяцами. Все как-то крутились, что-то покупали, что-то продавали: от кривой картошки с приусадебного участка до многотонных турбин с родного завода. На турбины, впрочем, покупателей не находилось, Карен даже шутку слышал: зачем сейчас кому-то турбины, когда и так все крутятся. Степеннее всех «крутились» появившиеся откуда ни возьмись крепкие ребята в золотых цепях под малиновыми пиджаками. Не иметь «мерина» или «бумера» среди этой публики считалось почти так же неприлично, как когда-то – выйти на люди с немытой шеей. Впрочем, шеи под золотыми цепями чистотой обычно как раз не блистали. Равно как и глаза – выдающимся интеллектом.

Так неужели же, думал Карен, он, умный и образованный, не сможет занять свое место под солнцем. Тем более из всего фармацевтического изобилия крепыши отличали разве что алказельцер. Ну и препараты красного списка. И уж тем более им не приходило в их коротко стриженные головы, что можно продавать… формулы. Или еще что-то в этом роде.

Вот этим и надо пользоваться!

Заехав однажды по какой-то мелкой надобности к смежникам, Карен встретил в одной из тамошних лабораторий Громова. И – зачастил к бывшему сокурснику.

В голове начали вырисовываться некие планы, поначалу смутные, но постепенно все более и более определенные. Бизнес! Совместный бизнес! Нет, Карен не имел в виду плодящиеся вокруг как грибы совместные с зарубежными партнерами предприятия. Зачем? У него есть возможность добыть деньги (без хоть какого-то начального капитала никакое дело не откроешь) и кое-какие связи… Ну ладно, не у него – у родственников, но разве это меняет положение? Для чего ж тогда нужны родственники? Значит, у Карена есть деньги и связи, у Громова – исследования, которые могут стать источником прибыли…

– Вот представь, – вещал он, расхаживая между столами и размашисто жестикулируя, – знакомишься ты с девушкой. Эй, ты меня слушаешь?

– Не отвлекай меня, – угрюмо ворчал Громов.

– И она у тебя спрашивает…

– Отстань, Карен! Я сейчас запятую не туда поставлю или минус вместо плюса, и все расчеты посыплются, эксперимент можно будет в корзину отправлять.

– …спрашивает, чем ты занимаешься, – продолжал тот как ни в чем не бывало. – …и смотрит эдак оценивающе – стоит ли с тобой…

– Отстань, а? Тебе что, непонятно, что мне не до…

– А ты эдак небрежно отвечаешь: у меня, мол, свой бизнес…

Громов демонстративно сунул в уши по круглому карандашному ластику.

Виделся Карену сверкающий офис с длинноногими секретаршами, очень зарубежные партнеры, мигающий селектор: «Карен Михайлович, Милан на второй линии, соединять?»

Один из двоюродно-троюродных дядей, выслушав энергичную речь племянника, одобрительно покачал головой:

– Сыровато, но кое-какие зернышки в твоих рассуждениях есть. Давай, разрабатывай. Будет нормальный бизнес-план – приходи, денег на начальный капитал найдем.

Карен призадумался, поговорил еще раз – уже поспокойнее – с Громовым. И тот неожиданно легко согласился заняться совместным бизнесом. А чего бы ему не согласиться? Ему-то в этой ситуации – как коту на молочном складе: вот тебе сметанка, вот тебе сливочки, вот тебе маслица кусочек… Сиди в отлично оборудованной лаборатории и занимайся любимым делом. Пока бизнес-партнер – Карен то есть – потенциальных инвесторов убалтывает, договора заключает и прочей бизнес-макулатурой занимается.

В первые месяцы Карен чувствовал себя королем Вселенной. Казалось – все будет сразу: крутая иномарка, собственный дом, путешествия по всему миру… На деле же приходилось «клевать по зернышку». И боевой задор, которым Карен поначалу аж светился, постепенно пошел на убыль. Нет, потенциальных заказчиков он убалтывал все так же виртуозно – но подыскивать их стал с куда меньшим энтузиазмом.

Некоторое время Карена еще развлекали девушки.

После первого брачного опыта Карен стал осторожнее и в ЗАГС не торопился, заранее предупреждая каждую из девиц, что он – птица вольная, а если кому-то что-то не нравится, он не настаивает. Девушек вокруг много, а Кавояны в неволе не размножаются.

Поначалу кандидатки соглашались на «никто никому ничего не должен», но потом очередная Наташенька решала вдруг, что из Карена должен получиться отличный муж, и начинала добиваться своего всеми доступными средствами. Вплоть до истерик и скандалов – в буквальном смысле слова.

Впрочем, философски констатировал Карен, пережить можно любой скандал, считая их чем-то вроде визита к зубному: неприятно, но ведь и недолго, вполне можно перетерпеть. Не такая неподъемная плата за прекрасное время удовольствий. Правда, иногда «плата» выплескивалась на публику, и вот это уже было гораздо хуже.

Особенно отличилась одна, которую звали Алиной – так же, как бывшую жену Карена, сдвинувшуюся на духовных исканиях. Нет бы ему сразу задуматься – к чему такое совпадение – а он решил, что имя ничего не значит.

Нет, Алина номер два не увлекалась духовными практиками. Но, в противовес своей предшественнице, она оказалась девицей до неприличия настырной. Или уж настолько влюбилась, что море стало по колено? Нет, ну влюбилась и влюбилась, расстались – сиди молча страдай. А эта беспрерывно названивала, предъявляла какие-то немыслимые требования, угрожала громами небесными. Карен так и не понял – не то девица забеременела, не то крышу у нее снесло напрочь. Если забеременела – ну скажи, дам денег на аборт в приличной клинике. Теоретически он даже готов был к тому, что эта дура соберется родить и придется отстегивать денег «на воспитание». Придется и придется, раз уж не «устерегся» (хотя Карен в этом сильно сомневался), да и ребенок (гипотетический, гипотетический, никак иначе!) не виноват. Но Алина номер два, похоже, всерьез поссорилась с собственной головой: деньги ее не интересовали, ей нужен был сам Карен. Она требовала, чтоб он вернулся, женился, глядел только на нее, жил с ней в таежной избушке и черт знает что еще.

Дошло до того, что эта припадочная выследила его с новой пассией. Они сидели в тихом приличном ресторане, у пассии уже зарозовели щечки и заблестели глазки, на слишком вольные шутки она лишь потупляла взор, и Карен прикинул, что шансы завершить вечер в его холостяцкой «берлоге» плавно переходят от «вероятно» к «наверняка».

И тут возле их столика возникла Алина номер два…

Последовавшую затем отвратительную сцену – с воплями, швырянием посуды и даже, ужас-ужас-ужас, рукоприкладством – Карен старался никогда не вспоминать. Перепуганная пассия моментально ретировалась в сторону дамской комнаты – замывать обильно заляпавшие фисташково-зеленое платье потеки красного вина и крошки салата, разгневанная Алина что-то еще швырнула ей в спину, кажется, персик и, проорав Карену в лицо какие-то совсем уж немыслимые обвинения, наконец сбежала.

А Карен остался разбираться с управляющим, требующим компенсации за испорченную скатерть, разбитую посуду и вообще неподобающее нарушение приличий.

На следующий день он пожаловался на «сумасшедшую» поклонницу как раз гостившей у них бабушке Марине.

Ждал ли он утешения в духе «всякие встречаются, тщательнее девушек выбирай, мальчик мой» или даже «вот мерзавка» (бабушка, когда считала нужным, выражений не выбирала), Карен и сам не знал. Но чего он точно не ожидал, так это осуждения. Явного и безоговорочного.

– Ты от меня сочувствия, что ли, ждешь? – усмехнулась бабушка, поджав губы. – Ну так не рассчитывай. Нет, я вовсе не собираюсь тебе мораль читать или требовать, чтоб ты немедленно остепенился. И уж тем более не намерена срочно подыскивать тебе невесту. Даже не мечтай.

Карен ждал, что она произнесет традиционное «большой уже мальчик», но вместо этого услышал:

– Какой из тебя муж, когда в голове сплошь гулянки. Да и не в голове вовсе, а пониже…

Да, бабушка предпочитала называть вещи своими именами. Карен почувствовал, что краснеет, а она пояснила чуть мягче. Совсем чуть-чуть, на крошечную капельку, но он и тому был рад – вынести бабушкин гнев мало кому было под силу. А сейчас она явно сердилась, причем непонятно за что:

– Нет, я не говорю, что гулянки – это плохо. Возраст у тебя еще почти младенческий, а темперамент вполне кавояновский. Вот и думаешь не головой, а другим местом. Обычное дело. Помню, как дедушка твой в молодости… Впрочем, то дела прошлые. Мальчику хочется погулять – это нормально. Но, Карен! – Он вздрогнул, таким металлом зазвенел вдруг бархатный бабушкин голос. – Мужчина, который неспособен разобраться со своими сердечными – ну или какими там – делами… Это не мужчина, а безмозглый павиан. Хотя павианы своих жен очень даже сурово держат. Да что там обезьяны! Вон даже петух, на что уж безмозглая птица, а посмотри, как со своим гаремом управляется. Чтобы хоть одна пеструшка что-то свое кудахтнуть осмелилась – немыслимо. Так-то, мальчик…

Карену хотелось сквозь землю провалиться. Мальчик… Лучше бы обругала по-всякому. Бабушка, хоть и была резка на язык, ругаться себе не позволяла, но слово «мальчик» звучало хуже любого ругательства. Обычно бабушка Марина называла Карена «мальчик мой». В этом были и ласка, и любовь, и тепло, и что-то вроде «какой ты у меня молодец». Легкое неодобрение выражалось в чуть отчужденном «мой мальчик». Но просто «мальчик» звучало как «скверный мальчишка», даже хуже. Нет, гораздо, гораздо хуже. В этом обращении была обидная снисходительность: мол, презирать я тебя не могу, родная кровь все-таки, но если бы не это… Бабушке стыдно, что у нее такой внук (пусть троюродный, для нее это не имело значения) – вот что значило это «мальчик».

Вообще-то менять девиц одну за другой Карену к этому моменту и самому порядком надоело. Высокие и маленькие, рыженькие и блондинки, хрупкие стебельки и кругленькие пышечки по большому счету ничем друг от друга не отличались. Все они заливисто смеялись, соблазнительно облизывали губы, выпячивали круглые попки – и практически все хотели замуж. Ну как минимум через одну. Карен мог заранее предсказать, на какой неделе романа начнутся намеки на «мы так друг друга понимаем», на какой они превратятся в требования и когда дойдет до скандалов.

До скандалов он после Алины номер два научился не доводить, но в целом все это было ужасно скучно.

И девицы не развлекали, и вымечтанный когда-то бизнес оказался каким-то… неувлекательным.

Да и денег почему-то приходило куда меньше, чем хотелось бы. Поначалу-то выгодные контракты плыли в руки десятками – только хватай, но постепенно рынок устоялся, потенциальные заказчики нашли своих исполнителей и менять ничего не хотели. Работа стала более-менее стабильной, гиганты, поглотив какое-то количество «мелкой рыбешки», прочих оставили в покое – крутитесь, только на наши делянки не лезьте.

Вообще-то грех жаловаться. Их фирма, хоть и не стала гигантом, но место на рынке заняла вполне достойное. И контракты денежные регулярно перепадали, и проблем особых вроде бы не было. Но как-то это все было… мелко.

Да еще и вопросы стратегии… Громов настаивал, что прибыль должна вкладываться в исследования. Притом, что собственная фирма давала изумительную возможность поставлять на внутренний рынок модные зарубежные препараты. Собственные исследования – это неплохо, но очень уж долго все: проверки, перепроверки, испытания такие, испытания эдакие, потом миллион бумажек и согласований. То ли дело готовенькое поставлять! В конце концов, бизнес имеет же право расширяться? Почему бы и не в область прямых поставок? Не унитазами же, в конце-то концов, Карен предлагает торговать! Громов же, не возражая против внешних заказов на исследования, «расширяться» в «торговлю» не желал категорически. Еще активнее он возражал против увеличения «непроизводственных» затрат. Деньги должны идти на развитие – и все тут. Представительские расходы (а откуда еще прикажете брать деньги на обеды с заказчиками и на презенты для очередной пассии?) вообще казались ему совершенно избыточной графой в бюджете фирмы.

Одно хорошо – контракты, договоры и прочую, как он выражался, бизнес-макулатуру Громов подписывал, не особо вчитываясь. а то и вовсе не глядя. А это что означает?

А это означает, что уставные документы фирмы можно запросто подкорректировать – Громов подмахнет, как обычно, не глядя. Был Громов соучредитель – станет наемный сотрудник. А наемного сотрудника и уволить можно. Никаких проблем.

Сонечка, их приходящий юрист, услышав о планах Карена, пришла в ужас:

– Да ты что? Это же… подлог, – последнее слово она не то что прошептала, губами беззвучно обозначила.

– Да ладно, – усмехнулся Карен. – Подлог – это когда его обнаружить можно. А если документы все в порядке будут – в чем проблема? Реорганизация фирмы – обычное дело. Ты же знаешь, как он бумаги подписывает.

– Нет, я так не могу, – упиралась Сонечка. – Это… это нечестно.

Карена, однако, ее упрямство даже как будто не расстроило:

– Ну нечестно так нечестно. Проехали, забудь. Кстати, твой благоверный меня опять на рыбалку звал: пивка, говорит, попьем, анекдоты потравим на просторе, без бабского присмотра. Может, зря я отказался? Поболтали бы, поделились впечатлениями о… честности…

Когда Соня только-только начинала работать на фирму Карена, у них случился скоропалительный роман – не мог же Карен пропустить такую симпатичную девушку. А она, не устояв тогда перед его напором, до сих пор панически боялась, что о «той истории» станет известно мужу.

Поэтому документы она, разумеется, подготовила. И в административный реестр все изменения внесла – когда Громов, как Карен и предполагал, подмахнул всю стопку подсунутых ему документов, не вчитываясь. «Уставники» лежали в середине стопки, он их и не заметил.

Теперь можно было его уволить. Карен хотел «за несоответствие занимаемой должности», но тут Сонечка заартачилась всерьез:

– Ты пойми, – краснея и бледнея, втолковывала она, – это ж не от моего желания зависит, трудовое законодательство хоть и переделывают регулярно, но пока еще никто не отменил. Несоответствие должно быть подкреплено документами. Ну хоть какими-нибудь.

– Ну не за прогулы же, – сморщился Карен. – Он тут больше всех торчит. Может, его сократить?

– Сократить можно, – деловито согласилась Сонечка. – Частная фирма, сокращение штатов в ведении владельцев… владельца.

Приказ о «сокращении штатов» Матвею принесла секретарша – самому Карену было почему-то неловко. Однако охрану на входе он предупредить не преминул – вот, мол, такой-то уволен, пропуск аннулирован, больше его не пускать.

Здание, где Карен арендовал офис, было обширным, так что охрана, разумеется, толком не знала, кто есть кто. Очень удобно.

Пузатый краснолицый начальник смены только бровь приподнял:

– Ладно, передам по смене. А чего такое? Своровал, что ли, чего?

– Нет, до воровства не дошло, вовремя спохватились, но вообще придурок оказался. Партнеров распугал – звонят по делу, а он как начнет им пургу мести, как будто они нам обязаны – да еще и бумаги вечно путал. А уж как сроки срывал – отдельная история. Такой педант, ему двести раз надо проверить, а что в договоре конкретная дата обозначена, это ему до лампочки. Заказчики телефон обрывают – когда будет готово, штрафы и все такое, а он с ними через губу разговаривает – мол, если вы не понимаете необходимость доскональных проверок, вы вообще в этом деле не разбираетесь.

– Не, ну и уволили бы, в чем проблема? Почему не пропускать-то? Пусть бы приходил, кому мешает?

– Уволили, – очень искренне вздохнул Карен. – Так он форменную истерику закатил, оборудование крушить начал, еле оттащили, и вообще чуть не сжечь тут нас всех грозился.

После увольнения Громова Карен некоторое время блаженствовал. Бизнес выглядел именно так, как виделось в его когдатошних мечтах: длинноногая секретарша, представительский фонд, на который наконец-то никто не косится, работа – исключительно по собственному желанию. Нет, почему бы и не поработать, если контракт симпатичный подвернется? А если не подвернется – можно и отдохнуть. Где-нибудь в Тунисе, к примеру…

Состояние дел в фирме постепенно переходило от «прекрасно» к «прилично», потом к «временные трудности» и, наконец, зависло на «где бы хоть какой-нибудь контрактик перехватить». Денег стало не хватать даже на аренду офиса и зарплату секретарши. Секретаршу Карен ничтоже сумняшеся уволил – ибо балласт, а времена трудные. С арендой дело обстояло хуже. Предоставлять помещение на условиях «вот наладится, я все сразу заплачу» владелец здания почему-то не желал. Дядя, у которого Карен одалживался когда-то «на обзаведение», только головой покачал:

– Не вижу перспектив. Будут какие-то приличные зацепки – приходи, обсудим. Но сейчас мой совет – закрывай фирму, пока в долгах по уши не оказался.

Какое-то время Карен скитался из одной фирмы в другую. Почему-то ему казалось, что его, с его опытом руководства собственным бизнесом, должны моментально продвинуть… ну хотя бы до заместителя генерального. Но заместители у генеральных обычно уже были, а работать больше полугода простым менеджером он считал ниже своего достоинства.

В «НаноФарм» Карен устраивался с теми же наполеоновскими планами, что и на предыдущие места. Через полгода стало ясно, что «стремительный взлет» не светит ему и здесь, что и тут, как везде, для подъема по карьерной лестнице требуются настойчивость и терпение. И он начал уже понемногу присматривать «стартовую площадку» поудобнее…

Но тут в соседнем отделе появилась Лиана.

И он – пропал.

Она даже не была особенно красива. Худощавая, почти мальчишеская фигура – а Карен всегда предпочитал девушек с выраженно женственными формами. Стриженые, рассыпающиеся из любой прически волосы – а ведь ему так нравились длинные струящиеся локоны. Лицо милое и выразительное, но даже самый дружелюбный наблюдатель не назвал бы его прекрасным – ни волоокой томности очей, ни соблазнительной пухлости губ, ни строгой или вызывающей тонкости черт. Не наблюдалось даже попыток приобрести что-либо из перечисленного с помощью косметических ухищрений разной степени сложности.

Вот ресницы у нее оказались хороши – длинные, густые, темные – словно украденные у какой-нибудь топ-модели. Но ведь не из-за ресниц же он влюбился! Глупость какая!

Бесспорно, она была умна (изредка Карен даже ловил себя на мысли, что умнее его самого, – это, разумеется, никуда не годилось, но, скорее всего, было полной ерундой), но при этом ума своего не демонстрировала. Она вообще предпочитала держаться в тени – как, собственно, и положено. Мужчине позволено демонстрировать свою прекрасную «добычу», может, даже хвастаться ею, женщине же должно с благодарностью принимать его внимание.

Она и принимала. Да, дорогой, конечно, дорогой, как хочешь, дорогой. В театр? Прекрасно. В ресторан? Как мило с твоей стороны. Погулять? С удовольствием. И ведь она не притворялась, она действительно с удовольствием сопровождала Карена всюду, куда бы ему ни вздумалось ее пригласить. Да, пожалуй, Лиана все в жизни так делала – с удовольствием. Даже посуду мыла. Карен как-то спросил, не раздражает ли ее это занятие, не утомляет ли, на что Лиана даже засмеялась: ведь это же так здорово, когда под твоими руками грязные тарелки становятся чистыми. Посмотри, как они радуются, как блестят – как будто улыбаются благодарно. У другой это вышло бы пафосно, даже пошло, но Лиана говорила совершенно искренне – она действительно думала и чувствовала именно так.

При том даже самый придирчивый злопыхатель не назвал бы ее восторженной дурочкой или витающей в облаках идеалисткой. Ее здравого смысла и практической сметки хватило бы на десятерых.

– Ты бы была со мной, если бы я оказался нищим? – спросил однажды Карен, ожидая, по правде сказать, жарко утвердительного ответа в духе «как же иначе».

Но Лиана как будто даже удивилась:

– Нет, конечно, ведь это был бы уже не ты.

– Как это? – опешил он. – Разве достаток так важен? А как же характер, душевные качества и все такое?

– Но, милый, это ведь напрямик связано. И я действительно не думаю, что ты, вот такой как ты есть, мог бы быть нищим. Нищим может быть или религиозный фанатик, решивший посвятить свою жизнь поиску высшей истины или чего-нибудь в этом роде. Но сомневаюсь, что упертому искателю высшей истины понадобилась бы рядом женщина, у таких другие интересы. В общем, это со всех сторон – не твой случай. Или нищим может быть тот, кому настолько все безразлично, включая себя самого, что ему проще просить подаяния, нежели хоть немного пошевелить своей драгоценной задницей. Такой будет по уши в грязи сидеть, но и пальцем не двинет, чтоб хотя бы мусор вокруг себя разгрести. И тогда ровно наоборот – мне-то зачем такое счастье? Я, знаешь ли, хочу своим мужчиной гордиться. Вряд ли я смогу гордиться тем, кому я не нужна, и уж тем более не смогу гордиться тем, кто погрязает в болоте, не делая ни малейших попыток оттуда выбраться. Поэтому я и сказала, что это был бы уже не ты.

Карену вдруг стал ужасно интересен этот разговор. Лиана сказала совсем не то, что он хотел услышать, но оказалось, что это «не то» гораздо приятнее, чем неаргументированное «конечно, я всегда буду с тобой».

– Ну а если бы я вдруг все потерял в результате какого-нибудь… несчастья? – продолжал он.

Лиана пожала плечами:

– Так бывает. Но это же совсем другое дело. Это даже не беда. Мы стали бы работать и вылезли бы из всех неприятностей. Тем более что… надо ведь и о детях подумать. У детей должен быть хороший папа – сильный, уверенный, ну и обеспеченный, разумеется. Иначе какой же он мужчина, если его семья голодает?

– Ты хочешь детей? – удивился Карен.

– Пока нет, – рассудительно ответила девушка. – Но ведь… никогда не говори «никогда». Вполне могу и захотеть. Завтра, к примеру. Или через пять лет. Это совершенно не имеет значения, думать-то об этом лучше заранее. Вот я и выбрала для своих будущих детей самого достойного папу… Ну это не считая любви, конечно, – со смехом добавила она.

Вторая женитьба Карена была совсем не так скоропалительна, как первая. И счастье оказалось совсем не таким… ослепляющим. В тот раз он чувствовал себя так, словно попал в центр бушующего пожара – и внутри пылал такой же пожар, и сам Карен был этим пожаром. А теперь… Теперь рядом был ровный и теплый свет – как от горящего очага.

Надо же. Всего-то и нужно было, что переставить буквы, размышлял он над созвучием двух имен: Алина и Лиана. Просто переставить буквы – а какая удивительная разница!

Только одно немного смущало Карена, но он старался об этом не думать.

Во время традиционных новогодних празднеств Лиану официально представили бабушке Марине, и та полностью одобрила выбор внука. В этом не было ничего, кроме самого лучшего, конечно. Точнее, не было бы… если бы как-то вечером, проходя мимо кухни, Карен не услышал за дверью бабушкин голос:

– Я ведь говорила тебе, девочка моя, что это идеальный вариант.

Карен сделал было следующий шаг, но тут раздался еще один голос – на кухне с бабушкой была Лиана. Говорила она тихо, слов разобрать не получалось.

– Он ведь совершеннейший щенок, – заявила в ответ на ее реплику бабушка. – Славный, ужасно милый, как все щенки. И таким, похоже, уже и останется до самой старости. Я Карена ужасно люблю и присматриваю за ним в меру сил, но я не вечна, а о нем же непременно должен кто-то заботиться. Как о любом щенке. Следить, чтобы поел, чтобы в миске вода чистая была, чтобы всякую дрянь в рот не тащил, чтоб не лез туда, где может обжечься или упасть. Вовремя сказать «фу» или «прыгай». Я фигурально, конечно, выражаюсь. Но, чтобы щенок был здоров, весел и счастлив, рядом должен находиться хозяин, который все решает и отдает все нужные команды. У тебя отлично получается, девочка моя. Ни о чем не беспокойся…

Как же так? Ведь Лиана не имеет никакого отношения к семейству Кавоянов – их с бабушкой только-только познакомили, а по разговору получалось, что на самом деле все не так…

Впрочем, Карен тут же решил, что ему померещилось, что он просто чего-то недопонял.

Да и ерунда все это, конечно, мало ли, чего там женщины себе напридумывают и какие странные идеи рождаются в их шушуканье с глазу на глаз. Щенок, надо же! Он, взрослый успешный мужчина – щенок? Что за глупости. Но «глупости» были не слишком приятные, поэтому Карен предпочитал о случайно подслушанном разговоре не только не думать, вообще не вспоминать. В конце концов, умение выкидывать из головы неприятные мысли – не это ли залог по-настоящему счастливой жизни?

<< | >>
Источник: Олег Рой. Маскарад на семь персон. 2016

Еще по теме Дела давно минувших дней Под бабушкиным крылом:

  1. Элит-мастер-класс Рушеля Блаво на Филиппины, Камбоджу, Лаос, Бирму, Таиланд + места зарождения Тибета + китайский остров медитации) продолжительностью от 7 до 21 дней под руководством профессора Рушеля Блаво по следующей программе:
  2. Бабушкин подарок
  3. Трещины губ «Бабушкино» средство
  4. ГЛАВА II. НАРОДНЫЕ ПРИМЕТЫ И БАБУШКИНЫ СОВЕТЫ
  5. Не будьте приверженцем убеждений, в которые давно не верите. Освободитесь.
  6. М. Дж. Райн. В этом году я… Как изменить привычки, сдержать обещания или сделать то, о чем вы давно мечтали, 2013
  7. Природной адаптации живых организмов под окружающую среду не существует. Наблюдается их адаптация под требования и критерии Потока Жизни.
  8. СОРОК ДНЕЙ В ПУСТЫНЕ
  9. Правило трех дней
  10. Семь Дней Творения
  11. Десять дней фруктовой ди
  12. Выбор удачных дней
  13. Мои фигуры ударных дней
  14. День из дней
  15. Часть 1. Выбор удачных дней
  16. 7. Инквизиция наших дней
  17. Оплата дней болезни во время очередного отпуска.
  18. Татьяна Лебедь. Клеточная диета – стройность за 90 дней, 2016
  19. Правило трех дней применительно к вашим сотрудникам