P.S.

Когда они уселись в машину и мотор мягко заурчал, а из отопителя в ноги повеяло приятным теплом, Карен почему-то уставился в ветровое стекло, за которым не было ровным счетом ничего, кроме почти пустой ресторанной стоянки, и долго сидел, не трогаясь с места.

Алла молча ждала. Поторопить? Не поторопить? Впрочем, ей и самой было о чем подумать.

Потом, точно решившись на что-то, Карен вытащил мобильник и немного в него потыкал, бурча:

– Извилин у Громова много, и все как одна умные. Черт его знает… В конце концов, это ж легко проверить.

– Проверить? Что? – не сразу поняла Алла.

– Личность президента корпорации «НаноФарм» – не бог весть какая тайна, – сердито пояснил Карен. – Версия Кристины насчет того, что все это – спектакль, глупость, конечно, но все-таки… надо посмотреть, тот ли это Громов. Потому что… – Он оборвал себя на полуслове. – Но проверить действительно легко.

– Ты чего на ночь глядя трезвонишь? – недовольно раздалось из черной коробочки телефона после десятого гудка. Карен держал его на вытянутой руке – уж больно громко раздавались гудки.

– Привет, дружище! – радостно воскликнул Карен, прижимая телефон к уху, так что «ту сторону» Алла больше не слышала. – Ну извини, извини, я быстро. Ты всегда все мелочи знаешь, а у меня память на имена и даты никакая, не голова, а решето. Скажи мне быстренько, как нашего президента зовут? И я от тебя сразу отстану. Да не России, балда! Российского я и так знаю. Нашей корпорации… Громов Матвей Афанасьевич?.. Ага, спасибо… Он женат?.. Ольга Дмитриевна?.. А, точно-точно, как в «Евгении Онегине». Бывай! Супруге привет… Как Копылову по отчеству звали, не помнишь? – повернулся он к Алле. – Или это у Кристины надо спрашивать – все-таки сколько они в одной комнате жили. У тебя ее номера нету? Она-то точно должна помнить отчество бывшей соседки, – усмехнулся он, убирая мобильник в карман.

Алла высокомерно фыркнула:

– Вот уж прямо! Когда это прекрасную Кристину кто-то, кроме нее самой, интересовал. А Копылова действительно была Дмитриевна. То есть не была, это Копылова она была, а теперь, значит, Громова, а Дмитриевна так и есть… Тьфу, запуталась я! Кстати, этот, который начальника службы охраны при Громове изображал, ее Ольгой Дмитриевной назвал.

– Ну, значит, не изображал, а так и есть, – Карен покачал головой. – Забавно. Я-то думал, что это я… а это он…

– Ты чего мекаешь? – перебила его Алла. – Я… он… я не я и лошадь не моя?

– Да лошадь-то как раз моя, вот в чем главная печаль-то, – вздохнул Карен. – Я ж его, Громова, если честно, по сути кинул тогда с бизнесом. Еще и гордился, дурак, как ловко все обстряпал. А потом от бизнеса рожки да ножки остались… Нет, я не думаю, конечно, что это из-за него, только… черт его разберет, я уже вовсе ничего не пойму… А когда я в конечном итоге в «НаноФарм» пристроился, я знать не знал, что… Интересно, он меня теперь уволит?

– С какой стати? Раз уж он тебя на работу взял, с чего бы ему тебя сейчас увольнять? – рассудительно возразила Алла.

– На работу взял… – задумчиво повторил Карен. – Да он, может, и не был в курсе, что меня приняли. Компания-то немаленькая… И, представляешь, я еще ему… ну вот сейчас, пока сидели – я же ему помочь предлагал. Извинялся за ту давнюю историю… – Карен нервно, с натугой рассмеялся. – Нет, ты представляешь? Владельцу компании – я, один из его менеджеров, мелкая сошка, предлагал помочь с трудоустройством! То-то он, должно быть, мысленно хохотал…

– Да он, наверное, весь вечер… мысленно хохотал, – покачала головой Алла. – Всех нас умыл, ничего не скажешь. А Игорек-то, Игорек… Небось уесть побольнее хотел: вот тебе, бедный родственник, вкусненького с собой, чтоб было завтра что поесть, будешь мою доброту вспоминать. Как Громов ему эти судочки на голову не надел, удивляюсь – вот ведь терпение у мужика! Впрочем, он-то все равно еще круче отыгрался. По полной программе. А Кристина-то… вот уж кто сейчас локти кусает… – немного помолчав, она тронула его локоть. – Карен, что толку одно и то же перемалывать, из пустого в порожнее переливать? И так все ясно. Может, поедем уже? – Алла хмыкнула. – Или так тут и останемся? Нас занесет снегом, все будут думать, что это такая милая дизайнерская находка – гигантская фигура фламинго на фоне не менее гигантского сугроба. А весной местный швейцар обнаружит на месте растаявшей снежной кучи ржавый остов с двумя скелетами внутри…

– Не, – усмехнулся Карен, трогая машину с места. – Ты что, биологию забыла? Зима же, разложение замедляется, так что в скелеты мы с тобой превратиться не успели бы, – усмехнулся он: немудрящая и не слишком аппетитная шутка почему-то сразу подняла настроение. Молодец, Алка, повеселила. – Тебе куда рулить-то, коллега?

– Черт его знает! – Алла неожиданно засмеялась – коротко и зло. – Думаешь, это настоящие серьги?

– В каком смысле? – Карен опешил от неожиданного вопроса. – Серьги как серьги. По-моему, красивые. Тебе идут.

– Истинно мужской взгляд, – хмыкнула Алла. – Красивые, идут… Думаешь, там камни? Стекляшки. Там даже не золото, так, какая-то позолоченная дрянь. Дешевка. Даже крошечного бриллиантика не могу себе позволить. Сплошная фальшивка. А ты говоришь – куда рулить. Кажется, я всю жизнь рулила куда-то не туда…

* * *

Стас пялился в окно такси так сосредоточенно, словно там, в снежной, едва пробиваемой городскими огнями круговерти, скрывалось что-то интересное. Хотя ничего там не было, сплошная мутная тьма. Интересное было в мыслях. Интересное и не слишком приятное – такое же мутное, как мгла за окном машины…

Но ведь Громов не знал ничего, не мог знать!

– Шеф, – он тронул шофера за плечо. – Давай сейчас влево прими, мне еще в одно место заехать нужно, – и назвал водителю адрес Серого.

Может, тот уже и не живет там. Мог вообще за эти годы помереть. Мало ли. В драке какой-нибудь или паленой водкой траванулся. Но телефона Стас не помнил, только адрес, и тот – визуально.

Ну да, правильно. Вот за этой аркой… да, вот и тот самый дом. Все-таки на память можно пока не жаловаться. Нужный подъезд, как, впрочем, и его соседи, ощетинился кнопками кодового замка на массивной железной двери. Стас потыкал в самые блестящие, замок пропиликал что-то дружелюбное и мигнул зеленым глазком – добро пожаловать.

Дверью, впрочем, преображение подъезда, в общем, и ограничивалось. Воняло кошками и деревенским сортиром. Да уж. Сколько железных дверей ни ставь, а наш алкаш найдет, где нужду справить. И хорошо, если только малую. Стас постарался дышать через раз – от густого туалетного «аромата» першило в горле. Стены изобиловали все теми же «козлами» и «собаками женского пола», только имена при эпитетах вроде бы поменялись. Перила шатались, а стены, как и в прежние времена, выглядели такими ободранными, будто их ни разу не ремонтировали с момента постройки дома. Может, и в самом деле не ремонтировали? А может, жильцы такие… удалые, что следы ремонта исчезают через неделю после оного… Если тут хотя бы половина таких, как Серый… Так… Какой этаж? Да, четвертый. И направо…

Серый был жив. И даже не особенно изменился – так, обрюзг слегка.

Радости от визита старого знакомого он явно не испытывал.

– Ты че? Я… это… чистый я… Так что… если… короче, если надо че, еще кого ищи, я не при делах. А че когда-то было, так было и прошло.

– Вот и славно, – ласково утешил его Стас. – Мне как раз про «было и прошло» потолковать надо бы.

– Ну… говори… – буркнул Серый, не приглашая войти и вообще не трогаясь с места.

Стас слегка отодвинул его и шагнул в прихожую. Рассиживаться да чаи распивать он не собирался, конечно, но не на лестничной же площадке «те» дела обсуждать!

– Ты чё… эта… ты, эта… куда… – забормотал Серый.

На Стаса отчетливо пахнуло свежим перегаром, положенным на «старые дрожжи». Бр-р, гадость.

– Я никуда, – сухо сообщил он, прикрывая за своей спиной хлипкую дверь. – Ты скажи мне, друг дорогой, какие бумаги ты мне тогда принес?

– Чё?! – Серый наморщил лоб, изобразив тяжелый мыслительный процесс. – Какие бумаги?.. А!.. Какие показали, такие и принес, чё ты сразу пихаешься?

– Показали? – опешив, переспросил Стас.

Хотя чего там – опешив. Он ведь чего-то подобного и ожидал, начиная с момента явления «Майбаха».

Тогда казалось, что все придумано удачно!

А на деле – полный пшик. Кое в чем так еще и похуже.

Подстраивая ограбление лаборатории, Стас искренне радовался удачному стечению обстоятельств и совсем не чувствовал угрызений совести. Ну да, обул лоха, но ведь лохов учить надо, разве нет? Если кто-то такой доверчивый лопух, грех не попользоваться его лопушистостью, вперед умнее станет. Ну или не станет, это уж собственные проблемы наивных лопухов. Тем более Громов, хоть и лопух, а головастый, он себе еще всяких результатов… наэкспериментирует. А Стасу откуда взять? В своих научных талантах он никогда не обольщался, понимая, что в фармакологии ноль без палочки и всегда таким будет. Да и не только в фармакологии. Так уж природа распорядилась, выдав Стасу мозги исключительно практического свойства.

Так он оправдывал свой, если смотреть с точки зрения общепринятой морали, не слишком благородный план. Если лох позволяет за свой счет поживиться, Стас-то чем виноват? Не он, так другой. А зачем отдавать другому то, что можно взять себе? Раз уж такой наивный лопух подвернулся.

Потом и оправдываться перестал. Оказалось, что Громов – еще больший лох, нежели Стас полагал. Все результаты громовских исследований, все протоколы, выглядевшие такими обнадеживающе перспективными, оказались, мягко говоря, преувеличениями.

Впрочем, получая кипу очередных претензий от очередного партнера, заказчика или покупателя, которым он впарил очередную «переспективу», Стас на Громова не так уж и злился. Ну да, Громов запудрил ему мозг своими вечными восторгами: ах, выдающиеся результаты, ах, перспектива исследований! Но с Моти какой спрос, он – червь лабораторный. Витая в высокоученых эмпиреях, преувеличил успешность экспериментов или перспективность выбранного направления, не важно. Вполне может быть, что он искренне верил в эту самую «переспективность»… Но он-то, Стас, повелся на громовские восторги! Надо ж было сообразить: упертый «исследователь» чего хочешь наговорит, от своих пробирок надышавшись. А Стас не сообразил, купился на ахи и охи этого восторженного олуха. Ну и… сам виноват, что пролетел.

Это тогда он так думал – сам виноват, не учел, не предусмотрел, недооценил.

Но сейчас… Сейчас было ясно, что действительно – недооценил он тогда Громова.

Серый произнес роковое слово – «показали». Стас, договариваясь об инсценировке ограбления, ничего этим двум дятлам (мысленно он их никак иначе и не называл), естественно, не показывал – не та публика, которую можно привести в лабораторию. Объяснял, что и откуда брать, что называется, на пальцах. А этот говорит – «показали».

– Ну да, – «этот» как-то оживился. – В бумажках ваших черт ногу сломит, я откуда знаю.

– Кто тебе показал, какие бумаги выносить? – уточнил Стас совершенно спокойно, хотя на самом деле ему хотелось шандарахнуть Серого по «кумполу». За тупость. Ну и себя заодно.

– Дык приятель твой, он там как дома в этой вашей лабы… лабатории, – слово оказалось слишком трудным для пропитанных алкоголем мозгов. – Мы с Косым как раз подходили, а он там… это… закрывал, что ли. Или, наоборот, открывал. Мы сперва-то труханули, а он ниче так чувак оказался, сам все показал, где чего…

Стас вытащил телефон. Не зря он в ресторане щелкнул несколько раз всю честную компанию – как хорошо сидим, приятно вспомнить.

Да уж, приятнее некуда.

– Этот… чувак? – найдя снимок, где Громов был виден лучше всего, Стас ткнул аппарат чуть не в нос Серому.

– Ну! – еще больше оживился тот. – А че тогда? Если сам знаешь, че меня-то? Нашел крайнего…

– Сиди уж, крайний, – буркнул Стас, закрывая за собой дверь квартиры Серого.

Ну, Громов, ну, хитрец! Обыграл как маленького!

Послушно пошел с ним на встречу выпускников, а стоило Стасу потерять бдительность после первой пары бокалов, тут же смылся. И помчался в лабораторию – может, и вправду в своих чашках Петри что-то проверить хотел. И столкнулся нос к носу с Серым и Косым!

И ведь не испугался – а Стас-то всю жизнь Мотю тюфяком-«ботаником» считал. А он, оказывается – орел-герой. Моментально все сообразил, все расчухал… и все развернул в свою пользу. Подсунул горе-грабителям те серии, которые сам же отбраковал. В экспериментальной работе обычное дело: то, что вчера выглядело заявкой на Нобелевку, завтра летит в корзину. Вот он мне эту «корзину», думал Стас, и вывалил: на тебе, боже, что нам негоже. Точнехонько рассчитал, что не стану я экспериментальную базу проверять, а если бы и стал, не те у меня мозги, чтоб золотую жилу от мусорной корзины отличить. А золотую-то жилу Громов себе оставил – у его «НаноФарма» одних патентов на миллионы…

Ай да Громов, ай да… как там Александр Сергеевич Пушкин себя хвалил? А у него, у Стаса, из-за тебя вся жизнь под хвост! Тьфу!

* * *

Возле старенькой «Мазды» – при разводе они поделили по-честному: Кристине квартиру, ему машину – торчал какой-то мужик. Или парень, что ли? В темноте да в зимней одежде и не поймешь, кто перед тобой. Чего он тут ошивается? Впрочем, подумал Игорь, ресторанная стоянка наверняка под камерами слежения, охрана в шаговой доступности, вряд ли у кого-то хватит дури, считай, у всех на глазах грабеж устраивать.

Он ткнул в брелок, «Мазда» подмигнула фарами – открыто, мол.

Но мужик в коротком черном пальто застыл возле водительской двери, не давая сесть в машину.

– Тебе чего, мужик? – довольно миролюбиво поинтересовался Игорь. Ох, с каким удовольствием он отшвырнул бы неожиданную помеху! Но даже плещущийся в мозгах коньяк не мешал заметить, что незнакомец крупнее и… собраннее, что ли. Чувствовался бойцовский опыт. Такого, пожалуй, отшвырнешь… – Тебе чего, мужик? – повторил он. – Пусти, ты мне в машину сесть мешаешь.

– Неразумно садиться за руль после такого количества выпитого, – бесстрастно, как робот, сообщил тот.

– А ты считал, сколько я выпил? – возмутился Игорь. – Под столом, что ли, сидел? И вообще, какое твое дело?

Тот не отвечал, но и открыть дверь машины не давал.

Сквозь туманящий голову Игоря хмель проступало что-то вроде удивления. Что вообще происходит?

– Ты кто вообще? – тупо спросил он.

– Вообще я водитель, – вежливо сообщил «робот». – Матвей Афанасьевич распорядился помочь добраться…

– Ах Матвей Афанасьевич! – окончательно взъярился Игорь. – Узнаю Громова! Никогда ничего не упустит, обо всем-то он подумает… позаботится…

И он со всего маху саданул ботинком по колесу.

На секунду стало как будто легче. Подступившее к горлу бешенство прошептало, прошипело, прорычало: хор-рош-шо, мне нр-равитс-ся, вс-с-се пр-равильно…

«Робот» стоял подле с безразличным выражением лица – как и полагается роботу.

А Игорь внезапно как будто с ума сошел. Он все пинал и пинал то по бамперу, то по колесам, то по подвернувшемуся крылу, хотя понимал, что вымещать злость на безмозглой железке – глупо, тем более что железка – собственная. Просто не мог остановиться, хотя заранее знал, что на ремонт машины придется «скрести по сусекам» – съемные квартиры и деньги «на воспитание детей» съедали его зарплату почти целиком. Вроде и зарплата приличная, а поди ж ты, ни на что не хватает. Нет, надо все-таки Кристине ультиматум поставить и разменять квартиру. Да и «на детей» вполне можно и не давать, девчонки-то не с ней живут, а у его родителей, а старшая и вовсе куда-то съезжать собралась. Вот и нечего бывшей супруге, хватит, поживилась за его счет! Игорь уже забыл, как, собираясь на вечер, планировал сделать все от него зависящее для, так сказать, воссоединения семьи. Ну то есть не то чтобы забыл, но сейчас ему уже совсем не хотелось возвращать Кристину. С чего это ему вообще в голову взбрело? Какого черта ему вздумалось, что он хочет вернуть эту надменную куклу? Правда, чертовски красивую куклу, надо сказать… Но все равно – какого черта?! Зачем, если уж на то пошло, он вообще затеял этот идиотский вечер сентиментальных воспоминаний? Сентиментальность – не его амплуа. Он ведь всегда был очень практичным мальчиком, какая вожжа ему вдруг под хвост попала? Еще и на банкет этот разорился, павлин чертов, пыль в глаза хотел пустить! А там счетец набежал – мама не горюй!

Тут Игорь вспомнил, что ресторанный счет из расходов можно вычесть – добренький Громов оплатил… А, чтоб его!

И он с новым остервенением принялся лупить ни в чем не повинную машину.

* * *

За окном «Майбаха» стремительно летели белые хлопья, за ними едва виднелись очень черные на фоне снежного неба голые перелески, кое-где перемежавшиеся зеленью придорожных сосен – тоже очень темной.

– Ну как, получил удовлетворение? – шепнула Ольга.

– Забавно, – протянул Матвей. – Оказывается, весь этот маскарад нужен был только для того, чтобы вдруг обнаружить, насколько мне все равно. В интернете есть поговорка: где я? кто все эти люди?

– Угу, Лизавета эту фразу регулярно повторяет.

– Вот я сидел там за столом, смотрел и примерно так и думал: «Где я? Кто все эти люди? За каким лешим они мне сдались?» Смешно. Хотя нет. Даже не смешно. Неинтересно… Ну, кроме тебя, конечно. Кстати… Ты где эти сапоги откопала? – в его голосе смешивались недоумение и восхищение. – Очень впечатляюще. Такое сказочное барахло – хоть в музее выставляй.

– Барахло! – фыркнула Ольга куда-то в его воротник. – Мужчины никогда ничего не замечают. Это ж те самые сапоги, которые я носила, когда… Ну когда ты меня у рынка перехватил. И пальто…

– Ну пальто я не видел. Ты ж без него сидела, а после его Никита забрал… А сапоги не помню, конечно. Я и не думал, что все это сохранилось.

– На память берегла, – тихо отозвалась Ольга. – Ты лучше скажи, откуда ты эдакий костюмчик добыл?

– Откуда-откуда, у родителей в шкафу нашел. Тоже, кстати, знаменитая вещь, мама мне его купила, когда я Кристине собирался предложение делать. Я его и надевал-то всего один раз, даже и не думал, что он цел, копался в шкафу, выбирая, что пообтерханнее, чтоб достоверно лохом-неудачником выглядеть, гляжу – висит красавец… Но твой костюмчик да вместе с сапогами измызганными – это тоже нечто…

– Степан, когда меня во всем этом увидел, чуть в обморок не упал, думал, я повариху раздела. Хотя что б он понимал, повариха у нас гораздо приличнее одевается. Он все порывался меня к самому ресторану довезти – непорядок, мол, вдруг привяжется кто. А я ему: кому в голову придет привязываться к тетке в таком затрапезе? И конечно, надо было хоть квартал под снегом пройти, а то явилась бы такая – сапоги старые, но сухие, значит, на машине ехала. Недостоверно, как ты обычно говоришь.

– Умница! – Матвей с чувством чмокнул жену в висок. – А насчет «в обморок» это ты зря. Степан – кремень. Ты смотри, как справился. Даже звонок на ресепшен изобразил, якобы нас разыскивал. Для достоверности. Я свой-то телефон в кармане включенным оставил, чтоб он слышал все, что там происходило. Но, правду говоря, опасался, какой момент он выберет для появления. А он на миллион баллов отработал.

– Ну да, – Ольга хихикнула. – Когда этот официант явился… я думала, ты этими мисочками Игорьку в физиономию залепишь. По крайней мере, на собственной твоей физиономии именно это было написано.

– Мисочки… – повторил Матвей. – Мисочки и бутылочки… Помнишь, как я с Лизаветой познакомился? – Он улыбнулся.

В теплой темноте автомобильного салона было не видно, но Ольга знала, что он улыбается. История знакомства Матвея с Лизаветой стала уже практически семейным преданием. Оля тоже улыбнулась.

Тогда-то ей было совсем не до улыбок. Скверно ей тогда приходилось, чего уж там. «Самый лучший в мире начальник» не вернулся из очередного похода: нырял за экипажем налетевшей на топляк байдарки и – не выплыл. Топляком ли по голове приложило, или сердце ныряний в ледяной воде не выдержало – бог весть. Тело выбросило на отмель ниже по течению двое суток спустя. Страшно изломанное, как будто река долго грызла его каменными своими зубами и вот – выплюнула за ненадобностью.

Только лицо почему-то осталось совсем нетронутым. Чистое, с едва заметной мальчишеской улыбкой на синеватых губах, оно выглядывало из обступивших гроб цветочных завалов, и Ольге казалось: все неправда, он просто притворяется, сейчас приоткроет один глаз – хитро, точно подмигивая – ты что, Лешико, неужели поверила, с ума, что ли, сошла?

Она ждала этого, пока гроб не скрылся в жерле кремационной печи…

Он называл ее «Лешико», с ударением на последнем слоге – что-то среднее между «Сулико» и «Олюшкой». Никто больше так ее не называл. И не назовет.

Пришлось поверить. И это не означало – сойти с ума. Дикость какая-то.

Небо рухнуло.

«Если небо не падало, значит, этого не было», – нередко повторял он, утверждая, что это изречение какого-то древнего восточного философа. Ольга не помнила, что за философ – с каким-то смешным именем, впрочем, у них у всех имена смешные – главное, что это было чистой правдой. Небо сыпалось на них крупными сверкающими звездами. Сыпалось и сыпалось, а звезды все не кончались, небо все падало и падало…

И вот – упало.

И жизнь – кончилась.

Что-то происходило вокруг, но – как будто за стеклянной стенкой: видишь, как шевелятся губы, а ничего не слышно. Чтобы услышать, надо выйти за эту стенку, к тем, кто там двигается, разговаривает, смеется – живет. Но это было совершенно невозможно. Не осталось сил выйти, да что там – даже двигаться, разговаривать… Жить.

Может, Ольга легла бы на диванчик, свернулась калачиком, да так и умерла бы тихонечко.

Но от «самого лучшего в мире начальника» ей осталась Лизавета. Девочку нужно было одевать, водить в детский сад – да просто кормить! Значит, приходилось лезть в холодильник, долго смотреть на его содержимое, в тягостных попытках придумать ужин – это ей-то, которая всегда была мастерицей «варить суп из топора»! Нужно было ходить на работу, потому что продукты в холодильнике сами собой почему-то не появлялись, просить соседку привести из слишком рано закрывавшегося садика Лизавету, разогреть ей ужин – при всей удивительно ранней самостоятельности включать плиту Лизавете не позволялось.

И Ольга двигалась, залезала в автобус, что-то делала на рабочем месте, возилась на кухне, заходила в магазины и на рынки – на рынках было подешевле. Кажется, именно на рынке она как-то столкнулась с Громовым. Он ее тогда до дома проводил. Сумки, что ли, тяжелые были? Сейчас уж и не вспомнить.

Потом позвонил, встретил после работы, а там еще раз. После этих встреч и разговоров жить становилось не то что бы легче, но – вообще возможно. Дышать, двигаться, разговаривать, передавать «за проезд», выбирать капустный вилок…

Впрочем, сам Громов все больше молчал. Просто присутствовал. Просто шел или сидел рядом – и слушал, иногда накрывая ее пальцы своей худой, в неистребимых пятнах от реактивов, рукой. И отпускало, становилось легче…

Если Громов что-то и говорил, то лишь что-нибудь обыденное, вроде «стой, красный» (если они куда-то шли) или «сколько сахару?» (если удавалось затащить ее, замерзшую, в кафе). Впрочем, про сахар он спросил всего однажды – сразу запомнил, что одну ложку.

Однажды они засиделись так, что Ольга за разговором даже о времени забыла. Потом вдруг опомнилась, взглянула на часы – не понимая, что они показывают, – дикими остановившимися глазами…

Громов моментально поймал ей такси, усадил на заднее сиденье и почему-то залез рядом.

Всю дорогу Ольга стискивала кулачки и шептала «быстрей, быстрей», а он молчал, только гладил иногда побелевшие от усилия тонкие костяшки ее сведенных пальцев.

В квартире стояла мертвая тишина. Только откуда-то справа доносилось журчание.

Ольга, как была – в пальто, шапке и сапогах, – пролетела коридорчик, распахнула дверь в ванную… и едва не задохнулась.

Стиральная машинка была тесно уставлена всевозможными флаконами, мисочками, баночками – шампунь соседствовал с уксусом, солонка с лаком для ногтей. В центре возвышалась бутылка подсолнечного масла.

В ванне, посреди присыпанных чем-то сугробов разноцветной пены плавала старая резиновая клизма и две обувные щетки. Окруженная веером брызг тугая струя била в почти полную раковину, в которой тоже что-то плавало. Кажется, кругляши от старой пирамидки…

Над всем этим великолепием плыли густые волны невероятных, неподходящих, невозможных ароматов, от смеси которых щипало в носу и свербело в горле.

На полу – Ольга скосила глаза – стояли лужи, но в целом было сухо. Хотя стоявшие посреди этого безобразия ноги торчали из резиновых сапог на десять размеров больше, чем надо.

– Лизавета, что это…

– Ой, мам, привет! Я сейчас… – Она сосредоточенно продолжала переливать что-то из темного флакончика (кажется, лет сто назад в нем размещались витаминные драже… не они ли усеивают пену в ванной?) в крохотную кукольную мисочку.

Ольга сглотнула и довольно спокойно повторила:

– Что это вообще…

– Лаборатория, – ответила дочь несколько удивленным тоном.

Примерно как если бы Ольга спросила: «Что растет на яблоне?» Ответ: «Яблоки», – звучал бы с той же «сама не видишь, что ли» интонацией.

Из-за спины раздались сдавленный смешок и негромкая реплика:

– Научная смена подрастает…

И тут каблук Ольгиного сапога поехал по мокрому полу, и она с размаху уселась на устилавший коридор веселенький полосатый коврик. Больно, впрочем, не было, все-таки пальто толстое, зимнее. Было скорее… смешно.

Ольга сидела на полу возле распахнутой двери ванной комнаты, из которой струились «лабораторные» ароматы – и хохотала. В голос, взахлеб, со стонами и придыханиями – как другие рыдают. Сама она не плакала почти никогда, а с тех пор, как рухнуло ее небо и закончилась ее жизнь, и вовсе не проронила ни слезинки. Внутри был только пепел – откуда там взяться слезам.

Но сейчас они текли по щекам – бежали наперегонки, и почему-то их оказалось очень много. Ольга слизывала их с губы – солоно – и продолжала хохотать. Напротив смеялся Громов – сперва осторожно, точно испуганно, потом громче, задорнее…

Потом он принес Ольге воды – она стучала зубами по стакану и пыталась выговорить:

– Лба… лаб-б-ба… лаб-б-брат-т-трия…

Дочь глядела на все это с некоторым высокомерным изумлением: ну, лаборатория, что смешного?

Сейчас Лизавета жила по большей части в Ольгиной квартире – в той самой, где когда-то устроила «лабораторию». Оттуда оказалось ближе до университета. В особняке, что Матвей отстроил километрах в двадцати за Кольцевой, подальше от выхлопных газов, безраздельно царила трехлетняя Глаша, которую обожали все – начиная от ее собственной няньки и заканчивая приходящим садовником.

Матвей покрепче притянул Ольгу к себе, шепнул прямо в ухо:

– Представь, сейчас приедем, а там – «лаборатория»!

Она засмеялась – тихонько, едва слышно.

За темными стеклами летели крупные, очень белые, как будто светящиеся в темноте хлопья.

– Какой снег… – мечтательно прошептала она. – Как будто над всей землей – снег. Летим сквозь него, как в космосе…

– А поехали завтра с дальней горки кататься? – радостно предложил Матвей. – К утру метель точно закончится, катанье будет сказочное. По свежему-то снежку… И Лизавету прихватим, чего ей в городе торчать?

– Да она, небось, еще после сессии отсыпается, – не особенно уверенно возразила Ольга. – У нее последний экзамен «автоматом» вышел, так что она уже отстрелялась, раньше всех своих. Довольная, как слон. Сказала – неделю теперь просплю.

– Вот пусть на воле и отсыпается, – строго заявил Матвей. – После погулять-то самый сон. Сейчас позвоню, скажу, чтоб глазки немножко приоткрыла, Степан за ней кого-нибудь отправит, в машине может снова засыпать, в дом ее и на руках занесут.

– Тиран и деспот, – весело вздохнула Ольга. – Мой муж – тиран и деспот.

– Да, я такой, – важно подтвердил Матвей и завозился, добывая из глубин кармана телефон.

Ольга, уютно привалившись к плечу мужа, тихонько мурлыкала под нос немудрящую песенку.

Снег идет – и все в смятенье,

Все пускается в полет –

Черной лестницы ступени,

Перекрестка поворот…

Снег идет, снег идет –

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит наземь небосвод…

Снег идет, снег идет…

<< |
Источник: Олег Рой. Маскарад на семь персон. 2016

Еще по теме P.S.:

  1. И. К. Беляевский. Коммерческая деятельность, 2008
  2. Введение
  3. Коммерческая деятельность в бизнесе
  4. Понятие и сущность коммерции и коммерческой деятельности
  5. Продавцы и покупатели на рынке товаров
  6. Маркетинг в коммерческой деятельности
  7. Торговля как коммерческий процесс
  8. Роль научно-технического прогресса в коммерции
  9. Социальные аспекты коммерции
  10. Организация хозяйственных и договорных связей в коммерческой деятельности
  11. Понятие хозяйственных связей в коммерческой деятельности
  12. Понятие договора (контракта) и его роль в коммерческих отношениях
  13. Процесс заключения договора: этапы и оформление
  14. Поиск партнера в процессе заключения сделки
  15. Основные экономические и финансовые категории и показатели коммерции
  16. Понятие и формы коммерческого капитала
  17. Финансы в коммерческой деятельности
  18. Оборот товаров, товарные запасы и товарооборачиваемость. Понятие и виды товара
  19. Товарооборот как форма продажи товара покупателю